Текст книги "Когда сталкиваются звезды (ЛП)"
Автор книги: Сьюзен Филлипс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
По просьбе Кэтрин Оливия спела на похоронах. Юджин Свифт был настоящим знатоком оперы, глубоко ценившим все ее формы. Он также дружил с Оливией.
– Ему бы понравилось гала-представление «Аиды», – сказала Кэтрин. – Я предлагаю облачиться в костюмы, но только женщинам. Откровенно говоря, мысль о пузатых мужчинах, закутанных в белые туники, лишила бы меня аппетита на ужине. Я заказываю одеяние для этого мероприятия. Если пожелаешь, могу дать тебе имя моей портнихи.
– Я уверена, что смогу позаимствовать что-нибудь в магазине костюмов.
– Ты прелесть. Все будут с нетерпением ждать того, что ты наденешь. – Кэтрин посмотрела на стены храма. Оливия знала, что настоящая страсть Кэтрин связана с художественными музеями, а не с оперой, и Оливия ценила ее постоянное участие в Чикагской муниципальной опере в память об Юджине. – Обожаю этот храм, – сказала Кэтрин. – Поскольку он не разграблен, как Мраморы Элгина, им можно любоваться, не чувствуя себя виноватым.
Оливия была хорошо знакома с историей храма, подарком египетского правительства за роль, которую Соединенные Штаты сыграли в спасении его вместе с другими артефактами со дна озера Насер во время строительства Асуанской плотины.
В отличие от бровей других светских львиц, брови Кэтрин все еще имели свойство морщиться.
– Это такая дилемма. Мы обязаны верить, что музеи должны возвращать украденные артефакты в их законную страну, но что, если это такие страны, как Сирия или Ирак, где так много разрушил ИГИЛ? Я не хочу, чтобы меня обвиняли в культурной нечувствительности, но пока в этих странах не стабилизируется обстановка, наши музеи должны держаться за то, что у нас есть. – Она положила руку на один из овальных картушей храма. – Я никогда не прощу Джонсона за то, что Дендур отдали Метрополитен вместо Чикаго. Это было бы таким великолепным дополнением к Институту искусств. И все же надо признать, что Метрополитен неплохо здесь все устроил.
Оливия не слышала продолжения монолога Кэтрин, поскольку в воротах показалась знакомая нежеланная фигура. Тад направился прямо к ним, весь спортивная грация и ледяной взгляд. Когда он остановился рядом с Оливией, та широко улыбнулась.
– Кэтрин, это Тад Оуэнс. Тад, миссис Свифт – наша почетная хозяйка гала-концерта Муни.
Кэтрин протянула морщинистую руку, демонстрируя, помимо прочего, впечатляющее нефритовое кольцо.
– Да. Футболист. Я несколько раз встречался с вашей очаровательной хозяйкой, миссис Кэйлбоу.
Прежде чем Оливия успела указать, что Фэб Кэйлбоу принадлежит команда, а не Тад лично, он взял пожилую женщину за руку.
– Приятно познакомиться, миссис Свифт.
Взгляд, который он бросил на Оливию, был каким угодно, только не приветливым.
Она ценила его заботу, но иметь при себе постоянного сторожевого пса ей претило.
– Нам нужно бежать, Кэтрин.
Как только они миновали ворота храма, Тад принялся читать ей нотации. Она почти не слушала. Вместо этого ее отвлекли его «Виктори 780» – не сами часы, а то, как они смотрелись на его запястье, с этаким мужественным совершенством. Что бы там ни считала Мариель Маршан, ей не найти лучшего человека, который представлял бы эти часы. Тад прирожденный лидер, защищал других, относился к себе требовательно, но, при всей своей самоуверенности, не слишком серьезно. Умный, харизматичный и сексуальнее любого мужчины. Желание пронзило тело Оливии. Лас-Вегас. Почему она заключила с ним эту сумасшедшую сделку? Зачем ждать Лас-Вегаса? Почему не сейчас? Этим утром? Сегодня вечером?
Никогда?
Мир уплывал у нее из рук.
– Когда ты собираешься справиться со своей порнозависимостью? – спросила она, едва они вышли на Пятую авеню.
– Моей что?
