Текст книги "Наследие графского рода (СИ)"
Автор книги: Таисия Тишь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)
40. Слепая зона
Поезд на Воронеж был очередной «теплушкой», такой же, в какой Анна недавно добиралась с Ласточкина острова в Петроград. Грязный, пропахший потом и окисленным металлом, дым от курения въелся в стены с заколоченными окнами, каждое второе было забито досками. Состав был словно огромный, слепой на один глаз зверь, ползущий по рельсам вглубь разрушенной страны.
Алексей, крепко взяв Анну под локоть, помог подняться в вагон. «Осторожно, Анна Артемьевна, тут порог высокий». Его хватка была твёрдой, без суетливости. Он устроил её на узкой скамье у прохода, сам уселся напротив, положив руки на колени.
Первые часы ехали почти молча. Анна смотрела в щель между досками, закрывавшими окно. Мелькали унылые пейзажи: обгорелые скелеты сараев; заброшенные поля; редкие, согбенные фигуры у полотна. Разруха. Всеобщая. Не та, что в её опустевшем особняке, а живая, текущая, в лохмотьях и голоде. В её сердце, отстранённом и закованном в лёд, что-то дрогнуло. Сжалось от невыразимой, тупой боли за весь этот сломанный мир. Так по-разному война перемалывала судьбы людей, но одинаково в том, что ломала до основания. И в тишине своего сознания, не глядя на Алексея, она вдруг прошептала в сердцах, выпустив слова, как пар из перегретого котла:
– Будь проклята эта война.
Алексей не удивился. Кивнул, глядя куда-то поверх её головы.– Она всех прокляла. Одних сразу, других медленно, по частям. Вот как эти окна. Одни выбиты, другие забили. А ехать всё равно надо.
Он замолчал, давая словам раствориться в гуле. Потом, когда поезд нырнул в лесную чащу, заговорил снова, уже мягче.
– А вот ваш сын… Юрий Александрович. Он ведь через всю эту мясорубку прошёл. И не просто выжил. Он… цельный вышел. В нём стержень есть. Я его в нашей конторе впервые увидел. Вид как у всех вернувшихся: измотан, на приведение похож, глаза пустые. Но не потухшие, в них огонёк был. Человек, который знает, зачем живёт и куда идёт, что ищет. Хорошо, когда в наше время есть такой… ориентир.
Анна насторожилась, но лицо осталось маской. Лишь лёгкий наклон головы выдавал интерес, приглашая продолжать.
– И ориентир этот вовсе не эфемерный, – продолжил Алексей, глядя прямо на неё. – Он ищет свою девушку. Вот уже восемь лет, сквозь войну и всё прочее, он её ищет. Если бы не она… его бы, наверное…
– Его бы раздавило, – утвердила Анна, перебивая. И тут же осеклась, осознав силу своего согласия. Она выпрямилась, и в её голосе зазвучали вызов и болезненная горечь. – Поэтому ему нельзя было знать всего этого ужаса и предательства. Только этот ориентир на войне и был ценен – незнание. Но что это на самом деле за девушка… Стоила ли она всего этого…
– Её совершенно все оставили, Анна Артемьевна, – тихо, но очень чётко сказал Алексей, перехватывая нить разговора. – Все: отец, брат, любимый, друзья. Помогла только её тётка, Лидия Петровна. Она кремень, конечно, вы её знаете. Сухая, как палка, и прямая, как штык. Ненависть к вашему… к Александру Петровичу выжгла в ней всё, кроме этой самой прямой линии: за свою кровь стоит горой. Не отступила ни на шаг, это достойно уважения.
– Лидия всегда была своенравна и упряма, – отрезала Анна, цепляясь за знакомую черту, пытаясь умалить подвиг до простой черты характера. – Характер почти мужской. Ну и, наверное, у Мари были с собой средства. Значительные. Иначе как они выжили бы все эти годы? Если она уезжала… по согласию… То с комфортом.
Алексей мягко, но неумолимо покачал головой.
– Какие средства, Анна Артемьевна? Откуда? Лидия Петровна, чтобы помочь племяннице укрыться и выжить, денег с продажи своего дома в Петрограде отдала, сама к дальним родственникам. А ведь это последнее, что у неё было. Денег не пожалела. Хотя Берг до этой осени её шантажировал, брал регулярный оброк, почти до гола обобрал.
