Текст книги "Переломный момент (ЛП)"
Автор книги: Сюзанна Брокман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)
И хочет ее. Ужасно. Да, доктор Яо был прав. Он определенно начинает чувствовать себя так же хорошо, как и прежде.
Ему пришлось использовать каждую унцию самообладания, что у него имелась, чтобы помешать себе потянуться к ней. Каждую унцию.
Хорошая новость состояла в том, что эта внезапная, почти ощутимая сексуальная энергия, что окружила их, напугала ее так же, как и его. Она отодвинулась. Встала и отошла посмотреть в окно. Испуганная и уязвимая.
Они не были так близки к поцелую с той ночи, до того как его подстрелили, той ночи, когда он… когда они…
Поправка: Джина часто целовала его тогда в больнице, когда они оба были во Флориде, и после того, когда он переехал в Колумбию. Но то все были поцелуи «до встречи». Ничего похожего на поцелуи той ночи. Не то чтобы у них была возможность страстно целоваться, пока он был подсоединен ко всем этим аппаратным трубкам. И со всем этим движением туда-сюда в его палате, днем и ночью.
Он смотрел, как она прислонилась головой к оконному стеклу. Его палата – он находился в ней один – была маленькой, но вид на окружающий пригород был хорош.
Лучше, чем тот грязный мусорный контейнер, что он видел из окон спальни своей квартиры в округе Колумбия.
– Мой брат звонил. Виктор. Ни с того ни с сего. – Джина посмотрела на Макса через плечо. – Он прилетает вечером. Он никогда не был в Вашингтоне – пропустил поездку в седьмом классе. Острый фарингит.
– Обязательно отведи его к Мемориалу Второй мировой войны, – сказал Макс, радуясь, что она сменила тему. Он почти ожидал, что она выберет другой путь.
Противостояние. Спросит: «В тот момент ты думал о том, чтобы поцеловать меня? Потому что у меня возникло чувство, что тебе этого хотелось».
И что тогда ему полагается сказать? «Дорогая, в день нет такого мгновения, в которое я не думал бы о том, чтобы поцеловать тебя…» Да, это помогло бы.
– Он в списке, – сказала Джина, наконец повернувшись к нему лицом и усевшись на подоконник. Ее юбка развевалась от ветерка, дующего из кондиционера. Она придерживала ее. – Мы потратим на осмотр достопримечательностей целый день. Вьетнамская стена.
Музей Холокоста, Мемориал корейской войны, памятник Линкольну… – Она загибала пальцы. – Но я совершенно уверена, что настоящая причина его приезда – проверить меня. Думаю, вся семья немного возбуждена. Понимаешь, потому что я остаюсь с Джулзом.
Представьте себе, как бы они напряглись, если бы Макс выбрал амбулаторную терапию, если бы вернулся на квартиру вместо того, чтобы жить здесь. Если бы он сделал так, то Джина пришла бы, чтобы удостовериться, что у него есть все необходимое, и через десять минут наедине они оказались бы в кровати. Через десять минут после этого она распаковала бы свой чемодан и развесила одежду в шкафу.
Потому что правда была в том, что у Макса хватало сил сохранять от нее дистанцию лишь на короткое время. Если она будет упорствовать и превратит свое «героические мужчины меня так заводят» в нечто большее, чем шутка, он будет готов. У него нулевая сопротивляемость ей. И он молился, чтобы она никогда об этом не догадалась. Если она догадается…
Так или иначе, все хорошо. Это место не столь публично, как больница, но все же здесь люди стучали в его дверь в разное время дня. Она не запрыгнет на него здесь. Просто не сможет. Что было второй причиной, по которой он выбрал стационарную физиореабилитацию.
И, таким образом, вместо того, чтобы переехать с Максом, Джина вынуждена была остаться с Джулзом Кэссиди. Квартира младшего агента находилась относительно недалеко от этого здания. Кроме того, Макс ни за что и никогда не позволил бы Джине оставаться в его квартире одной. Его район не был безопасным. Не для молодой женщины, живущей одной. За последние десять месяцев его дважды обворовывали. Не то чтобы он владел чем– то, стоящим кражи.
