Текст книги "Наследие графского рода (СИ)"
Автор книги: Таисия Тишь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
– Я сниму комнату на пару дней в гостинице рядом с канцелярией, могу вас везде сопровождать, чтобы уладить все вопросы, если требуется, – проговорил Лёша.
– Да, конечно, спасибо, Алексей. Это упростит дело, – согласилась Анна.
– И ещё, Юр, нам надо встретиться переговорить о домах и обсудить ещё некоторые детали по другим делам. Ты найдёшь меня здесь потом?
– Вечером буду. – Юра пожал Лёше руку, он уже был у двери, когда его окликнул тихий голос.
– Юрий.
Он обернулся. Анна смотрела на него, и в её глазах впервые за этот день была простая, человеческая тревога.
– А Пётр?.. Ты… ты найдёшь его?
Юра на мгновение замер. Потом кивнул, коротко и твёрдо.
– Он жив. Есть вероятность, что в России. Мы найдём. Я обещаю.
И вышел, оставив её наедине с Алексеем и гробовой тишиной.
– В России? Здесь, в Советах? – Анна посмотрела на Алексея вопросительно.
– Анна Артемьевна, вы хорошо знаете почерк Петра Александровича? – Анна кивнула. Лёша какое-то время покопался в своих бумагах, но всё-таки нашёл фотокопию письма Петра. – Берг просил Вам не показывать, мол, вы расстроитесь.
Анна смотрела на фотографию письма Пети, написанного рукой мужа. Она долго сидела, глядя на пустую поверхность стола, где только что лежали письма, взрывавшие её жизнь, письмо, вычеркнувшее Петра из её жизни. Потом поднялась. Подошла к своему саквояжу, достала блокнот и карандаш. Она не откладывала в долгий ящик. Мысли, обретшие страшную ясность, требовали немедленного действия.
«Лиза.
Я узнала то, что Берг скрывал от нас обеих. История Мари – предательство.
Я – из страха потерять твоего Петра, если всё выяснится. Её оставил собственный отец. Александр – просто взял, что хотел, увёз и запер. Брат и Юра уехали на войну. Мы сделали из неё монстра в своих глазах, потому что так было проще жить.
Но факты, Лиза. Они упрямы. У меня в руках три её письма, написанные в 1914 году. В одном она официально, через канцелярию, ищет Юру и брата, умоляя о помощи в «семейных обстоятельствах крайней важности». В другом – кричит в пустоту, чтобы брат пристрелил её, потому что не может вынести насилия, пишет о том, как пыталась отмыться после него. Эти письма не отправили; нашлись они только благодаря жадности и мнительности Семёна. Я не знала. Я не хотела знать.
Ты называешь её продажной. Я называла её шлюхой. Мы обе лгали сами себе. Потому что правда неудобна: она была пленницей. Кажется, что нет ничего зазорного сломать человека недостойного, правда? Вспомни, как Александр запер тебя. И отнял сына.
Ты ищешь Павла, чтобы исправить прошлое с Петром. Я это понимаю глубже, чем можешь представить. Я уже потеряла Петра. Сейчас теряю Юрия. Он смотрит на меня как на соучастницу. И он прав.
Я не прошу тебя о милости. Я предупреждаю тебя о механизме, который мы с тобой хорошо знаем. Ты хочешь отнять ребёнка у матери, чтобы залечить свою рану. Это – почерк Александра. Тот самый, что разлучил тебя с сыном. Ты становишься его орудием. Его тенью. Его подобием.
Мари сбежала от него. Одна, с ребёнком, в ад войны. У неё хватило на это сил.
Не повторяй его ошибок. Не превращай свою боль в право калечить других. Разорви эту цепь. Останови превращение.
У тебя есть выбор. Ты можешь продолжать финансировать своих адвокатов, взятки в опеке и слежку – и стать в его биографии тем, кем Александр стал в твоей: похитителем. Или ты можешь стать тем, чего у него не было ни для кого: гарантом. Переведи свой траст «Верность» с войны на мир. Пусть он обеспечит образование Павла здесь, в России, при его матери. Стань той, которая защищает, а не похищает. Даже он, Александр, уважал силу и прагматизм. Покажи ему, что его сестра умнее. Что она может разорвать круг, а не замкнуть его.