– Роберт? – фыркнула она с нервной не верящей усмешкой.
Алексей кивнул молча и с характерным выражением лица, мол, чего ещё от такого ожидать. Анна уставилась на Лёшу во все глаза, понимая, что это не шутка.
– Шантажировал? – Голос Анны стал ледяным, но в нём послышалась трещина.
– Да. После того как ваш муж умер. – Алексей откинулся на спинку, его слова полились ровно и неотвратимо, как приговор. – Приходил к ней. Говорил примерно так: «Лидия Петровна, я получил инструкции Александра Петровича – найти Павла любыми способами и обеспечить ему должное содержание. Если вы не будете содействовать… мне придётся обратиться в соответствующие органы. Заявление о розыске ребёнка, незаконно удерживаемого матерью… Вы понимаете, в какие инстанции? Чекисты очень внимательно к таким делам относятся. А вы, я смотрю, с семьёй тихо-мирно в деревне живёте. Не хотите все покоя лишиться?» И она платила до последнего. Чтобы только отсрочить, выгадать ещё одну зиму покоя.
Анна слушала, не двигаясь. Её взгляд был прикован к лицу Алексея, но, казалось, не видел его.
– Хватило у неё в итоге только на билеты до той самой заброшенной деревенской избы своей матери, – закончил Алексей. – Да на редкие передачки, чтобы не замёрзнуть с голоду. А Мари все эти годы – вы представляете? – жила в вечном страхе за ребёнка. Каждый стук в дверь мог быть концом.
– Для чего вы мне всё это рассказываете? Чтобы я даже Роберту верить перестала? – Анна почти шипела, но Алексей легко махнул рукой, словно не видя смысла доказывать или спорить и игнорируя тон Анны и её недоверие.
– Я знаю только то, что сам видел и слышал от Сергея Петровича о письмах. С подкупленным Семёном общался, тот рассказал, как Мари бежала, это ведь была его оплошность. Он и про Лиду рассказал, я её в Гатчине сам видел, как она вся в белое полотно превратилось, когда узнала, что Александр мёртв давно, а Берг всё деньги тянет, да Павла с собаками ищет. И я не знаю Мари, вообще ни разу не видел. Запросто может статься, что живой человек и образ, за которым ваш сын шёл, – это совсем разные вещи. Я же вижу только факты расследования, а не её саму. Так что не буду с вами спорить. Но вот Берг… – Алексей поднял на Анну глаза и прямо уставился в немигающий взгляд напротив. – Про него я понял всё совершенно однозначно.
Во взгляде Лёши была не укоризна, а что-то похожее на сожаление.
– Вы бы присмотрелись к Роберту Людвиговичу повнимательнее. Он ведь всё продаст. Даже чужой страх. Он не из брезгливых и не из совестливых.
Алексей замолчал, и Анна не ответила. Она отстранилась, отвела взгляд, уставясь не в щель окна, а вглубь вагона. На другие «слепые» окна, забитые грубыми досками. Они были похожи на повязки на глазах – пиратские, разбойничьи. За этими забитыми окнами был мир, мир в слепой зоне видимости, лишь в щели пробивались свет и урывочные картинки, если к этой щели подойти… и заглянуть.
Внутри неё бушевал хаос. Попытка вернуться в старую, защитную крепость мышления вызывала паническое цепляние за обломки.
Но как же Сергей Миронович? Как он мог отпустить дочь, если всё было так? Он же говорил… уверял, что Мари согласна…
Мысль метнулась, ища лазейку, несовпадение.
А если… если она сначала согласилась? На хорошую жизнь, на положение. Потом испугалась, передумала. Не смогла пересилить себя, жить с нелюбимым… как я когда-то пересиливала? Значит… она всё-таки продалась сначала? И только потом…
Но этот ход мысли, обычно спасительный, теперь разбивался о простые, страшные факты, которые только что положил перед ней Алексей: проданный дом Лидии, шантаж, страх, бегство в нищую глушь. В такое не бегут из-за каприза. В такое бегут от смертельной опасности.
Пустота, нахлынувшая после этого осознания, была оглушающей. Не было мыслей. Было только падение в бездну, где не на что опереться.
Алексей, видя её бледность и отрешённость, наклонился:
– С вами всё в порядке, Анна Артемьевна?
