Текст книги "Наследие графского рода (СИ)"
Автор книги: Таисия Тишь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
28. Петроградский метроном
Петроград встретил Володю мокрой снежной крупой и запахом гари. Город казался огромным, тяжело дышащим зверем, который перемалывал слабых.
Первым делом в больницу. Не домой, не к Сергею. Две недели отпуска, выбитые с боем при устройстве на работу, истекли вчера.
В приёмном покое Мариинской пахло карболкой, мокрой шерстью и застарелым страданием. Володя протиснулся сквозь очередь: серые, кашляющие тени на кушетках. Он шёл, автоматически отмечая: вот туберкулёзник, вот сыпной, а вон того, с землистым лицом, уже поздно смотреть. «Сортировка» была привычкой, въевшейся в подкорку за годы войны.
Он чувствовал себя здесь чужим. В этом здании мужчина знал только кабинет главврача Заславского, где две недели назад подписывал бумаги, и каморку кадровички. Лица персонала сливались в белые пятна.
У стойки регистрации стояла сестра. Невысокая, миниатюрная, в скромном сером платье под белым фартуком. Стояла спиной, что-то вписывая в журнал. Движения её рук были плавными, текучими.
– Сестра, – окликнул он, опираясь на стойку длинными пальцами. – Заведующий у себя? Спрашивал Ершова?
Она подняла голову, и Володя на секунду забыл про вопрос.
У неё было лицо, которое не ожидаешь увидеть здесь, среди грязи и тифа. Спокойное, с тонкими, строгими чертами, но с очень живыми, тёплыми глазами чайного цвета. Усталыми, но ясными. Из-под косынки выбилась одна непокорная тёмная прядь, коснувшись щеки. Ему вдруг захотелось протянуть руку и заправить эту прядь обратно. Желание было настолько неуместным и острым, что он смутился.
Сестра посмотрела на него снизу вверх. Её взгляд скользнул по его лицу, отметил глубокие, жёсткие складки у рта, что появляются не от смеха, а от стиснутых зубов, зацепился за зелёные глаза, в которых секунду назад стояла та же смертельная усталость, что и у неё самой. Сейчас он выглядел немного растерянным, и почему-то девушке пришла какая-то абсурдная каламбурная мысль, что он растерян от чувства собственной растерянности.
А потом она посмотрела на его руки. На его пальцы, чистые, нервные, хирургические. В её глазах мелькнул профессиональный интерес. Как у музыканта, увидевшего скрипку Страдивари в руках бродяги.
– Владимир Сергеевич? – уточнила сестра. Голос был спокойный, без звонких нот. – Вы вернулись.
– Вернулся. Так спрашивал?
– Спрашивал. «Рвал и метал», – она говорила ровно, словно ставила диагноз. Кричал, что отдаст вас под трибунал за прогул. Вы ведь так и не вышли на первую смену.
Володя криво усмехнулся, пряча смущение за цинизмом.
– Значит, увольнение? Даже не начав?
– Нет, – девушка покачала головой. Ни один волосок не выбился из туго собранного пучка, кроме той самой пряди. – Я сказала Заславскому, что перехватила вас на входе и отправила на срочный вызов. В тифозные бараки на Обводном. Сортировка и первичная обработка. Вписала вас в журнал вчерашним числом.
Мужчина замер. Ложь была идеальной. В тифозные бараки никто из начальства проверять не сунется, потому что жить хочется всем.
– Вы… – он нахмурился, пытаясь понять подвох. – Вы меня даже не знаете. Я здесь никого не знаю. Зачем вам это?
Она закрыла журнал. Положила ладонь на обложку уверенным, хозяйским жестом.