Если ты выберешь его путь, то помни: я буду на стороне Мари. Не из симпатии. Из знания. Я буду свидетельствовать против тебя в любом суде, реальном или людском. Потому что я уже видела, как выглядит женщина, которую победил Александр. Я вижу её каждый день в зеркале. Ты хочешь увидеть её в своём?
Анна»
Закончив, она перечитала, аккуратно сложила листок.
– Алексей, – сказала она ровно. – Отправьте это почтой в Швейцарию, а телеграфом дайте молнию: «Лиза, я знаю всё. Не трогай Павла. Подробности письмом. Анна».
Она не просила. Она констатировала. Её война с призраками прошлого только началась. Но первая атака была совершена. Подписью на документе. И письмом, которое теперь, стуча азбукой Морзе, полетит через границы, чтобы сразить её главного врага, её собственное отражение в лице Елизаветы Безруковой.
43. Изнанка
Коридор воронежской гостиницы казался бесконечным, словно траншея, полная едкого, удушливого дыма. Юра шёл медленно, машинально сжимая и разжимая пустые кулаки. Ладони были влажными, а в висках стучала кровь. Это была победа. Полная, безоговорочная капитуляция противника. Анна подписала. Павел был в безопасности. Но почему тогда во рту стоял этот приторно-горький привкус пепла?
Перед глазами всё ещё стояло лицо Мари в тот момент, когда он бросил конверты на стол. Её взгляд, растерянный, загнанный, метнувшийся к нему в поисках обещанной защиты и наткнувшийся на его жёсткую спину. «Зачем?.. Ты привёл меня сюда, чтобы выворачивать душу?..»
Юре хотелось вернуться туда, в ту комнату, сгрести эти проклятые письма со стола и сжечь их, не давая матери прочесть ни строчки. Но он этого не сделал. Он стоял и смотрел, как Анна читает, как рушится её мир. Он действовал как хирург в полевом лазарете: резал по живому, без наркоза, чтобы не допустить гангрены. Грязно, кроваво. Но прощают ли хирургов за боль, если пациент не давал согласия на операцию?
Он остановился у двери их номера. Прислушался. Тихо: ни голоса Павла, ни шагов. Эта тишина пугала больше, чем истерика матери. Юра выдохнул, пытаясь разжать сведённые челюсти. Сейчас ему предстоял бой труднее, чем с Бергом или Анной. Там были враги. Здесь были свои, которых он ранил собственным рикошетом.
Он толкнул дверь.
В комнате царил полумрак и хаос сборов. Мари стояла у раскрытого саквояжа, лихорадочно укладывая вещи. Её движения были резкими, механическими, лишёнными привычной плавности. Схватить рубашку Павла, сложить, бросить. Схватить книгу, бросить. Она не собиралась, она бежала. Павел сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на мать с той взрослой, пугающей серьёзностью, которой дети учатся только в беде. Увидев Юру, он не улыбнулся, лишь крепче прижал к груди книгу «Остров сокровищ», подаренную накануне.
– Мари, – позвал он тихо.
Она не обернулась. Её спина, обтянутая серым платьем, напряглась, но руки продолжили своё дело. – Мы уезжаем, – сказала она глухо, не прерывая движения. – Как только вернётся Алексей. Или сами. На вокзал.
– Не надо никуда бежать. Всё закончилось. – Юра шагнул в комнату. Он не протянул руку, не попытался коснуться её, боясь, что она отшатнётся. – Она подписала. Бумаги у Алексея. Завтра нотариус, и Павел официально с нами.
Мари замерла. На секунду её плечи опустились, будто из тела вынули стержень. Но она так и не повернулась к нему лицом. – Какой ценой, Юра? – спросила она шёпотом. – Какой ценой?
– Иначе она бы не подписала. – Голос Юры прозвучал хрипло, оправдание застряло в горле. – Мне нужно было оружие. Единственное, что могло пробить её броню.