Она медленно подняла на него взгляд. Глаза её были по-прежнему ясны, но в глубине плескалось что-то новое, чужое. Растерянность и ужасающая догадка.
– Мне нужно будет посмотреть в глаза сыну, – сказала она тихо, как будто делала открытие. – А ведь может статься… что я действительно много не знала.
Это было не оправдание – она сидела прямая, как палка, не ссутулившись, – нет. Скорее стойка, которую принимает солдат авангарда перед гиблым боем. Это было признание факта грядущей катастрофы, с которой совершенно не ясно, как справиться, потому что другая катастрофа уже произошла, где-то там, в слепой зоне, за забитыми окнами, и в щель уже не подглядеть пейзаж в хвосте поезда.
Раньше ей казалось, она знает Роберта… Если он искал Павла не из-за наследства, а просто ради денег с Лиды…И что-то мерзкое закралось в душу холодной скользкой змеёй. Нет, она не знала Роберта совершенно: да, он всю жизнь хотел быть рядом, но кем он был при этом…
Рядом звякнула банка об пол, забасил какой-то мужик с соседом по скамье, и она вздрогнула. Алексей наблюдал за ней, игнорируя бранную перепалку из-за чьего-то несостоявшегося обеда.
– Задайте вопросы о Петре Александровиче завтра.
Анна вскинулась, выпав из оцепенения.
– Лёша… Алексей, вы знаете что-то о Пете? – словно пуля, вылетел вопрос.
– Не люблю давать непроверенную информацию, Анна Артемьевна. – Лёша задумался, стоит ли рассказывать. Но ему интуитивно хотелось дать этой потерявшейся женщине хоть какую-то надежду и опору. – Знаю, что он был у Александра Петровича в 1916-м и что его ищет мой патрон, следы есть, но ничего конкретного.
– Был? В 1916-м? Где, в Петрограде?
– В имении Александра, я так понял, они разошлись во взглядах очень жёстко. И результаты были у Берга.
Анну передёрнуло, словно от удара током.
– Какие результаты?
Алексей понял, что, если не свернуть тему, он попадёт в капкан самого жёсткого допроса, не только женского, но и ещё серьёзнее – материнского.
– Повторюсь, я многого не знаю. Моя зона ответственности в основном лежала в поисках Мари и Павла. О Петре Александровиче... Сергей Петрович ищет его сам. Но, Анна Артемьевна... – Алексей понизил голос. – Берг втирался и в эту историю, «помог» с исчезновением, там что-то было с бумагами, графическая экспертиза. Узнайте лучше сами, из первых рук.
Анна поджала губы, сняла свой сканирующий взгляд с Лёши, и её глаза заметались лихорадочно по предметам, отражая скачущие галопом друг за другом мысли.
– Могу Вам хоть сейчас дать письма Мари о начале событий, которые сохранил Семён, как страховку от Берга. У меня имеются копии от Сергея Петровича.
– А от Пети есть что-то?
– Нет, увы.
Анна прикрыла глаза и выдохнула горько и тихо:
– Если бы вы знали, как бы я хотела забыть всю эту чёрную историю с этой девочкой.
«А если бы я знала?» – спросила она себя уже беззвучно. И честно, без самообмана, ответила: не приняла бы правды всё равно. Не смогла бы. И сейчас внутри всё противится.
– Знаете, Алексей, всё это не так важно, как то, что я чем-то могу помочь Юре, а может, всё-таки ещё увижу Петю. Я не могу больше думать о прошлом, копаться в этом… нет сил, но я подумаю о будущем.
– Лишь бы такие люди, как Берг, впредь не управляли этим будущим без вашего ведома и во вред вашей семье. – Лёша сделал паузу. В глубине души он испытывал странное фундаментальное уважение к этой женщине, интуитивное, ощущая её силу и стержень. И оттого ему было досадно, что она не взяла писем. Снова. Как молодой корнет на дуэли, ранивший насмерть противника, смотрит на разверзшуюся рану от своей руки, кровь и внутренности неудачного дуэлянта, а потом отворачивается, зажмуривается, не в силах принять картину. Но она готова думать о будущем.