– Не думай, что я не заметила, как много ты сидишь в своем ноутбуке и как следишь за тем, чтобы не дай бог кто увидит, что происходит на экране. Ты явно пристрастился к порнографии.
Тад улыбнулся.
– Когда ты не можешь получить что-нибудь в реальности...
Он снова ее дразнил. Конечно же он не смотрел порно. Что-то еще привлекало его внимание, и Оливия терялась в догадках, что же это было такое.
* * *
В четырехзвездочных отелях превосходно выполняли просьбы своих гостей в последнюю минуту – в данном случае снабдили Тада парой непромокаемых курток. Лив куртка оказалась слишком большой, ему слишком маленькой, но, по крайней мере, верхняя половина оставалась сухой. Стояла холодная и дождливая погода, типичная для апреля, что дало Таду возможность, которую он искал. У них оставалось несколько часов до ужина, и после утреннего визита в Метрополитен-опера и безрассудного похода Оливии в музей решимость Тада сделать что-то, чтобы помочь ей, укрепилась. Но ему требовалось особое место для того, что он задумал. Лив поглядывала на него из-под капюшона плаща, несколько капель скатились по ее носу.
– Куда ты меня тащишь?
– Неважно, куда я тебя веду. Ты упорно забываешь, что в этих отношениях я мужчина, и если я говорю, то надо идти.
Ее это возмутило, как он и предполагал, и она трижды совсем не по-женски фыркнула.
Они очутились в его любимом уголке Центрального парка, в Северном лесу. Когда он играл с «Гигантами», то часто приходил сюда побегать. Из-за расположения в дальнем северо-западном углу парка Северный лес не так часто посещали, как центральную и южную части, и сегодняшняя ненастная погода оставила его практически безлюдным.
Это было именно то, что нужно. Номера в отелях, какими бы роскошными они ни были, не звукоизолированы, что заставляло Тада гадать, куда в этом оживленном, многолюдном городе он мог бы повести женщину, которая потенциально могла бы разбить голосом стекло. Ответ пришел в голову, когда они покидали музей. Северный лес в дождливый день, когда никого не будет рядом. Тад удивился, как легко уговорил ее пойти с ним на свидание в такую далеко не идеальную погоду, пока не вспомнил, что ей нравилось бывать на свежем воздухе почти так же, как и ему, хотя в типичной манере примадонны она закутала шею в пару сотен шерстяных шарфов.
– Идет дождь, – без надобности заметила Оливия.
– Моросит. А это другое дело. А я думал, что влажность хороша для твоего голоса.
– Нет, если я замерзну до смерти.
– Ты мерзнешь?
– Нет. Но могла бы.
– Если замерзнешь, мы сразу же вернемся в отель, закроем все двери и устроимся в той из наших кроватей, до которой доберемся первой.
Очевидно, он выглядел точно таким же распутным, каким себя чувствовал, потому что Оливия фыркнула на него еще раз.
– Это Манхэттен. А не Лас-Вегас.
– Мы могли бы притвориться.
Она рассмеялась, но смех вышел нервозным. Тад и сам был не совсем спокоен. Они слишком раздули сделку о последней ночи в Лас-Вегасе. Им следовало перепихнуться с самого начала. Вот что выходит из вожделения к взвинченной диве. Он увел ее с мощеной дорожки на боковую тропу, ведущую в направлении части Северного леса, известной как Лощина. По засохшему дереву стучал дятел, а сквозь залежи опавшей листвы по берегам ручья, протекавшего через эту часть парка, пробивались папоротники. Тад слышал, как стекает вода по одному из каскадов. Фредерик Лоу Олмстед хотел воссоздать здесь Адирондак и спроектировал лесные массивы с ручьем, водопадами и голыми валунами.
Какое-то время они никого не видели и когда достигли густой рощи акаций, где издалека едва слышался шум машин, Тад решил, что сейчас самое подходящее время.
– Мне нужно отдохнуть. Это был напряженный день, и после сегодняшнего утра я в настроении послушать одну из тех арий, которыми ты так знаменита.
Оливия выглядела такой обиженной, что ему хотелось взять слова обратно, но это ей не помогло бы.
– Ты имеешь в виду одну из тех арий, которые я плохо пою?