Она резко повернулась. В её глазах не было слёз. Там была такая ледяная пустота, которую он привык видеть у подследственных, понявших, что пощады не будет. – Оружие? – переспросила Мари, и в голосе её зазвенела тонкая, опасная нота. – А почему патроном стала я? Ты даже не предупредил. Ты просто… ударил мной.
Юра сделал шаг вперёд.
– Я спасал Павла. Я думал…
– Ты думал? – перебила она. – А помнишь, что ты говорил вчера? Там, у окна? – Она смотрела на него в упор, и Юра почувствовал, как холодеет внутри. Каждое её слово падало, как камень. – «Предоставь разговор мне». «Тебе не нужно оправдываться». «Я всё сделаю».
Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе между ними.
– Я поверила тебе, Юра. Я пошла туда, потому что ты обещал защиту. Ты сказал: «Дай мне говорить». И ты говорил. Но ты говорил моей болью! Ты взял то, что я писала, когда хотела умереть, и швырнул ей в лицо!
– Это была правда! – выкрикнул Юра, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Она должна была знать правду!
– Но это была моя правда! – Её голос сорвался на крик, но тут же упал до свистящего шёпота, чтобы не пугать сына. – Моя! Не твоя! Ты не имел права распоряжаться ею. Эту правду я пережила одна! Меня не пытался никто найти: ни канцелярии, ни Берг, ни чьи-то поверенные, ни отец, ни брат... ни ты!
Она крикнула это и вдруг увидела, как он побелел. Не от гнева, а от удара, который пришёлся под дых. Но остановиться было уже невозможно.
Юра открыл рот, чтобы возразить, что восемь лет писал письма, которые крали, что искал, что сгноил глаза над картами и списками беженцев, что писал на почтамты, канцелярии, тому же проклятому Бергу, который обошёлся отпиской, что не является поверенным семьи Ершовых, а отец предписал общаться с сыном сам.
Но она шагнула к нему вплотную, перебивая его намерение:
– Молчишь? Правильно молчишь! Хотели бы – нашли! Я справилась, как смогла. Выжила, как смогла! А ты... ты сам обещал, что мне не нужно будет оправдываться. А вместо этого ты раздел меня перед ней догола. Перед той, которая с детства считала меня «не самой лучшей партией» и косилась на меня свысока за тебя, а за него вообще возненавидела. Да ей плевать, что со мной было тридцать три раза! Ей было плевать на меня раньше, плевать и сейчас.
Она перевела дыхание, судорожно глотая воздух, будто ей не хватало кислорода.
– Она вдоволь назлорадствовалась? Ты хотел заставить её читать это, пока я стояла рядом? Словно я опять стою и отмываюсь... тогда! И я слова не должна была ей сказать, потому что надо стерпеть! Ради подписи! И к чёрту все твои слова и обещания, что я не должна оправдываться. Ты обязывал меня проглотить это всё! Пережить снова! И увидеть, как эта мороженая малодушная гадина мною брезгует!
Она замолчала, грудь её ходила ходуном. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием. Мари опустилась на стул, она стала говорить тише, монотонно, словно воздух выпустили из дирижабля и у неё кончились силы, от этого стало страшнее:
– Ты выложил это на стол, и я ушла. Вынуждена была уйти. Потому что, если бы я осталась... Не представляю, что было бы. Я бы разнесла там всё к чертям. Но мне нужна была эта подпись... ради Павла. И я снова оказалась за проклятой дверью. – Она ударила ладонью по столу, словно ненавидела саму идею дверей. – Я стояла в коридоре, Юра, и знала, что там, внутри, она читает это. Читает про всю эту грязь, про мои слёзы и про мой позор... А я даже не вижу её глаз. Я не могу ей ответить! Я просто жду, пока «господа» снова решат мою судьбу.
Юра вспомнил свои слова: «Если станет невыносимо, уходи». Теперь он понимал страшную иронию этого разрешения. Она ушла не потому, что хотела спастись. Она ушла, чтобы спасти дело. Но он сам сделал ситуацию невыносимой, а она снова справилась. Сама.
– Мари... – начал он хрипло. – Она не смеялась. Она... она сломалась, когда прочла.