Лёша вспомнил недавний спор с Сергеем. Тот отмахнулся от Анны Артемьевны сразу и зло:
«Да ни с чем она не согласится. Упрямая, как коза. Злобная, обиженная, брошенная мужем барыня. Такие не слышат, они только себя слушают». Лёша спорить тогда не стал. В Анне Артемьевне было упрямство, да. И холод, и привычка стоять насмерть за свою правду. Но было и другое: когда Алексей говорил сейчас о её сыновьях, она менялась в лице. Всё безразличие слетало разом, и Лёше было видно со всей очевидностью, что перед ним мать. Не добрая, не мягкая, не простая, но любящая... И пусть Лёша не смог подготовить Анну ко встрече с Мари и сгладить углы, но Берга он разоблачил. Она его услышала, это было видно по выражению её лица. Так что всё-таки Сергей должен будет ему проспоренный пятак за Берга.
– Можете как угодно относиться ко мне за эти слова, но в нём нет ни чести, ни правды. Он вам точно не друг.
За окном, в прорехе между досками, мелькнула и исчезла одинокая, кривая берёза. Поезд нёс их вперёд, к Воронежу, к правде, к сыну, чьи глаза ей теперь придётся встретить. Анна сидела неподвижно, глядя в слепые окна-повязки, и понимала, что крепость рухнула. Остался только открытый, продуваемый всеми ветрами простор, в котором она теперь должна была научиться жить. И первым шагом было перестать быть слепой.
41. Телеграф, книга и дорога
Утро в номере уездной гостиницы было сонным и густым, как кисель. Свет, пробивавшийся сквозь запылённое окно, лежал на полу золотистой лужей. Откуда-то с нижнего этажа пахло щами, дёгтем и старыми покрывалами.
Павел проснулся первым. Он лежал, не шевелясь, и смотрел на потолок, где трещина образовывала замысловатый континент. Потом его взгляд упал на Юру, спавшего на топчане у двери, одетого, с рукой, заброшенной за голову. Мужчина спал неспокойно, его веки подрагивали, губы что-то беззвучно шептали. Павел смотрел на него с тем же научным интересом, с каким разглядывал раньше жуков-оленей: большое, непонятное, потенциально опасное существо, но в моменты покоя почти своё.
Мари, дремавшая рядом, почувствовала его бодрствование и открыла глаза. Они молча переглянулись – этот беззвучный диалог матери и сына был им привычен. Она провела рукой по его волосам.
– Утро, – прошептала она. – Надо собираться.
Мари встала, бесшумно, как тень, начала складывать их скудный скарб. Юра проснулся от её движений – не вздрогнув, а мгновенно, всем телом, как просыпаются на фронте. Его глаза стали ясными и острыми за секунду. Он увидел их, кивнул, мол, я здесь, и потянулся к фляге.
Завтрак был скупым: чёрный хлеб, сало, тёплый кипяток из гостиничного самовара. Ели молча, но тишина была уже не враждебной, а усталой, общей. Павел, размочив хлеб, осторожно спросил:
– А в городе… в Петрограде, – поправился он, – большие библиотеки есть?
Юра оторвал взгляд от окна.
– Есть. Публичная. Императорская. Там… – запнулся он, вспомнив, что империи больше нет, – там много книг. Целые этажи.
– Целые этажи? – Павел забыл про еду, его глаза загорелись. – А про путешествия там есть? Про моря?
– Есть, наверное, всё, – сказала Мари тихо, и в её голосе вдруг послышалась тёплая, давно забытая нота. Она, не глядя на Юру, добавила: – Твой… Юрий Александрович когда-то мог часами рассказывать про каталоги и фонды. Знал наизусть, где какой справочник лежит.
Юра посмотрел на неё, удивлённый. Это воспоминание было из другого века, из того времени, когда деревья и вправду казались большими.
– Ты помнишь?
– Помню. – Она отвернулась, будто пойманная на чём-то запретном. – Ты мне как-то дал почитать… Брэма, кажется. «Жизнь животных». В трёх томах. Я месяц таскала том в ридикюле, как сумасшедшая. Все думали, что я молитвенник ношу.
Мари почти улыбнулась. Улыбка не дошла до губ, но тронула уголки глаз, смягчив жёсткую линию скул.
Павел смотрел на них обоих, как на волшебников, только что открывших потайную дверь.
– Вы… книжками менялись?
– Менялись, – подтвердил Юра, и в его голосе тоже появилась какая-то неуверенная теплота. Он будто заново открывал в себе того юношу, для которого главной драмой жизни была сломанная клавиша на печатной машинке. – Я ей – Брэма, она мне – какого-то немыслимого француза, который утверждал, что любовь сильнее ненависти. Спорили потом до хрипоты.