– У меня есть одна теория на сей счет.
– Ты ничего не знаешь об опере, так откуда у тебя может быть теория?
– Вот такой я умный.
– Серьезно?
Оливия выдавила скептическую улыбку.
– Признай, Лив. Тебе нечего терять, зато можешь приобрести все. Начни с тех разминок. Вокруг никто, кроме меня, не слышит, а я заткну уши.
Она сморщила лоб от разочарования.
– Я не могу делать разминку, не так, как раньше. Ты же знаешь. У меня будто удав обернулся вокруг груди и давит.
– Вот почему ты должна стоять на одной ноге.
– Что?
– То, что я сказал.
– Это безумие. Я не могу петь на одной ноге.
– Ты не можешь петь на двух ногах, так какая разница?
У Оливии вытянулось лицо. Она смотрела так, будто он ее предал, и его нутро скрутило. Тад поборол это чувство.
– Дождь усиливается, и мы не уйдем, пока ты не попробуешь. Так что сделай нам обоим одолжение и прекрати тянуть волынку. Разминка на одной ноге. И вытяни вторую перед собой. Попробуй.
– Ладно, сделаю, только чтобы показать тебе, какая ты задница!
Она вытянула вперед ногу, покачнулась, восстановила равновесие и стала балансировать на другой ноге, натянув шарф до подбородка. Она начала с ее «И-и». От «и-и» перешла к «йу-у», затем пропела несколько «ма».
Для него звучало хорошо, но для нее – не очень, и Тад чувствовал, как она готовится захлопнуть челюсти.
– Громче!
Он схватил ее вытянутую ногу за лодыжку, а другой рукой придержал за дождевик, чтобы Оливия не упала.
Она бросила на него убийственный взгляд, но продолжила петь. Краснохвостый ястреб кружил над ними, «И-и» переходили в «йу-у», в «ма», и, вот же сукин сын, ее голос набирал силу. Тад знал, что это не его воображение, потому что видел по ее лицу. Он продолжал держать ее вытянутую ногу и чуть-чуть отвел в сторону. Оливия пошатнулась, выстрелила в него еще одним смертельным лучом, но не прекратила вокализации.
Так продолжалось, пока она не выполнила все упражнения. Всякий раз, когда Тад подозревал, что она начинает смещать фокус, он делал что-то, чтобы вывести ее из равновесия. Он двигал ее ногой. Сгибал вытянутое колено. Следил за тем, чтобы она не упала, но также следил за тем, чтобы она сосредоточилась на удержании равновесия, а не на оценке своего пения, потому что одна из главных причин, по которой спортсмены задыхались, заключалась в чрезмерной концентрации во время критических ситуаций. Напряжение нарушало ритм. Опытный игрок, переживший полосу неудач, только усугублял ситуацию, так сильно сосредоточившись на результате, что терял связь со своими естественными инстинктами. Тад подозревал, что именно такая психическая отключка произошла с ней.
Оливия еще не закончила, когда он прервал ее.
– Хватит.
И отпустил ее ногу. Она наклонила голову и потрясла ногой, на которой стояла, не глядя ему в глаза.
– Я еще не закончила вокализации.
– Нет закончила.
Оливия подняла голову, глядя на него с фальшивой снисходительностью.
– Ты ничего не смыслишь в оперном пении.
– Но я много чего знаю о спортсменах и хочу услышать одну из тех арий, которыми ты так знаменита. Тебе выбирать какую.
– Есть большая разница между разминками и пением сложной арии на холоде, когда…
– Никаких оправданий.
Он просунул руки под полу ее жакета и положил ладони ей на талию, прямо под край топа, так что мог чувствовать несколько дюймов обнаженной кожи.
– Что ты..?
– Пой!
И она запела. Кинулась петь что-то, что звучало как нечто очень, очень разъяренное на немецком. Ее голос начал напрягаться. Тад слегка пощипал голую кожу под правой ладонью.
– Прекрати!
Сукин сын. Она пропела ему это вместо того, чтобы произнести. И вид у нее стал такой же потрясенный, как и у него. Но продолжила петь. Погружаясь в темную, зловещую арию. Музыка полилась из нее, громкие и настолько яростные ноты, что у Тада зазвенело в ушах.