– Я не верю ей. И никогда не поверю, слишком хорошо узнала. Но это уже не важно, что она теперь думает. Бумаги подписаны, и мы уедем.
– Не верь словам, верь поступкам. Она помогла, и, если Лиза продолжит, мы с Вовой с этим справимся, Павла никто не заберёт. И я обещаю... Ты увидишь, что мы у тебя есть... не на словах, а делом. – Смысл никак не хотел укладываться в речь, Юре хотелось выразить всё, что он чувствовал, что знал точно, но почему-то не получалось сказать главного. А оправдываться было глупо.
– Ты действовал как солдат, – продолжила она, и теперь в её голосе звучало горькое, усталое разочарование. – Вижу цель и не вижу препятствий. Победить любой ценой. – Она подошла к нему вплотную. От неё пахло дорожной пылью и сквозь неё – еле уловимым ароматом весеннего луга, словно этот запах куда-то улетучивался, исчезал вместе с её доверием. – Знаешь, кого ты мне напомнил там, за столом? Когда кинул эти конверты, не спросив, даже не глядя на меня?
Юра опустил глаза. Он знал ответ. Он почувствовал этот холодок ещё там, когда увидел, как дёрнулось лицо матери.
– Его, – выдохнула Мари. – Александра. Он тоже всегда знал, «как лучше для всех». Он тоже считал, что имеет право распоряжаться чужими судьбами, чужими тайнами, чужим телом – ради «блага». «Я строю фундамент», – говорил он. Ты сегодня строил фундамент для Павла, вывернув меня наизнанку.
Юра пошатнулся, будто получил удар прикладом в грудь. Сравнение с отцом было страшнее любого обвинения. Он посмотрел на свои руки. Те самые, что выложили письма. Ему казалось, они в крови. В ушах зашумело, и только стук сердца отдавался гулким эхом в висках. Голова закружилась, пол под ногами качнулся. Так бывало в окопах после близкого разрыва, но не в мирной жизни... Он почувствовал под ложечкой тот самый ледяной спазм, который сводил живот перед атакой. Страх. Не за себя, а за то, что она права.
Он медленно, на ватных ногах опустился на стул, стоявший у двери. Сил стоять не было.
– Прости, – прошептал он. Это слово казалось жалким, невесомым по сравнению с той тяжестью, что висела в комнате. – Я… я не хотел быть как он. Я просто испугался, что потеряю вас.
Мари посмотрела на его лицо, на взгляд, ошарашенно-потерянный, как тогда, на пороге её дома в деревне. Она хотела сделать ему больно и сделала. Попала точно, но не в чудовище, а в мальчишку, которого у неё отняли восемь лет назад, даже не дав попрощаться.
Он никогда не просил её ждать. Он ушёл на войну, её увезли на рассвете, и никто не сказал ему, куда. Их отцы сделали всё, чтобы они никогда больше не встретились.
Но она сама решила ждать. Потому что не могла иначе. Потом перестала. Решила, что выжгла это в себе. А он вернулся к ней и сейчас сидел напротив. Пусть он стал другим, пусть резче и жёстче того, кого она знала раньше. Но ей хотелось думать, что он тоже не мог иначе. Вот только она не знала, что с этим делать, сможет ли она не видеть в этом новом Юре профиля Александра, его почерка и его методов.
– Ты победил Анну, Юра. Но, мне кажется, все проиграли, – тихо сказала Мари. Она больше не кричала и не язвила. Она смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде жалость смешивалась с бескрайней усталостью.
Юра закрыл лицо ладонями. Шум в ушах стихал, оставляя после себя звенящую пустоту. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над телом.
– Документ у Алексея, – сказал он глухо, не поднимая головы. – Завтра нотариус. Но... если ты не хочешь... Если ты хочешь уехать сейчас, то я пойму. И помогу с вещами.
Он поднял на неё взгляд. Глаза у него были тёмные, потухшие.
– Я не буду заставлять тебя идти к нотариусу, если цена для тебя слишком высока. Ты решаешь. Не я. И не Анна. Только ты. – Он произнёс эти слова и понял, что от её выбора теперь зависит всё. В этой мысли было что-то головокружительно-страшное: всё могло рассыпаться в прах, и вся его борьба оказалась бы напрасной. Но было в ней и облегчение, лёгкое, как выдох: наконец-то он не командует. И наконец-то он может дать ей этот жалкий клочок свободы, право сказать «нет».