– Я Ольга Николаевна Камышова. Старшая сестра. Я видела ваше личное дело, Владимир Сергеевич. Там написано: «ВМА, полевая хирургия, опыт полостных операций в полевых условиях». – Сестра посмотрела ему прямо в зрачки. В этом взгляде не было кокетства, только сухая логика выживания. – Сегодня ночью приходит санитарный состав из Поволжья. «Разгрузка» провинциальных госпиталей. Гнойная хирургия, остеомиелиты, реампутации. Везут тех, от кого там отказались. Мне нужен врач, который умеет работать с запущенными случаями, Владимир Сергеевич. Мне нужны ваши руки. А не вакантное место в штатном расписании.
«Ваши руки, как Заславский сказал», – вспомнились Володе слова профессора.
Он молчал пару секунд, чувствуя странное, давно забытое ощущение: его поняли без слов. С ним говорили на его языке – языке целесообразности и долга. Она оценила его как боевую единицу. И именно это вызвало у него ответный отклик уважения. Володя увидел в ней равную. В этом чужом, холодном здании он нашёл точку опоры.
– Спасибо, Ольга Николаевна, – он кивнул. – Я отработаю.
– Отработаете, – просто согласилась сестра. – Смена через час. Заславский уехал в губздрав, вернётся к вечеру. У вас есть время поесть и умыться. Вы выглядите… – она на секунду замялась, подбирая слово, – …как человек, который проехал через чистилище.
– Час. – Володя глянул на настенные часы. – Ольга Николаевна… мне нужно уйти. Прямо сейчас. На сорок минут.
Она не возмутилась, не стала читать нотации. Только чуть прищурила свои светло-карие глаза.
– Владимир Сергеевич, вы ходите по лезвию. Вы ещё халат не надели, а уже уходите.
– Это вопрос жизни, – он подался вперёд. – Не моей. Ребёнка. Мне нужно встретиться с человеком, чтобы закрыть одну грязную историю. Я успею к эшелону. Слово офицера.
Володя осёкся. «Слово офицера» в 1922 году говорить было не принято. Но она поняла правильно. Он почему-то понял: «фронтовая», видит насквозь.
– Сорок минут, – отчеканила Ольга. – Идите через чёрный ход, там ключ у истопника, скажете, что от меня.
Она уже отвернулась, возвращаясь к работе, но вдруг добавила, глядя в бумаги:
– И, доктор… берегите руки. Они сегодня понадобятся.
Выходя в сырой двор, Володя чувствовал спиной её взгляд, «всевидящий», как прожектор. Но этот взгляд грел, рождая давно забытое ощущение тыла. Он был нежданный, надёжный и… правильный.
29. Чайная
Сергея он нашёл в чайной на Лиговке. Тот сидел в углу, мрачный, как туча, и крутил в пальцах папиросу, но не прикуривал.
– Опаздываешь, – буркнул он, не поднимая глаз.
– Служба, – отрезал Володя, падая на стул. Перед глазами всё ещё стоял спокойный взгляд чайных глаз той медсестры и эта выбившаяся прядь. – У меня сорок минут, Серёж. Потом – к столу. Говори быстро.
Сергей пододвинул к нему телеграфную ленту, испещрённую точками и тире.
– Елизавета начала охоту. Опека в деревне уже была, сегодня утром.
Володя вскинулся.
– Юра отбился, но это пока, – он наклонился через стол, понизив голос. – Похоже, Берг собирает компромат на тётку, у него что-то есть, Володь. Завтра Анна приезжает к нему в контору. Если эти бумаги попадут к ней раньше, чем к нам, то Юру раздавят. Если Анна, как вдова опекуна, подпишет Бергу отказные бумаги, на опеку смогут претендовать ближайшие родственники: ты, Юра и, возможно, Лиза. И победит тот, кто больше заплатит.
– А как же Мари?
– Она не оформила статус как надо. И если приходит опека, там уже такая характеристика… поверь, бесполезно, – покачал головой Сергей.
– Я могу отпроситься. – Володя сжал край стола, мгновенно забыв об усталости. – Меня должны понять, если я…
– Нет, – жёстко перебил Сергей. – Ты едешь обратно.