Ее кожа была теплой под его ладонями, но он каким-то образом сохранял сосредоточенность. Если он чувствовал, что она борется с нотой, то скользил руками выше по выпуклостям ее позвоночника. Заставляя себя оставаться ниже линии ее лифчика, не переходя на личности, как ему хотелось бы, потому что дело было не в его проклятой похоти. А в интересах Оливии. Ария продолжалась, и она пела, и пела, и пела. Поднялся ветер, дождь перешел в мокрый снег, а этот великолепный голос бросал вызов надвигающейся буре.
* * *
Пока они шли к станции метро «103-я улица», Тад хранил молчание, давая Оливии время, необходимое для осмысления произошедшего, но чем дольше длилась тишина между ними, тем больше ему хотелось знать, о чем она думает.
– Это из «Götterdämmerung» («Сумерки богов» – Прим. пер.), – наконец сказала она. – Последняя опера из цикла «Кольцо нибелунга» Вагнера. Это была песня Вальтрауты «Höre mit Sinn was ich dir sage».
– И ты выбрала ее, потому что..?
– Вальтраута – одна из валькирий. Я не вагнеровская певица, но подумала, что мне нужна сверхъестественная помощь.
– Кажется, ты ее получила.
– Мое вибрато все еще шатается, а нижнее пассажио и близко не там, где оно должно быть, и я задушила высокие ноты.
– Тебе виднее.
– Но я хотя бы пела. – Она издала сдавленно наполовину смешок, наполовину что-то еще. – Все, что мне нужно сделать нынче, это выступить на одной ноге, а чтобы кто-нибудь меня щупал.
– Рад стараться.
Оливия сжала его запястье через рукав дождевика. Только на мгновение, прежде чем удалилась.
– Спасибо.
– Ты можешь вернуть мне долг в Лас-Вегасе.
* * *
Волосы спутались, и ей требовалось принять душ перед ужином с клиентом. Регулируя температуру воды, Оливия заметила, что у нее трясутся руки. Она понимала психологическую суть того, что Тад сделал для нее. Сосредоточение внимания на сохранении равновесия вместо того, чтобы так много думать о звуке, который она издавала, помогло ей преодолеть одно психологическое препятствие. Но она все еще была не в форме.
Оливия нанесла шампунь на волосы. Ария Амнерис в «Аиде» «Già i sacerdoti adunansi» нарастала у нее в голове, но даже в защитной утробе душа она боялась ее петь. Еще восемь дней до начала репетиций. Еще два дня, пока они не доберутся до Лас-Вегаса. Одно событие наполняло ее паникой, другое – смесью вожделения и паники.
* * *
Тад оставил свою спортивную куртку в номере Оливии. Она не открыла дверь, поэтому он вошел с дубликатом ключа, которым обзаводился в каждом их отеле. В ванной работал душ. Его спортивная куртка лежала на диване, там же, где он ее оставил. По пути за ней он заметил неоткрытый коричневый конверт на столике у двери. Тот был адресован ей. Тад без колебаний взял его и открыл. Внутри обнаружилась глянцевая фотография пистолета 38-го калибра с логотипом «Смит и Вессон» на рукоятке.
Глава 12
Тад не страдал неуверенностью, поскольку его работа требовала мгновенного принятия решений. Но на протяжении всего ужина с клиентом в столовой отеля он боролся с собой, рассказать ли Оливии о фотографии. Она и так знала, что кто-то ей мстит, и ничего хорошего из того, чтобы показать ей фото, не выйдет. Ария, которую она спела сегодня днем, возможно, не соответствовала стандартам Оливии, но от ее пения у Тада пошли мурашки по коже. Один взгляд на этот снимок мог полностью выбить Оливию из колеи. Это все равно, что показывать фильм ужасов ребенку, который уже умирает от страха. Но Оливия все-таки не ребенок. Пока Анри провожал последних гостей из столовой, Тад и Оливия направились к лифту. Он вставил карточку и нажал кнопку верхнего этажа.
– Тебе кое-что пришло по почте.
– Я ничего не видела.