В комнате стало слышно, как тикают часы в коридоре. Мари смотрела на него, потом на открытую дверь, потом на скомканные вещи в саквояже. Её грудь всё ещё вздымалась от пережитой вспышки, но ярость уходила, уступая место опустошению. Она видела перед собой не «победителя», не «офицера», а сломленного человека, который только что добровольно сдал оружие. Александр никогда бы так не сделал. Александр никогда не давал выбора, он ставил перед фактом.
Тишину нарушил шорох. Павел, всё это время сидевший на кровати как мышонок, сполз на пол. Он подошёл не к матери, и не к Юре. Он подошёл к саквояжу. В его руках была книга, тот самый «Остров сокровищ». Мальчик молча, с пугающей для ребёнка решимостью, вынул из саквояжа свою рубашку, которую Мари только что туда бросила. Положил её на стул. А на её место, на самое дно пустого чемодана, положил книгу.
– Мы не поедем, – тихо, но твёрдо сказал он.
Мари растерянно моргнула.
– Паша, мы…
– Нет. – Он покачал головой и посмотрел на мать тем самым взглядом, в котором она видела отражение Юры. – Вы обещали. Ты говорила, что дядя Володя сохранил книги, много книг. – Мальчик повернулся к Юре, который сидел, опустив голову. – А ты обещал показать. Сказал: «Одним глазком взглянем на настоящие сокровища». Ты сказал, что там есть лестница, чтобы достать до неба. Если мы уедем, то лестницы не будет. Будет как раньше. Темно.
Юра поднял глаза. В горле встал ком. Да, они говорили об этом вчера. Мечтали вслух, пытаясь отвлечь Павла от серости гостиничного номера.
– Паш… – Он осторожно коснулся руки мальчика. – Я не могу обещать, что те книги нас дождались. Петроград далеко, и там… там сейчас сложно. Дом может быть пуст.
Лицо Павла дрогнуло, губы задрожали. «Темнота» подступала ближе.
– Но я обещаю тебе другое, – быстро и твёрдо сказал Юра, глядя на него не как взрослый на ребёнка, а как старший брат на младшего. – Если старых книг нет, мы купим новые. Самые лучшие. Мы соберём твою собственную библиотеку, Павел. Книгу за книгой. А лестница… Если не найдём дома, я отведу тебя в Публичную библиотеку. Там залы больше, чем вокзал, а лестницы такие высокие, что голова кружится. Мы залезем на самый верх.
Глаза мальчика расширились. Надежда, готовая погаснуть, вспыхнула снова.
– Правда? До самого потолка?
– Считай, как до самого неба, – серьёзно кивнул Юра. Он на секунду замолчал, а потом медленно повернул голову к Мари. – Если мама не против.
Эта фраза повисла в воздухе. Мари смотрела на сына, который вцепился в колено Юры, как в мачту во время шторма. Она перевела взгляд на Юру. Он не решал за неё. Он спрашивал, отдавая ей руль, оставляя за собой лишь право быть рядом и держать лестницу.
«Если бы ты сейчас попытался меня уговорить, я бы ушла. А ты просто ждёшь. Ты всегда просто ждал, пока я решу сама. Даже тогда, в шестнадцать лет.» – пронеслось у неё в голове и от этой мысли почему-то стало легче.
Её плечи окончательно поникли. Мари медленно выдохнула, словно выпуская из лёгких весь яд этого дня.
Она не знала, простила ли. Не знала, сможет ли когда-нибудь смотреть на его профиль и не вспоминать его отца. Но она знала другое: Юра ждал не прощения, он ждал, что она выберет.
Мари поняла: она выбрала. Не тогда, когда Павел положил книгу в чемодан. Не тогда, когда Лидия сказала «он нам нужен». И даже не тогда, когда он произнёс это своё «прости». А сейчас. Глядя на этого сломанного, упрямого человека, который не обещал ей ничего восемь лет назад, и всё-таки вернулся. Который только что добровольно отдал ей право сказать «нет», замер в ожидании, боясь дышать.