– Но ты один не…
– Именно потому, что я один, всё и получится. – Сергей наконец чиркнул спичкой, осветив усталое, жёсткое лицо. – Берг – трус, но хитрый. С тобой мне пришлось бы играть в интеллигентные игры, мерить ему пульс и подавать стакан воды. А без свидетелей я объясню ему ситуацию на другом языке. На том, который он понимает лучше всего. Страх.
Володя уже вставал, застёгивая шинель, но вдруг замер.
– Не только страх, Серёжа. – Володя наклонился к самому уху чекиста. – Есть кое-что важное: Берг много лет любил Анну и, полагаю, до сих пор неравнодушен к ней. В этом может быть всё: и его вина, и его беда, и его смысл. Он переживает за неё, это было видно по реакциям. Мы давили его сразу по двум фронтам: и угрозой новой власти за махинации по сопротивлению национализации, и Анной. Даже не знаю, что подействовало сильнее. И сдаётся мне, если бы не вопрос Анны, этот хитрый старик не сдал бы бастион, несмотря ни на какие риски. – Он помолчал, вспоминая ту сцену в кабинете. – Он забрал её фото из архива, прежде чем нам передать. В какой-то момент я даже хотел ему посочувствовать. Но знаешь, что... – В его голосе прорезался металл. – Используй всё, что можешь. Он ради своих мотивов губит жизни, без оглядки. Даже ребёнка. Так что любые методы хороши. И если с этим надо помочь, подумай. Я готов и поприсутствовать, и поучаствовать.
Сергей медленно кивнул, туша папиросу.
– Понял тебя. Значит, у Ахиллеса есть пята. «Рыцарь» боится уронить лицо перед дамой сердца... Спасибо, доктор. Я справлюсь сам, тебе пора людей штопать, пациенты ждут.
Володя кивнул. Уже у самого выхода он обернулся, и жёсткость с его лица сошла, уступив место тревоге:
– Кстати... а что там по Петру?
Сергей помолчал, разглаживая на столе телеграфную ленту.
– Есть одна запись. В сводках санитарных поездов, уходивших на Север в девятнадцатом. Тифозные бараки, там половина была без документов, но этот записан чётко.
Он вытащил из кармана сложенный листок и пододвинул другу. Там была обведена одна строка.
– «Ершов Пётр Юрьевич».
Володя застыл, глядя на бумагу.
– Почему отчеством числится Юрьевич, а фамилией Ершов? – Он поднял растерянный взгляд на Сергея. – Это же... мы. Это моя фамилия, Мари... Он же Безруков. При чём тут мы?
– А ты подумай, – тихо, но жёстко сказал тот. – На кого он мог рассчитывать и надеяться? Такие имя, фамилия и отчество стали бы зацепкой и для Анны, и для Юры, согласись?
Сергей постучал пальцем по строке:
– Юра, не секрет ведь, любит Ершову, его лучший друг – Ершов. И подсказка для Юры. Всё очень логично. И ещё: реальных Ершовых Петров Юрьевичей соответствующего возраста я не нашёл, ни в Петрограде, ни в пункте отправления. Нет гарантий, что это не совпадение, конечно, но уж больно похоже на маячок. Такой, что специально поставили для конкретного человека. Да и попалось мне уж больно просто, всего лишь местные журналы отправок с последнего места дислокации полистать. Многие ведь бежали, прятались.
– Маячок... – выдохнул Володя. – Господи, мальчишка. Кстати, не знаю, важно ли это, но Мари вспомнила, что Петя был у отца в 1916, и они жёстко повздорили насчёт Мари. Александр угрожал ему, что, если тот не принимает правила игры, из игры его выкинут.
– Даже так… Собственно, так и получилось. Осталось только выяснить, куда именно его выкинули.
– А куда на Север его тогда увезли? – уточнил Володя.
– В списке только станция выгрузки, Петрозаводск. Дальше след теряется. Но взрослый человек, даже больной, требует расходов. Если Александр знал, где он, и прятал его, то он платил. – Он сжал кулак. – Я вытрясу из Берга не только все документы по Лизе, чтоб перекрыть кислород гадине. Я перетряхну всю бухгалтерию по Безрукову-старшему за последние годы. Каждая копейка имеет адрес, Володь. И какой-то из них приведёт нас к Петру.