– Я схватил это кое-что прежде, чем ты успела его открыть. – Оливия наклонила голову, помедлив в ожидании. Тад колебался. – Это от того, кто играет с тобой в игры разума.
– Что там такое?
– Фото. Тебе лучше не видеть. Никакой новой информации, и смотреть там нечего.
– Ты не считаешь, что это мне решать?
– Вот поэтому я тебе и говорю.
Звонок прозвенел на их этаже. Оливия медленно кивнула, обдумывая.
Двери разошлись. Тад заблокировал их своим телом, чтобы лифт не закрылся, но не спешил выходить.
– Сегодня ты снова пела, и нельзя допустить, чтобы такая глупость выбила тебя из колеи. Вот почему я прошу тебя выбросить это из головы.
Она коснулась его руки.
– Я понимаю, что ты присматриваешь за мной, но я должна посмотреть.
Тад знал, что она так скажет. Они вошли в пустой коридор, выстланным плюшевым ковром и мягко освещенным настенными бра.
– Сначала я расскажу тебе, что там такое, – предупредил Тад.
Оливия остановилась.
– Ладно.
– Это фотография пистолета. – Голос у него был спокойный и ровный. – Пистолет «Смит и Вессон». – Оливия резко вдохнула. – Я предполагаю, что именно такой пистолет использовал Адам.
Она коротко и напряженно кивнула.
– Подозреваю, что тот, кто стоит за этим, хочет, чтобы ты подумала, будто это фотография того самого пистолета, но снимок скопировали с сайта в Интернете.
– Я хочу посмотреть.
– Оставь все как есть, Лив. Нет никакого смысла.
– Я должна это увидеть.
Она направилась к их комнатам, упрямо вонзаясь шпильками в ковер. Тад шел рядом.
– Если ты только вздумаешь слететь с катушек, я тебе никогда не прощу.
– Справедливо.
Оливия прошла мимо двери своего номера и остановилась перед его апартаментами, ожидая, пока Тад откроет дверь. Ему нужно было подготовить ее как можно лучше.
– Еще кое-что... Через все фото написано бредовое сообщение. – На душе было гадко от того, что собирался сказать. – Там написано: «Ты заставила меня нажать на курок». Теперь давай. Выходи из себя, как того хочет тот, кто за этим стоит.
Наверно он нашел правильные слова, потому что ему понравилось, как Оливия стиснула зубы.
– Открой дверь.
Его номер был таким же, как и ее, и она увидела открытый конверт, лежащий на столе. Оливия подошла и вытащила фотографию. Тад приготовился к худшему, но, судя по всему, вместо того, чтобы испугаться, она явно пришла в бешенство.
* * *
Тад терпеть не мог сидеть на пассажирском месте, когда за рулем находилась Оливия, но она настояла, что поведет, и он выглядел бы сексистским чудовищем, если бы на нее надавил.
– Тебе не обязательно ехать со мной, – говорила она, пока они мчались по шоссе И-78 в сторону Плейнфилда, штат Нью-Джерси. – По правде сказать, ты постоянно так дергаешься и хмуришься, что заставляешь меня жалеть, что взяла тебя с собой.
– Я люблю водить машину, вот и все.
– Я тоже. И я вожу лучше, чем ты.
– Ты заблуждаешься.
– Я еще не забыла нашу поездку в Брекенридж. Ты гнал как сумасшедший.
– Говорит дама, превысившая лимит на шесть миль.
– Шесть вполне разумно. А вот двенадцать – нет.
Она была права.
Родной город Адама, Плейнфилд, штат Нью-Джерси, находился примерно в часе езды к западу от Нью-Йорка. Дело шло к вечеру, на следующий день после того, как Тад показал Оливии фотографию. Завтра ночью им предстояло лететь в Вегас, и быстрее они не могли туда добраться, хотя Тада беспокоило, что Оливия ни разу не упомянула об их соглашении с тех пор, как они его заключили.
– Ты могла бы арендовать хотя бы приличную машину, – проворчал он.
– Извините, мистер Большая Шишка, но мне не нужно брать напрокат Роллс. Меня вполне устраивает «мазда».
– Потому что в тебе нет шести футов и трех дюймов, – возразил он.
– И я, к тому же, не капризный ребенок.