– И кто прав был? – серьёзно спросил Павел.
Воздух в комнате снова загустел. Мари опустила глаза. Юра откашлялся.
– Не знаю, Паш. В книгах… в книгах ответы бывают слишком простыми. В жизни всё сложнее. Но знать, что такие книги есть – уже хорошо. Значит, кто-то верил, что это возможно.
Павел переводил взгляд с Юры на мать и обратно, пытаясь представить эту немыслимую роскошь – целые этажи, отданные книгам.
– А у вас… – Он запнулся, не зная, как обратиться к Юре. – …дома. У вас дома много книг было?
Мари и Юра снова переглянулись – на этот раз с тенью общей, печальной иронии. Это был вопрос из другого мира.
– У меня в кабинете была своя полка, – ответил тот, и его голос стал тише, будто он говорил не здесь, в пропахшей щами комнате, а в высоком, прохладном помещении с дубовыми панелями. – Не очень большая. Классики, справочники по юриспруденции, исторические труды… А вот у твоей мамы…
Он взглянул на Мари, давая ей слово. Та медленно, будто вынимая из сундука давно забытые драгоценности, кивнула.
– У нас в гостиной была целая стена – от пола до потолка. И на лестнице – тоже полки. Отец… наш отец, – сделала она едва заметное ударение на «нашем», включая в это «мы» и Володю, – любил собирать. Твой дедушка был инженером, поэтому было много чертежей и справочников. И художественную литературу собирал, и научные журналы, и альбомы по искусству. Были даже старинные фолианты в кожаном переплёте с медными застёжками.
Она говорила, глядя в пустоту перед собой, и в её глазах отражались не трещины на потолке, а блики лампы на полированных корешках.
– А у нас в столовой, – невольно подхватил Юра, увлечённый её рассказом, – стоял огромный глобус на дубовой тумбе. И географические атласы такие, что листы с картами можно было разворачивать на весь стол. Я маленький мог часами их разглядывать.
Павел сидел, не дыша. Его мир, состоявший из трёх потрёпанных книжек – со сказками о путешествиях, нескольких недавно найденных учебников и купленного Володей букваря, – да случайных листков, внезапно рухнул и перестроился, открыв невероятные, сказочные просторы. Целые стены. От пола до потолка. Он не мог даже представить такое количество книг в одном месте. Это было богатство более настоящее и непостижимое, чем любые деньги или дворцы, о которых он слышал краем уха.
– Вот бы… – вырвалось у него шёпотом, полным такого жгучего, чистого желания, что взрослых на мгновение передёрнуло. – Вот бы одним глазком хоть посмотреть…
Тишина повисла густая и горькая. Желание мальчика было настолько простым и настолько невозможным. Юра первым очнулся от этого гипноза прошлым.
– Мои книги… наши книги в Петрограде уже вывезли. В кабинете только пустые полки, от карт только булавки в стене, – сказал он безжалостно прямо, но без озлобления. Так, констатация факта, как о погоде. – Книги вывез отец до того, как дом опечатали.
Он посмотрел на Мари, ища в её глазах понимания этой чудовищной детали – что Александр Петрович методично уничтожал не только их настоящее, но и их прошлое, оставляя после себя лишь призраки в виде дырочек в дереве.
– Осталось только то, что я успел взять с собой на фронт. Да и то не всё уцелело.
Он снова перевёл взгляд на Павла, видя, как в детских глазах мечта сталкивается с суровой реальностью.
– А твоя библиотека? – спросил он тихо, уже обращаясь к Мари. – Её тоже… больше нет?
– Книги не должны были вывозить, – так же тихо ответила Мари, но теперь её голос звучал чуть твёрже. Она цеплялась за эту нить. – Когда я… уезжала, отец велел всё опечатать и хранить. Говорил, дом неприкосновенен. Но я не знаю, что там осталось теперь. После всего… – Она замолчала, глотая ком, но потом выпрямилась. – Надо попросить Володю. Найти и сохранить, если что-то ещё цело. Он должен… Он наверняка попытается. Спрятать за мебелью, заклеить обоями. Он знал, как отец… как мы все их любили. И он понимает, что это не имущество, а память. Та самая, из-за которой… – Мари не договорила, но взгляд её скользнул по лицам Юры и Павла. – …стоит возвращаться.