«Анна – не Александр», – кольнуло вдруг. И тут же: плевать. «Ей плевать, и мне плевать». Но Юра… Он не командовал. Не решал за неё. Просто ждал.
Не как отец, а как кто-то другой. Как тот, кем он, может, всегда хотел быть.
Сможет ли он так всегда? Она не знала. Но он хотя бы попытался.
– Вынь книгу из чемодана, Павел, – сказала Мари негромко. – И рубашку убери. Помнётся.
Юра замер. Он боялся поверить.
– Закрой дверь, Юра, – добавила она, не глядя на него, и её голос звучал глухо, но мирно. – Дует.
Юра медленно, боясь спугнуть этот хрупкий мир, поднялся. Он посмотрел на Павла. Мальчик едва заметно кивнул ему, как заговорщик. Юра плотно прикрыл дверь. Щёлкнул замок. Но в этот раз этот звук означал не тюрьму, а укрытие.
Они остались внутри. Втроём.
– Чайник надо попросить у коридорного, – сказала Мари обыденным, усталым голосом, опускаясь на край кровати. – И расскажи ему про Публичную библиотеку ещё раз. А то он мне всю дорогу уши прожужжал про твои лестницы.
44. Общество мёртвых художников
Алексея он нашёл в дальнем конце гостиничного коридора, в тупичке у окна, где стояла пара пыльных кресел и кадка с умирающим фикусом. Парень курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под монпансье, и выглядел так, словно разгрузил вагон угля, а не провёл день с бумагами. Увидев Юру, он молча протянул портсигар. Юра так же молча взял папиросу, прикурил от протянутой спички. Первая затяжка обожгла горло, но немного прояснила гудящую голову. После разговора с Мари внутри была выжженная пустота, которую срочно нужно было заполнить чем-то сухим, деловым и безэмоциональным.
– Как она? – спросил Алексей, не глядя на друга.
– Мы договорились. – Юра выпустил дым в тёмное стекло, за которым угадывались силуэты воронежских крыш. – Павел останется со мной. Мари… Мари будет рядом. Пока так.
– «Пока» – это лучше, чем «никогда», – философски заметил Алексей. Он затушил окурок и похлопал ладонью по пухлой папке, лежащей на коленях. – У меня новости. Пришли ответы на твои запросы. Те, что ты отправлял в канцелярию ещё до Ласточкина.
Юра напрягся, стряхивая оцепенение.
– Что с домами?
– С родовыми гнёздами всё так, как мы и думали. Пшик. – Алексей открыл папку, вынимая серые бланки с печатями. – Особняк Безруковых уплотнён до предела, там теперь будет семь семей, и в доме Ершовых примерно так же. Именье Ершовых национализировано под совхоз, ваше тоже национализировано. Ловить там нечего, Юра. Тебе одна комната в бывшем доме Безруковых, Володе – Ершовых и никаких управлений, арендных комиссий.
Он не ждал другого, но просто кивнул. Это было прошлое, которое умерло.
– Но! – Алексей поднял палец, и в его глазах блеснул азарт гончей, взявшей след. – Александр Петрович был, сукин сын, гением мимикрии. Выяснилось, что помимо той глухомани, куда он увёз Мари, он купил дом в Петрограде. На окраине, за Нарвской заставой. Добротный, большой, каменный, двухэтажный. С садом.
– И его не отобрали? – усомнился Юра.
– Нет. Потому что по документам он не принадлежит буржую Безрукову. – Алексей вытащил плотный лист с гербовой печатью. – Дом числится на балансе «Общества содействия новым формам искусства». Звучит красиво, пролетарски, но устав написан так грамотно, что комар носа не подточит. Это не жилой фонд, это, цитирую: «общежитие коммуны художников и выставочное пространство».
– Художников? – Юра хмыкнул. Отец и искусство были вещами несовместными.
– Именно. А теперь самое интересное. Председателем правления общества, выбранным единогласно три года назад, числится… – Алексей сделал паузу, давая Юре заглянуть в бумагу. – Ершова Мария Сергеевна.