Володя кивнул, соглашаясь, и тут же, словно цепляясь за тему денег, добавил уже деловым тоном:
– Раз уж ты возьмёшься за его кассу... У Юры был к тебе прямой наказ, как к управляющему делами.
– Слушаю.
– «Через неделю будешь в Петрограде, через Сержа продавишь Берга», – процитировал мужчина слова друга. – Юра дал ему месяц, но это не значит, что мы будем ждать всю сумму в последний день. «Деньги Берг умеет переводить на счёт «в воздухе» и снимать с него же. Пусть потрудится».
Сергей усмехнулся:
– Принято. Ускорим транзакции.
– И недвижимость, – продолжил Володя. – Сказал, чтоб Берг под твоим надзором сдал дом в наём трудящимся. Пока не отобрали, пусть пользу хоть какую-то принесёт. Мол, «об условиях Серж с Бергом… перетрёт. Иначе мы Берга перетрём в труху».
– Так может, оба дома? – переспросил Сергей деловым тоном, уточняя масштаб.
– Да. И Юрин, и наш, Ершовский, – пояснил Володя.
– В труху... – с удовольствием повторил Сергей. – Это по-нашему. Сделаем. А доход с твоего дома?
– В общий котёл, – отрезал тот. – Юра хотел мне оставить, но я отказался. Вместе нас много, а я – один.
– Добро. – Сергей крепко пожал ему руку. – И дома спасём, и на поиски заработаем.
Володя вздохнул, глядя на нового друга с надеждой.
– Береги себя, – тихо сказал он. – И... выжми этого старого влюблённого мерзавца досуха.
– До капли, – пообещал Сергей. – Опоздаешь опять, доктор. Иди.
Володя вышел, растворяясь в сыром тумане Лиговки. Дверь чайной хлопнула, отрезая Сергея от мира медицины и милосердия. Он остался один. В руке, между большим и средним пальцем, он быстро крутил спичечный коробок, так, что тот казался смазанным крутящимся пятном. Взгляд Сержа стал неподвижным и тяжёлым.
Мысли укладывались в голове, как патроны в барабан. Факты, стратегия, отдельные фразы. Лишь одно белое пятно не давало покоя: либо Александр успел получить цену своей фабрики и спрятать её, либо Берг гениально водит всех за нос.
«Документы или экономика? – усмехнулся про себя Сергей. – Нет. Опять упрусь в противоречия. Что ж, доктор, значит, страх».
Он резко остановил вращение коробка, прижав его ладонью к столу. Ирония судьбы: на старости лет страх за женщину может оказаться сильнее страха за жизнь, деньги и репутацию. Хотя последних трёх никто не отменял.
Сергей медленно поднялся, накинул кожанку и проверил наган под мышкой. Пора было нанести визит вежливости.
30. Зелёный змий
– Здравствуйте, Роберт. Мы с вами не договорили прошлым разом. Знаю, у вас сейчас не назначено. – Сергей медленно прошёлся по кабинету, делая вид, что разглядывает стеллажи с книгами, нашёл знакомую, початую с прошлого раза бутылку и, прихватив её за горлышко, сел в кресло напротив Берга.
В кабинете пахло валерианой и остывшим камином. Мужчина хозяйским жестом плеснул себе воды из графина, а перед Бергом поставил пузатую бутылку.
– У вас указания от Безрукова? – спросил поверенный усталым надтреснутым голосом, сквозь который пробивалась не то злость, не то безысходная досада.
– Пейте, Роберт Людвигович. – Голос Сергея был сухим, как треск затвора. – Анестезия вам сейчас понадобится. Мы переходим к хирургии.
Берг вцепился в подлокотники вольтеровского кресла. Он показался чекисту уменьшившимся, словно дорогой костюм вдруг стал ему велик.