Если он продолжит жаловаться, то только докажет ее правоту. До сегодняшнего дня Тад не задумываясь ездил с женщинами за рулем, так что сексизм не был его проблемой: беспокоило, что он был пассажиром именно Оливии.
Он никогда не считал себя надзирателем. Он уважал женщин. Ценил их. Черт, он ведь работал на Фэб Кэйлбоу. Но когда находился с Оливией Шор, ему вдруг хотелось командовать, чего она явно не допустит.
Он постучал ногой по коврику на полу.
– Я не знаю, чего ты надеешься достичь этой поездкой.
– Я тоже. Но я устала чувствовать себя жертвой, мне нужно что-то делать.
– Что именно?
– Я все еще думаю об этом.
Это значит, что она понятия не имела. Когда они съехали с автомагистрали, Тад вытянул ноги, насколько позволяла «мазда».
– У меня есть идея получше. Давай найдем хороший отель «Холлидей Инн» и сделаем то, о чем мечтали с тех пор, как встретились.
Оливия смотрела прямо перед собой, но он видел, как она моргнула.
– Это не Лас-Вегас.
– Почти. Мы уезжаем завтра вечером, помнишь? И никто из нас ничего не подписывал. Мы можем передумать в любой момент.
Беспокойная складка, образовавшаяся между ее бровями, заставила Тада сожалеть, что он заговорил об этом.
– Как только мы пересечем эту черту, – напомнила она, – между нами все изменится.
– Все равно изменится, – заметил он, пытаясь восстановить утраченные позиции. – Именно ты устанавливаешь основные правила. Ты ведь помнишь, что как только гала-концерт закончится, мы выполним наше обязательство перед Маршаном и никогда больше не увидимся?
Оливия свернула на четырехполосную дорогу со скромными домиками на больших лесных участках по сторонам и крепче сжала руль.
– Есть так много людей, с которыми можно заниматься сексом, но на скольких из них мы можем положиться? Можем ли мы им доверять? Многие ли понимают друг друга так же, как мы?
Звучало так, будто Оливия Шор пыталась уговорить его перейти в статус друга, чего он не допустит.
– Наше соглашение в силе, – заявил Тад, как будто он единственный имел право голоса. – Наша последняя ночь в Лас-Вегасе. Ты. Я. Кровать. И долгая ночь греха.
* * *
Долгая ночь греха... У Оливии было хорошее воображение, и все эротические образы, которые преследовали ее в течение нескольких недель, прокручивались в голове, как фильм на ускоренной перемотке. Что она с этим могла поделать, когда Тад сидел тут, прямо рядом с ней? Когда указатель Плейнфилда, штат Нью-Джерси, проскочил в поле зрения, она представляла, каково это – быть с Тадом в постели. Открывать для себя его тело. Прижиматься голой к нему, обнаженному. Чувствовать его внутри себя.
– Смотри в оба! – воскликнул он.
Оливия ударила по тормозам. После всех ее хвастливых заявлений о том, что лучше него водит машину, она чуть не въехала сзади в «шевроле малибу».
Кажется, Тад считал, что продолжить их прежние отношения после окончания тура проще некуда. Вероятно, так было для него, но ее не проведешь. Секс менял все. Как бы маловероятно это ни виделось три недели назад, Прима и квотербек оказались странным образом совместимыми личностями. Тад человек особенный – с его чувством юмора, преданностью, порядочностью – и он такой же целеустремленный, как и она. Он не видел сложности в том, чтобы углубить их отношений, но не он будет отдавать частички себя, в отличие от нее, – сначала маленькие части, а затем большие, пока она снова не потеряется.
Оливия проверила навигатор. Они были почти на месте. Проезжая мимо грузовика с сантехникой, еле тащившегося в правом ряду, она пообещала себе, что будет наслаждаться каждым моментом их короткого, наполненного сексом романа, а затем Тада отпустит. Поскольку они никогда по-настоящему не были вместе, формально это даже не станет разрывом и легко переживется. Она может сосредоточиться только на одном. Вернуть себе голос. Ее цель с самого начала карьеры высечена в камне. Быть лучшей, легендарной, одной из бессмертных. Она не позволит ничему себя сломить.