Юра кивнул, не сводя с неё глаз. В её словах была не только надежда – была воля. Воля к тому, чтобы из-под обломков прошлого вытащить хоть что-то живое и целое. И это «что-то» измерялось не в золотых рублях, а в потрёпанных корешках на дубовых полках.
– Володя попробует, – сказал он твёрже, чем собирался. Теперь это звучало не как утешение, а как обязательство. – Он сделает всё, что сможет. А когда мы разберёмся со всем этим… – Он не стал договаривать, что значит «со всем этим», но Павел понял: это про злую тётку из Швейцарии, про опеку, про всё то тёмное, что висело над ними тучей. – …может быть, мы как-нибудь проберёмся. Один глазок? Это мы тебе устроим.
Он сказал это без уверенности, почти наобум, просто чтобы погасить тоску в глазах ребёнка. Но Павел схватился за эти слова, как утопающий за соломинку. Он кивнул, серьёзно и торжественно, словно только что заключил важнейший договор. Один глазок. Этого уже было достаточно, чтобы за сегодняшний день появилась ещё одна цель, кроме страшной и непонятной встречи в Воронеже.
Мари смотрела на них – на сына, в чьих глазах зажглась новая, книжная мечта, и на мужчину, который, сам того не зная, только что дал ему не просто обещание, а билет в возможное будущее, где есть не только выживание, но и красота, и знания. Это было так хрупко, что больно. Она резко встала, отряхивая крошки с колен.
– Мы сейчас на телеграф пойдём, – сказала она, и её голос снова стал ровным и бесцветным, сметая тёплую пыль воспоминаний. – А потом… потом решим, как быть дальше.
Они собрались быстро. Зашли в столовую, которая встретила их кашей без масла и запахом щей, которых нельзя было купить. До пункта назначения добрались пешком и быстро, благо гостиница была совсем рядом.
Телеграф в уездном городе был подобен ране: гнойной, шумной и душной. Только сегодня рана эта знала их в лицо.
Толпа у входа была той же: замасленные полушубки, потрёпанные шляпы, усталые будёновки. Но когда Юра, пропахший дешёвым табаком и чужим отчаянием, появился на пороге с Мари и Павлом, в гуле наступила короткая, колючая пауза. Потом шёпот пополз снова, гуще, злее. «Опять эти… С бумагой… Вчерашние…» – долетело обрывками. Путь к стойке расступился не сам собой – его проложили собой взгляды, тяжёлые, как удары.
Фёдор Михайлович за стойкой уже смотрел на них. Не ожидающе – с усталым узнаванием. Его воспалённые веки приподнялись на мгновение, и в тусклых глазах мелькнуло нечто вроде сочувствия, тут же погашенного профессиональной осторожностью. Он помнил. Помнил мандат, помнил срочный звонок, помнил, как после их ухода ему пришлось отбиваться от ворчания очереди. Он не хотел повторения.
– Вам к аппарату? – спросил он, понизив голос, чтобы не будоражить зал.
– Нет, – так же тихо ответил Юра, шагнув к стойке. – Мне получить телеграмму. Должна была прийти на моё имя.
Чиновник медленно кивнул, не спросив фамилии. Он отвернулся, порылся в папке под стойкой, вытащил сложенный бланк. Передал его Юре через стойку быстрым, скрытным движением, словно передавал контрабанду. Его глаза при этом метнулись к толпе – проверяя, не заметили ли.
– Вот. Только недавно пришла.
Юра развернул бумагу. Его лицо не дрогнуло, но пальцы, державшие телеграмму, слегка побелели в суставах. Он прочитал строки молча, затем ещё раз, будто проверяя код.
«АННУ ВЕЗЕТ АЛЕКСЕЙ. ПРИБЫТИЕ ЗАВТРА ПОЛДЕНЬ ВОРОНЕЖ ГОСТИНИЦА ГУБЕРНСКАЯ КОМНАТА ПЯТЬ ЗАБРОНИРОВАНА НА ЕЕ ИМЯ.
МАТЬ СОГЛАСНА ТОЛЬКО НА ЛИЧНЫЙ РАЗГОВОР С ТОБОЙ БЕЗ ПОСРЕДНИКОВ.