Юра замер. Буквы плясали перед глазами.
– Она знает?
– Сомневаюсь. Скорее всего, подмахнула бумаги, не глядя, или вообще подпись не настоящая. Но юридически – она там хозяйка. Дом не национализирован. Там живут две семьи – мужья на оборонке, жены с детьми присматривают за хозяйством. По сути – бесплатная охрана и прислуга. Чисто, сухо, дрова есть. – Алексей перевернул страницу. – Но это не всё. В доме есть студия и галерея – пустуют. И три жилые комнаты на втором этаже стоят опечатанными «до особого распоряжения Председателя». Александр перевёз туда всё. Мебель, личные вещи… и библиотеку. При слове «библиотека» Юра почувствовал, как желудок скручивается в тугой узел.
– Кабинет тоже там?
– Да. И вероятно, дневники, Юра. Опись имущества неполная, но упомянуты «архивные короба с личными записями».
Юру пробрал озноб. Дневники отца. То, что Александр писал в последние годы, когда его безумие и одержимость Мари достигли пика. Там могли быть ответы на все вопросы. Почему он это сделал. Как следил. Что планировал для Павла. И самое страшное, что он думал о самом Юре.
– Я должен это прочесть, – глухо сказал он.
– Должен, – согласился Алексей. – И не только ради любопытства. Этот дом – ресурс. Финансовый и информационный.
– Лёша. – Юра сжал переносицу, пытаясь сосредоточиться. – Если там есть библиотека… настоящая библиотека… Передай Володе. Пусть он знает. Книги надо сохранить. Для Павла. Если придётся бежать, книги – это единственное, что я хочу ему оставить от отца. Не этот проклятый дом, а книги.
– Передам, – кивнул Алексей, делая пометку в блокноте. – Завтра идём к нотариусу. Оформим вступление Мари в права «председателя» и управление имуществом.
– Только давай после Анны, – попросил Юра. – Не хочу, чтобы они пересеклись. Мари сейчас… на пределе. Лишняя встреча с матерью может окончательно всё переломать.
– Разумно. Я разведу их по времени.
Они помолчали. Алексей снова закурил, и Юра понял, что друг не сказал главного.
– Что с Лизой? – спросил он прямо. – Ты сказал, она опасна.
Алексей помрачнел.
– Опасна.
– Через суд или закон у неё ничего не выйдет. У Мари все права, – отрезал Юра.
– Суд – это для тех, кто чтит закон и может на нём предстать. А Лиза чтит только свою правду. – Алексей понизил голос. – Я боюсь, если она поймёт, что опека буксует... У неё есть деньги. Есть люди, которые за золото переведут через границу кого угодно. Финская граница дырявая. Я не утверждаю, что она это сделает. Но она может. Выкрасть ребёнка, чтобы воспитать его в «чистоте» за границей. Для неё это не похищение, а спасение.
Юра стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Сама мысль о том, что Павла могут просто украсть, как вещь, вызывала холодную ярость.
– Я ей голову оторву.
– Не успеешь. Но... – Алексей полез во внутренний карман пиджака. – Анна сделала ход. Она написала Лизе. И это не просто письмо, Юра. Это зеркало, в которое она заставила Лизу посмотреть.
Лёша протянул сложенный лист.
– Прочти, Анна не запечатывала, телеграмма уже ушла, а письмо уходит утренней почтой. Юра развернул бумагу. Почерк матери был ровным, без единой помарки. Он читал, и строчки прыгали перед глазами. Мать писала о письмах 14-го года, о крике Мари в пустоту, о том, как они обе – и Анна, и Лиза – лгали себе.
«...Ты ищешь Павла, чтобы исправить прошлое с Петром. Я это понимаю глубже, чем можешь представить. Я уже потеряла Петра. Сейчас теряю Юрия...»
Юра сглотнул ком в горле. «Теряю Юрия». Она понимала. Она всё понимала.
«...Я предупреждаю тебя о механизме, который мы с тобой хорошо знаем. Ты хочешь отнять ребёнка у матери, чтобы залечить свою рану. Это – почерк Александра... Ты становишься его орудием. Его тенью. Его подобием...»