– Я не понимаю... – начал он.
– Все вы понимаете, – перебил Сергей, присаживаясь на край массивного стола и нависая над юристом. – Статья 58-я, пункт 10. Саботаж и сокрытие ценностей. В управлении это называют «экономическая контрреволюция». Расстрельная статья. Вы оформляете опеку на Лизавету Петровну, чтобы вывести капиталы Безрукова за кордон?
Берг потянулся к бокалу. Стекло звякнуло о зубы.
– Нет никаких капиталов, – выдохнул он. В голосе не было хитрости, только смертельная усталость. – Вы ищете призраков. Всё сгорело в девятнадцатом. «Кредит Лионе» лопнул, акции превратились в фантики.
– Факты, – потребовал Сергей. – Где деньги?
– Осталось три счета. Крохи. Первый – старый, 1905 года, на имя Анны. Там средства на булавки, ей едва хватит года на два скромной жизни. Второй и третий – неприкосновенные, военные вклады. На Юрия и на Петра. Саша не имел права их касаться по уставу банка. Всё. Остальное – долговые расписки, векселя… и заводы, которые теперь общественные.
– Кстати, о военных счетах. – Сергей достал портсигар. – Юрий Александрович дал прямое поручение обналичить его вклад.
Берг нервно усмехнулся, опрокидывая в себя вновь налитый коньяк.
– Я уже начал процесс. Но это другой банк, Сергей. Сложно, но возможно. Советам нужна валюта, они вцепятся в неё зубами. Часть будет съедена при обмене, курс грабительский. Если вы согласны получить в госзнаках... По итогу на руки выйдет процентов шестьдесят пять, от силы семьдесят от номинала.
– Принято, – кивнул мужчина. – Деньги нужны сейчас. Мы это оформим. А счёт Петра?
– С Петром сложнее. – Берг налил себе ещё. – По советским законам деньги умершего офицера наследует государство. Если мы сунемся в лоб, то все конфискуют. Единственным вариантом будет перевести права на Юрия и Анну как наследников через Швейцарию, в обход. Но для этого нужно выправить паспорт. И, разумеется, реальные цели поездки декларировать нельзя.
– Паспорт сделаем, – отрезал Сергей. – Теперь о недвижимости. Дома должны приносить пользу, иначе их уплотнят.
– Я думал об этом. – Поверенный потёр виски. – Сдача внаём возможна. Но не рассчитывайте на прибыль, Сергей. Времена не те. Всё, что мы выгадаем, так это комиссия и право оставить за собой «положенные на трудящегося» метры без оплаты. Если удастся оформить дома как общежитие или коммуну под нашим управлением, то это будет огромная удача. Спасём хотя бы стены и мебель. Но вероятность мала.
– Вот и предложите это Анне, – веско сказал Сергей. – Это не рыцарство, конечно, на фоне вашего обмана, но реальная помощь. Путь спасения активов.
– Обмана... – Берг горько усмехнулся, глядя на портрет Анны на столе. – Вы думаете, я врал ради денег?
– Тогда объясните мне парадокс. – Мужчина наклонился вперёд броском, хищно, а потом стукнул бокалом о бокал. – Денег нет, дома – обуза. Зачем Лизавета Петровна вгрызается в Павла? Зачем ей мальчик?
Взгляд Сергея не отпускал Берга, сканируя и словно удерживая в тисках: или будем пить, дружить и рассказывать, транслировал он, или будет боль. Тот долго молчал, глядя сквозь янтарную жидкость на свет лампы...
– Чтобы понять это... – Он налил себе ещё, расплескав немного на полировку. – Нужно знать историю этой семьи. Не фасад, Сергей. А фундамент. Садитесь. Раз уж вы хотите судить меня, тогда выслушайте.
Тембр голоса и скорость речи Берга сменились, он стал говорить тягуче, на лице появилась печальная пьяная улыбка. Взгляд стал мутным и ушёл куда-то вглубь. Но слова были чёткими, как и мысли.