БУДЬ ОСТОРОЖЕН. ОНА НАСТРОЕНА ЖЕСТКО. ПИСЬМА МАРИ ПРОЧЕСТЬ ОТКАЗАЛАСЬ НАОТРЕЗ НЕ РАЗ. СЕРГЕЙ»
«Прочесть отказалась». Два слова, оборвавшие последнюю тихую надежду где-то внутри. Это была не слепота. Это был выбор. И теперь она ехала не договариваться, а диктовать условия. Холодная ярость, знакомая по окопам, медленно поднялась от желудка к горлу. Он кивнул телеграфисту, даже не поблагодарив его, и вышел, протискиваясь сквозь толпу. Воздух на улице, пахнувший конским навозом и пылью, оказался не легче.
Мари и Павел ждали его у глухой стены, в тени. Павел, увидев его, сделал шаг вперёд, но Мари рукой, лёгкой как перо и твёрдой как сталь, удержала его за плечо. В её взгляде читался всё тот же вопрос: «Ну?»
– Алексей её везёт. Завтра в Воронеже. Хочет говорить непосредственно со мной.
«И что? – пронеслось у неё в голове с ледяной яростью. – Не хочет видеть меня с Пашкой? Боится? А я бы взглянула ей в глаза. Теперь – из принципа. Посмотрела бы, как она выдержит этот взгляд. Хотя нет… Сдержаться. Как бы мне ни хотелось расцарапать это надменное, холодное лицо за все украденные письма, за всю её спесь и молчаливое соучастие, я должна сдержаться. Чего бы это ни стоило».
Но эта мысль тут же наткнулась на другую, старую и горькую. Она вспомнила ту самую книжку, которую сунула Юре в руки в их последнюю нормальную встречу – за неделю до мобилизации, на скамейке в Летнем саду. Он смеялся тогда, говорил, что не читает «дамские романы», а она настаивала, тыча пальцем в абзац: «Смотри, вот же, написано чёрным по белому!» Какой-то переводной роман о верности, где героиня прорывалась сквозь огонь и воду к любимому. «Любовь сильнее ненависти», – твердила та книга. «Прорвётся, если любит по-настоящему». Тогда это казалось хоть и пафосным, но священным. Законом природы. А сейчас? Сейчас эти слова вызывали лишь тошноту. Какое «прорвётся»? Она прорывалась. Одна. В темноте, с ребёнком у сердца. А он…
Мари посмотрела на него – на его склонённую над папиросой голову, на резкую линию скулы. И её снова, как раскалённым гвоздём, пронзил тот самый вопрос, который она никогда не задавала вслух. Почему он не искал её? Не про то, писал ли он в канцелярию или разыскное бюро. Хотя писал ли? Но она не хотела слышать официальных отписок. Она хотела верить, что он пытался сделать что-то реальное, кроме писем домой, требуя найти её, когда она билась в силках Александра. Но спросить не могла. Боялась услышать «нет». Ненавидела себя за эту слабость, но тиранила ею же каждый день.
По её лицу, как трещина по тонкому льду, пробежала тень не страха, а этой самой холодной, безмолвной ярости, замешанной на стыде за собственную надежду. Презрения. К нему. К ситуации. К своей слабости и дурацкой, неистребимой, глупой надежде. К миру, который снова пытался решать её судьбу за закрытыми дверями. В первую очередь к себе за то, что даже сейчас, в этом адском телеграфном переулке, часть её всё ещё ждала от него не тактического расчёта, а старого, безумного, «книжного» порыва.
– Ладно, – наконец сказала она, и это слово не означало ровным счётом ничего, кроме решения заткнуть на время все внутренние голоса. Просто констатация: движение продолжится. Куда бы оно ни вело.
Паша, не выдержав напряжения, дёрнул Юру за рукав:
– А книгу? Ты обещал.
Обещание. Единственная валюта, которая ещё что-то стоила в этом мире. Юра кивнул, тряхнул головой, сбрасывая наваждение телеграфного бреда. Он встретился со взглядом Мари и, кажется, прочитал в нём не только ярость, но и ту самую, невысказанную боль. Он ничего не сказал. Просто кивнул ещё раз, уже Паше.
– Обещал. Идём.