* * *
Пекарня занимала торец торгового центра, в котором также находились магазин плитки и парикмахерская для собак ef6151. Оливия подъехала достаточно близко, чтобы видеть окно, но остановилась в стороне от входа. Тад осмотрел старинную вывеску, свисавшую с кронштейна над входной дверью.
– «Пекарня миледи»?
– Название дал дедушка Адама. Он подумал, что это звучит благородно. – Куча пластиковых флажков драпировали верхнюю часть окна, а искусственный свадебный торт в центре витрины выглядел особенно неаппетитно даже издалека. – Раньше не было так плохо, – заметила она. – Правда, заведение никогда не было первоклассным, но…
– Ты же не собираешься брать на себя ответственность за их убогую витрину?
– Выглядит как-то символично. Как будто его сестры сдались нынче, когда Адам умер. – Оливия разглядела озабоченность, написанную на слишком красивом лице Тада. – Я должна сделать это одна. – Его челюсти сжались, обострив упрямые линии скул, которые Оливия так хорошо знала. Она положила руку Таду на бедро. – Все будет хорошо.
Он явно был недоволен, но спорить не стал.
Оливия подошла к двери пекарни. Гипсовые розы на свадебном торте потеряли несколько лепестков, а у жениха отсутствовала рука.
Она многое узнала о семье Адама за то время, когда они были вместе. Ни одна из его старших сестер не вышла замуж и даже особо не ходила на свидания. Они, как и их мать, слишком много занимались нежданным младшим братом, который появился на свет через десять лет после рождения Бренды и через девять лет после ее сестры Коллин.
Их отец практически отсутствовал дома в ранние годы Адама. Он уходил в пекарню в четыре утра, работал весь день, а после обеда засыпал. Такое расписание жизни привело отца к сердечному приступу со смертельным исходом, когда Адаму было пять лет. Мать и сестры взяли на себя пекарню, но Адама, с его волшебным голосом, всегда освобождали от домашних обязанностей. Мальчикам нужен сон, поэтому ему никогда не приходилось вставать рано, чтобы присматривать за горячей духовкой. Его уроки игры на фортепиано и вокала были важнее, чем мытье тяжелых противней или ожидание клиентов за прилавком. Он стал их наследным принцем, и они давали ему все, в чем сами себе отказывали.
Вместо того, чтобы обижаться на него, его сестры с подросткового возраста откладывали каждый доллар, который могли сэкономить, чтобы помочь отправить его в Истман, один из лучших музыкальных колледжей в стране. Даже после смерти матери они продолжали души в нем не чаять. Адам был целью их жизни. Единственный способ, благодаря которому та приобретала смысл, – успех Адама, и они ожидали, что Оливия пойдет на такие же жертвы, как и они. Теперь они хотели, чтобы она заплатила за то, что его подвела.
Оливия глубоко вздохнула и повернула ручку.
В стеклянной витрине на бумажных салфетках стояла дневная непроданная выпечка: несколько черно-белых печений, маффинов, несколько кексов, украшенных в виде Коржика из «Улицы Сезам». Все аппетитное, ничего воображаемого.
Обе сестры стояли за прилавком. Бренда взглянула на вошедшую Оливию, и приветливое выражение продавщицы исчезло с ее лица. Коллин вынимала из коробки торт. Заметив Оливию, она сунула его обратно с такой силой, что тот соскользнул с салфетки.
– Что ты тут забыла?
В самом деле, что? Теперь, когда Оливия была здесь, она не могла придумать, что сказать.
Сестры по-разному походили на Адама. Его скульптурные черты на лице Бренды казались размытыми, как будто кто-то провел по нему ластиком, оставив ее без выразительных скул, с коротким незаконченным носом и маленькими глазами с опущенными уголками. У Коллин были темно-карие глаза Адама, но все остальное более угловатое: остроконечные подбородок и нос, брови с изломом, жесткий рот. Они обе, казалось, использовали одну и ту же краску для волос из аптеки, с красноватым оттенком, который лишал их короткие волосы всякого блеска.
Оливия засунула руки в карманы плаща. Ее пальцы коснулись смятого платка и края мобильного телефона.
– Адам говорил о том, как усердно вы обе работали, чтобы он мог продолжить уроки вокала, – начала она. – Он чувствовал себя виноватым.