– Всё началось с легенды, – начал Берг, и Сергей отметил, что голова у собеседника покачивается на плечах из стороны в сторону, не от страха, а в силу нарушения координации движений, то ли старческой, то ли алкогольной.
– Родители Александра, Пётр Игнатьевич и его супруга... Это был уникальный случай. Брак по расчёту, который стал великой любовью. У них совпало всё: деньги, страсть, уважение. Они создали идеальный союз. И этот идеал стал проклятием для их детей.
– Почему?
– Потому что каждый понял этот урок по-своему. Александр был архитектором по натуре. Он решил, что любовь – это результат правильного чертежа. Выбрал среду, происхождение, внешность, воспитание. Встретил Анну на балу... Она была безупречна.
– Хороший материал для стройки? – усмехнулся Сергей.
– Именно. Он женился на ней, будучи уверенным: раз техническое задание соблюдено, счастье неизбежно. Он строил для неё дворец, вот этот самый дом. Покупал гарнитуры, шелка... А она? – Берг горько усмехнулся, поглаживая стакан. Его взгляд упал на коньяк, и он тяжело вздохнул. – Она спала в самой маленькой комнате, похожей на келью. Он дарил ей охапки цветов на астрономическую сумму, а она молча отдавала их горничным, потому что у неё была аллергия, но Александр за двадцать лет этого даже не заметил, оплачивал регулярно с пометкой «ежемесячно, розы, лилии по списку». Дарил ей колье с бриллиантами, но она надевала их только на приёмы, как кандалы, а дома носила простой нательный крестик.
– Они были чужими?
– Он её не знал. Он любил функцию «Идеальная Жена». Помню, он спрашивал меня: «Роберт, что я делаю не так? Не об этом ли мечтает каждая женщина?»… «Мы же всё делаем по плану. Почему результат не сходится?». А она... Она была солдатом, Сергей. Она воспитана в системе долга. Чувства для неё были непозволительной роскошью. Она честно пыталась соответствовать. Но чем больше он ждал от неё страсти «как у родителей», тем больше она замерзала.
– А вы? – вдруг спросил Сергей. – Вы ведь были рядом.
Берг дёрнулся, как от удара. Голова перестала раскачиваться, и он ответил резко, словно протрезвев:
– Я был его тенью. С гимназии. Санчо Панса при Дон Кихоте. Я был старше, беднее, проще, ниже сословием. Не такой видный… – усмехнулся он, снова делая глоток. – В той системе координат я мог быть только другом семьи и поверенным. Я видел, как она задыхается в его «золотой клетке», но сделать ничего не мог.
Он замолчал, прокручивая в пальцах бокал.
– Когда Александр умер... Я выждал полгода. И пришёл к ней. Я предложил ей руку. Сказал, что буду служить ей, что мне нужно только право быть рядом. Предлагал начать жизнь заново, обеспечить новую жизнь и ничего не требовать.
– И что она?
– Она посмотрела на меня своими прозрачными глазами и сказала: «Роберт, моё сердце пусто. В моей жизни есть только двое мужчин, это мои дети». Она любит только детей, Сергей. Это её единственная страсть.
– Тогда скажи мне, при чём здесь Павел? Он ей даже не внук, а ты впрягся в эту историю.
Берг отвернулся, замолчал, собираясь с мыслями.
– Истории повторяются, Сергей.
– Объясни.
– Лиза, Елизавета Петровна. Она вынесла из истории родителей совсем иное: «Главнее всего искра. Она даётся раз и на всю жизнь, прекрасная, как путеводная звезда…» – поверенный попытался справиться с эмоцией, но лицо скривилось от боли, какой-то личной. Словно он говорил не про Лизу… – В девяностом она влюбилась в учителя, Штольца. По сути, нищего, идейного. Молодой, красивый, интеллигентный… но из обнищавшего рода, да ещё пришлый. Для Александра это было крушение основ. Тогда это было неприемлемо. Когда она забеременела... Саша решил проблему как инженер: бракованную деталь удалить, полезный ресурс оставить.