Книжная лавка оказалась дырой в стене, заваленной кипами старых газет, потрёпанными учебниками и случайными томами без переплётов. Пахло плесенью, пылью и безнадёгой. Юра, сняв фуражку, склонился над ящиком, на котором криво висела табличка «Детское. Дёшево». Он не листал книги – он выуживал их из груды, осторожно, как сапёр мину. Каждый потрёпанный корешок он внимательно изучал, откладывая в сторону то, что казалось полной дрянью, и отряхивая пыль с тех, что имели хоть какой-то вид.
Павел, прижавшись к матери у входа, наблюдал за ним, затаив дыхание. Он видел, как тот мужчина, который несколько дней назад один пошёл к вечно пьяным братьям Кузьмичам и заставил их отстать, а утром говорил о пустых полках и булавках в стене, теперь ворчал себе под нос, разбирая заляпанные страницы какого-то «Сборника задач по арифметике». Он делал это для него. Эта мысль была одновременно пугающей и волшебной. Никто, кроме матери, никогда так не старался. Тот самый, кто мог усмирить троих здоровых дядек одним только разговором, теперь копался в пыльном хламе, чтобы найти ему, Пашке, правильную, хорошую книгу.
– А есть про путешествия? – не выдержал Павел, чуть повысив голос над шумом улицы. – Или про приключения? Не сказки, а… где можно помечтать?
Юра поднял голову, встретился с его взглядом. В его глазах не было раздражения, только сосредоточенность.
– Ищем, – коротко бросил он и снова углубился в ящик. – «Помечтать» тут редкость. Но давай посмотрим.
Мари молча наблюдала за этой сценой. Её напряжённость никуда не делась, но поверх неё лёг тонкий, почти невидимый слой чего-то другого. Он помнил. Помнил их утренний разговор. Помнил её рассказ о библиотеке, помнил горящие глаза Павла, когда тот спрашивал про моря. И теперь он не просто выполнял формальное обещание, он вкладывался. Тратил своё время, своё внимание, свою немалую долю терпения на этот жалкий ящик хлама, чтобы найти ту самую нужную книгу. Не первую попавшуюся, а ту, что зажжёт в мальчике тот самый огонёк, о котором они говорили за завтраком.
Он отложил в сторону очередной потрёпанный томик, потянулся за следующим. И вдруг его движения замедлились. Он вытащил книгу в зелёном потускневшем переплёте, аккуратно раскрыл её посередине. На мгновение его лицо озарилось, не улыбкой, а короткой вспышкой узнавания, почти триумфа. Он перевернул книгу, показал им обложку.
Павел не смог разобрать название с расстояния, но увидел картинку: мальчик в нелепой широкополой шляпе и попугай на плече.
– Это? – прошептал он.
– Это, – подтвердил Юра. Он подошёл ближе, протягивая книгу. – «Остров сокровищ». Стивенсон. Корабли, пираты, карты. И мальчик, который оказался в самой гуще событий. Должно подойти.
Павел взял книгу как святыню. Бумага была тонкой, серой, но несколько иллюстраций, те самые, с парусниками и сундуками, были целы. Он поднял глаза на Юру, и в них был немой вопрос: «Правда, мне? Она – моя?»
Юра лишь слегка тронул плечом, скупым жестом, который мог означать что угодно: «Конечно», «Пустяки», «Да не за что».
– Подержи пока, – сказал он, уже поворачиваясь к прилавку, чтобы рассчитаться. – Потом почитаем в дороге. Там есть карта, настоящая.
Мари так и не сказала ни слова. Но её взгляд, прикованный к Юре, стал иным. В нём исчезла ледяная позёмка, уступив место сложной, тяжёлой мысли. Он видел Павла. По-настоящему видел. Не как проблему, не как «сына отца», а как мальчика с его мечтой о морях и этажах библиотек. И эта способность – увидеть и отозваться – была так чудовищно далека от безразличия, в котором ей всё время хотелось его обвинить. Это была та самая «пометка», которую она делала в уме, осторожно и недоверчиво: возможно, Юра не совсем такой, как другие, не совсем такой, каким она его привыкла считать последние годы. Возможно, в нём есть та самая «книжная» прямота, которая не сломалась, а лишь зарылась глубоко под слои фронтовой грязи и цинизма. Ей не хотелось думать, права ли была Лида в том разговоре в сенях. Это уже не о Павле, и Мари загнала эти мысли куда-то на самое дно.