Это был удар наотмашь. Сравнить Лизу с Александром – всё равно что плюнуть ей в лицо. Но именно это могло сработать.
«...Если ты выберешь его путь, то помни: я буду на стороне Мари. Не из симпатии. Из знания...»
Юра медленно опустил лист. В груди саднило. Мать нашла единственные слова, которые могли пробить броню тётки. Сравнение с Александром – это было жестоко. Но, возможно, это единственное, что могло остановить Лизу.
– «Сделать тебя своим подобием», – тихо повторил Юра. – Господи, как точно: «...женщина, в которой победил Александр. Я вижу её каждый день в зеркале. Ты хочешь увидеть её в своём?»
Юра видел её разной, но ещё ни разу не видел, чтобы она так резко судила саму себя.
– Анна пошла ва-банк, – кивнул Алексей. – Лиза может простить оскорбление, но она никогда не простит себе, если увидит в зеркале брата.
– Думаешь, это её остановит?
– Это заставит её замереть. Усомниться. А сомнение врага – это наше время. Но расслабляться нельзя. Завтра нотариус. И, Юра... – Алексей посмотрел на него в упор. – Вам надо расписаться.
Юра дёрнулся, как от удара.
– Сейчас? Лёша, ты издеваешься? Она час назад смотрела на меня как на врага. Я обещал не давить. Всё чуть не рухнуло разом. Она не верит мне. Если я завтра приду с кольцами, она решит, что это очередной капкан. Как у отца.
– Это не капкан, это продуманный стратегический шаг, обеспечивающий безопасность сразу с двух сторон! – жёстко перебил Алексей. – Статус жены сотрудника с особым мандатом закроет рты любой опеке. Фамилия Безрукова в сочетании с твоим удостоверением – это охранная грамота. И этот статус автоматом снимает с неё все ярлыки о «распутной женщине» от опеки, если эта машина будет инерционно двигаться по старой борозде.
– Я знаю, – выдохнул Юра, потирая висок. – Знаю. Но я боюсь, что Мари откажет. А она откажет. И тогда всё рухнет.
– Понимаю, – сказал Лёша тихо. – Я бы тоже боялся.
Он убрал портсигар, и на секунду из него исчез тот азартный, цепкий «советник».
– Но если я не скажу тебе этого сейчас, то завтра будет поздно. Думай, как подать. Не как романтику. Как войну. Она поймёт. Но если что, в мандат вписан ты, Володя и «третье лицо». Сопровождающий. Мы что-нибудь придумаем – запишем медсестрой, например… Но ЗАГС был бы надёжнее, сам понимаешь...
Юра молчал, глядя в темноту. Военная хитрость. Снова война. Даже здесь.
– А что по Петру? – спросил он, чтобы сменить тему. – Сергей что-то нарыл?
– След есть. Сергей Петрович считает, что в Карелии не пусто. Он хочет ехать сам, проверять тот монастырь, о котором были слухи.
– Ему нужны деньги.
– Да. И вот тут твой «Дом художников» очень кстати. Никакой аренды с него не получишь, продать быстро – тоже вряд ли, но там есть ценности. Если галерея не пустая… Это может профинансировать экспедицию.
– Там же люди живут, не выселять же их, – вспомнил Юра. – Две семьи.
– Это «вненаследственное» наследство, брат. Ты их не выгоняешь. Ты – доверенное лицо Председателя. Займём пустующие комнаты, студию. А с жильцами… договоримся. Им тоже выгодно, чтобы их «коммуну» не трогали. Твой мандат и там пригодится.
Юра кивнул. План вырисовывался. Жёсткий, циничный, но рабочий.
– Значит, завтра нотариус. Потом Петроград.
– Потом Петроград, – эхом отозвался Алексей. – И, Юра… про Берга. Отец перед смертью вёл дела с кем-то другим. Берга он отодвинул. Видимо, старый лис почувствовал, что управляющий начал крысятничать. Мы многого не знаем.
– Узнаем. – Юра затушил папиросу, вдавив окурок в жесть с такой силой, что та прогнулась. – В том доме мы узнаем всё. Даже если мне придётся разобрать его по кирпичику.