– Полезный ресурс – это ребёнок?
– Пётр. – Берг посмотрел в глаза Сергею. – Пётр Безруков. Александр забрал младенца сразу. А Лизе поставил ультиматум. Она была несовершеннолетней, без паспорта, вписанная в бумаги брата. «Либо ты исчезаешь со своим Штольцем прямо сейчас и навсегда, если ещё нужна ему, либо остаёшься здесь, в четырёх стенах, до конца дней. Но ребёнка не увидишь в любом случае».
– Выбор без выбора. Жёстко, что характерно.
– Саша и к себе был жесток. И у него бывал выбор без выбора. Он даже смертью своей проруководил. Чтоб не лежать овощем, в своём кабинете, один укол. – Берг выдохнул, словно отгоняя от себя лишние мысли. Сергей почувствовал эту волну, ударившую в нос запахом спирта и кладбищенского ветра, но решил вернуть старика в нужное русло.
– Я так понимаю, Лизавета выбрала свободу?
Тот кивнул болванчиком, соглашаясь, и продолжил:
– Штольц вывез её тайно, без документов. Александр на следующий день объявил, что она пошла на речку и не вернулась. Её признали сначала пропавшей без вести, а погибшей уже спустя год. Для России она умерла в 1892 году. Юридически её нет. Она не могла вернуться, не могла заявить права.
«Значит, уже не Безрукова…» – сделал мысленную зарубку Сергей.
– И что же? Неужели не пыталась?
– Один раз. Спустя лет десять. Они со Штольцем уже встали на ноги в Европе. Елизавета Штольц, в девичестве по документам Кляйн, приехала в Петербург, пробралась к Александру, он отрубил, что мёртвые не воскресают. Уж не знаю, что он ей наговорил, но Лиза уехала, возненавидев брата лютой чёрной ненавистью. Детей у неё больше не было. Пётр остался единственным. Она хочет воспитать Павла сама, стать матерью и нести свои идеалы. Лиза считает, что спасает его. И ещё хочет реванша, – закончил Берг. – Она считает, что Анна – сообщница брата. Что они украли её сына.
– А она – сообщница?
– Сергей… – вздохнул старик. – Она – мать. Сначала, конечно, он для неё был навязанной свыше обузой и постоянным напоминанием о том, что она так и не родила наследника. Спустя лет семь, как раз когда родился Юрий, она изменилась. Пётр стал взрослеть, тянулся к ней, как к единственной известной ему матери тянется любое дитя, и она оттаяла. Он стал для неё первым ребёнком, пусть и не по крови. Мне даже казалось, что Саша ревнует, честное слово, он совсем её не понимал… Хотя… – Берг плеснул себе в стакан щедро и выпил.
– Хотя? – Пьяную речь нужно было подталкивать.
– Это был самый большой страх Ани, который Саша понял верно. Потерять доверие сына и его привязанность. Он давил на то, что Петя узнает об обмане и отвернётся от неё. Вот как раз это больное место он подметил филигранно чётко.
– А Александр? – вдруг спросил Сергей, внимательно глядя на Берга. – Вы сказали, он шантажировал Анну Петром. То есть он ненавидел приёмного сына?
Берг покачал головой. Глаза его снова слегка расфокусировались от алкоголя.
– Нет, что ты! Даже гордился им до поры. Не ненавидел. Он его вычеркнул.
– Стёр?
– Я знаю, вы ведь ищете Петра, Сергей. Хотите бухгалтерию, старые проводки?
Берг подошёл к панели на стене несколько неровным шагом, сдвинул её и сфокусировался на дверце сейфа. Внимательно и медленно он тыкал пальцами в цифры, а Сергей молча следил, запоминая последовательность. Наконец была выужена тонкая папка, которую Берг кинул на сукно.
– Вот. Тут всё, что есть по старым переводам и адресам. Но я бы не советовал вам его искать. Настоятельно.
– Почему?