Небольшой подбородок Бренды вздернулся.
– Мы ни на секунду не пожалели об этом.
В задней части пекарни грохнул горшок. Коллин скрестила руки на фартуке.
– Он всегда был добр к нам. Всегда.
Оливия знала, что Адам часто присылал им деньги, хотя, если у него не водилось наличных, деньги приходили от Оливии. Когда он умер, Оливия договорилась с похоронным бюро о том, чтобы покрыть расходы. Сестры считали, что за похороны заплатила последняя оперная труппа Адама.
Оливия подошла ближе к прилавку и тупо указала на витрину с выпечкой.
– Я возьму все, что у вас осталось.
У нее не было с собой денег. Она забыла свою сумочку в машине.
– Мы тебе не продадим, – резко отбрила Коллин.
Грудь Оливии сжалась. Даже если бы она стояла на одной ноге, а Тад держал ее за другую ступню, она не смогла бы выдавить комментарий.
– Я бы не смогла сделать Адама счастливым, – наконец собралась она.
– Ты разбила ему сердце! – выкрикнула Бренда.
– Я не хотела.
Только задним числом до Оливии дошло, что Адам страдал депрессией. Она вспомнила, как трудно ему стало запоминать новые либретто. Как периоды его бессонницы чередовались с ночами, когда он спал по двенадцать или тринадцать часов. Если бы только она отвела его к врачу.
Коллин выскочила из-за прилавка, ее острые черты исказились злобой.
– Ты всегда должна была быть на первом месте. Вечно Оливия то, Оливия се. И никогда речь не шла о нем.
– Это неправда. Я делала для него все, что могла.
– Все, что ты делала, – это тыкала ему в лицо своим успехом, – возразила Бренда.
Это тоже было неправдой. Оливия принижала себя ради него, пожертвовав собственным временем репетиций, преуменьшая свои достижения, но спорить с ними бесполезно. Нет смысла в этом визите.
– Я получила несколько безобразных писем, – сказала она. – Я хочу, чтобы они прекратились.
– Какие такие письма?
Грубая ненависть в глазах Коллин, так похожих на глаза Адама, вызывала у Оливии тошноту.
Бренда казалась почти самодовольной.
– Что бы ни случилось, ты сама навлекла это на себя.
Безнадежное дело. Оливия понимала их боль и горе, но это не давало им права мучить ее.
– Я не хочу идти в полицию, – сказала она как можно спокойнее, – но если так будет продолжаться, я буду вынуждена обратиться.
Колин скрестила руки на груди.
– Делай, что хочешь.
– Так и сделаю.
* * *
Визит обернулся пустой тратой времени. Оливия застала Тада расхаживающим перед магазином плитки, сунув руки в карманы своей кожаной куртки от Тома Форда за три тысячи долларов: она проверила.
Он остановился.
– Это не заняло много времени. Как прошло?
– Великолепно. Они падали на колени, умоляя меня их простить.
– Мне больше нравится, когда сарказм прет из меня. – Тад потянулся, как будто собирался обнять ее, а затем уронил руку. – Давай убираться отсюда. Я поведу.
На этот раз Оливия не сопротивлялась.
* * *
– Спой мне, – попросил он, когда они проехали указатель на Скотч-Плейнс на обратном пути в Мидтаун.
– Я не могу петь сейчас.
– Нет лучшего времени. Ты злишься как черт, но вскоре заработает твой перегруженный работой двигатель вины, и ты снова окажешься там, где была. Позволь мне услышать твое пение, прежде чем это произойдет.
– Я знаю, что ты хочешь помочь, но это не так просто преодолеть, как перехват или неполный пас.
– Как я и подозревал. Ты знаешь о футболе больше, чем притворяешься. И в перехвате нет ничего простого. А теперь перестань тянуть время и пой.
Она болезненно вздохнула и, к его удивлению, начала петь. Произведение настолько скорбное, что он пожалел, что оно исполнялось на английском языке.
– «Когда меня положат... положат в землю...»
Несмотря на сентиментальный сюжет, ноты, которые она производила, были настолько объемными и богатыми, что могли исходить только из лучших в мире уст.