– Потому что Александр был прагматиком. В семнадцатом он понял, куда дует ветер. Он принял сторону сильного, красных. А Пётр... Пётр остался верен присяге. Белый офицер.
– Конфликт идеологий?
– Не только. Сначала был конфликт из-за Мари. Когда мы оформляли бумаги, он сказал, что отец повторяет ошибки, имел в виду Аню, даже не зная… Да ладно, чего говорить. В общем, он вступился за неё, они разругались с Сашей вдрызг. Но «стёр» он Петра не поэтому. Позже, когда началась Гражданская... Александр понял, что сын-белогвардеец стал приговором для всей семьи и бизнеса.
Поверенный наклонился через стол, понизив голос:
– Он отсёк эту ветвь, чтобы спасти дерево. Объявил сына пропавшим, уничтожил переписку. Обезопасил и Анну, и Юру, и.… самого Петра.
– Обезопасил? – Сергей прищурился. – Значит, Пётр жив?
– У него семья, Сергей. Новая жизнь. Новая фамилия. И это теперь вопрос безопасности обеих семей: и его новой, и Безруковых. Любая связь смертельна.
– Так он в Советах? – тихо спросил Сергей, не сводя с Берга цепкого взгляда.
Тот медленно кивнул, глядя в стол. Потом поднял мутные глаза и отчётливо произнёс:
– И я вам этого, заметьте, не говорил.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Только дождь стучал в окно.
– Понял, – Сергей убрал папку с адресами во внутренний карман. – Искать не будем. Но правда нужна Анне. Не адреса, а правда о том, кто он был.
– Анна не переживёт... – снова завёл Берг свою шарманку.
– Переживёт! – Сергей ударил ладонью по столу. – Хватит делать из неё куклу! Вы дадите ей реальность. Скажете, что Пётр любил её. Что он ушёл не потому, что бросил, а потому что спасал их всех. Что Мари – жертва, за которую Пётр вступился как мужчина.
Серж встал, накидывая кожанку.
– У вас есть ночь, Роберт. Напишите Лизе, что Павел – не трофей, а живой человек, память о достойном сыне. А утром идите к Анне. С планом по домам, с деньгами, которые удастся вырвать, и с правдой.
Берг сидел, обхватив голову руками.
– Это разрушит её мир...
– Это разрушит её тюрьму, – отрезал Сергей, прикуривая. – Александра больше нет, вы правы. А Юра с Петей есть. Но если она будет продолжать верить в химеры, у неё их точно не останется. Подписав отказные Лизе, Анна откажется не от Павла, а от своих сыновей.
Поверенный смотрел невидящим взглядом перед собой.
– Оформите перевод в Госбанк по Юре завтра же с возможностью снятия по требованию, ему всё равно надо приехать сюда, в Петроград. Я проверю к вечеру. И попросите Анну остаться на несколько дней.
– Я не смогу…
– Простите, Роберт, чего вы не сможете? Сделать завтра перевод?
– Я не смогу ей объяснить… всё, – закончил Берг.
Сергей сел обратно в кресло, не снимая кожанки, и затушил окурок. «Не смогу оправдаться – вот что это значило», – подумал он и плеснул ещё коньяка в стакан. Берг положил голову на сложенные на столе руки.
Мужчина сидел молча, закинув ногу на ногу. Поверенный так и не поднял головы и не взял стакана, он заснул беспробудным чёрным алкогольным сном. Серж встал, подошёл к несчастному, грубо потрепал его за плечо и, не дождавшись никакой ответной реакции тела, направился к сейфу за панелью.
Он вышел, оставив Берга в забытьи, с пустой бутылкой из-под коньяка и вновь заснувшей совестью, которая впервые за тридцать лет получила право голоса, но опять была упокоена. На столе осталась записка о необходимости перевода, действий по домам и настоятельной рекомендацией не давать на подпись отказные. В руках у Сергея были бумаги по Петру и шкатулка с корреспонденцией со швейцарскими марками.