– Не думаю, что они действительно верят, что Джулз – гей, – продолжила Джина, возвращаясь к нему. – Или, может, они боятся, что я настолько неотразима, что верну его на путь истинный.
Она закатила глаза и рассмеялась.
– Вик совершенно точно не мистер Политкорректность – я даже не думаю, что он знаком с хотя бы с одним геем. Мы с Джулзом поспорили: я дала Вику двенадцать часов, прежде чем он принесет извинения и убежит домой. Джулз думает, что он продержится дольше. – Она остановилась у изножья его кровати. – Медсестра сказала, что у тебя только что был массаж, но ты не выглядишь расслабленным.
Приятель, она была прекрасна. У Ван Моррисона[9] есть песня «Кареглазая девушка». Она звучала у Макса в голове каждый раз, когда Джина улыбалась ему так, как сейчас.
– Знаешь, что тебе нужно? – спросила она.
Он напрягся, потому что знал, что слова, которые она собиралась произнести, могли все испортить.
– Мне нужно много чего, – ровно произнес Макс. – Мир во всем мире. Общество без насилия. Исчезновение религиозного фанатизма…
– Хороший конец. Тебе следовало бы попросить один, – перебила его Джина с озорством и смехом во взгляде. Примерно с полсекунды он не понимал. А затем понял. И тоже рассмеялся.
– Ага, не думаю, что у них в массажном меню это есть. К тому же массажист – здоровый парень, кажется, Пит – не мой тип.
– Я твой тип, – заметила она, и он прекратил смеяться.
Ох, черт. И хорошо. Да. Макс фантазировал на сексуальную тему с тех пор, как ему исполнилось примерно десять лет и он впервые увидел Энн-Маргрет, когда на одиннадцатом канале показывали «Да здравствует Лас-Вегас!» в «Фильмах на миллион»[10].
И тогда, и сейчас в его фантазиях присутствовала грудастая, невероятно великолепная молодая женщина. Она заглядывает в дверь – нужное подчеркнуть: кабинета, класса, ванной, конференц-зала, спальни – и приближается к нему со знакомой улыбкой, раздеваясь до своего невероятно сексуального нижнего белья.
– Эй, – сказал он, когда юбка Джины упала на пол, но в своей попытке остановить ее он прозвучал почти восторженно, – это не…
– Ш-ш, – предупредила она, поднеся палец к губам, – не разговаривай.
Джина, очевидно, все еще делала покупки в «Виктория Сикрет». Сегодня, как обнаружилось, она надела чрезвычайно привлекательный чисто-черный бюстгальтер и необыкновенно миниатюрные трусики и… Это трусики-тонг. Да.
Господи. Последние лучи вечернего солнца, струящиеся через окно, заставляли искриться кольцо в ее пупке и сиять ее голую кожу. У нее такая красивая кожа. Макс знал наверняка, как мягка она будет под его руками, его губами…
– Джина, – сказал он, но вышло больше похоже на вздох.
Она улыбнулась, а затем присоединилась к нему в постели, на сей раз на коленях, и опять потянулась к нему. Тем не менее, в этот раз она не остановилась.
На этот раз она поцеловала его. Сначала в губы, пока разбиралась с управлением кровати, опуская ее в более наклонное положение, так что вся эта кожа скользнула под его пальцами.
– Джина, – попытался он еще раз, но она заставила его замолчать другим глубоким, иссушающе-сладким поцелуем. Продолжая целовать его, она откинула одеяла, расстегнула его пижаму, а потом… Она целовала его снова и снова.
О да.
В какой-то момент – как только его рот освободился – следовало сказать ей остановиться и одеться. Они были друзьями. Помните ту дискуссию – все два ее предложения – пока он был в госпитале? Он сказал: «Я не хочу вводить тебя в заблуждение. То, что произошло между нами той ночью…» А она перебила его, сказав: «Я здесь как друг».
Но его «друг» сейчас был…
Ох, приятель.
– Джина, – снова попытался он, но не смог найти достаточно воздуха, чтобы сказать ей, что нежно любит ее, действительно любит, но это не тот тип отношений, что он от нее хочет.
Лжец. По правде говоря, он хотел, чтобы она жила под его столом и могла делать то же, что и сейчас, шесть-семь раз в день и… Бо-о-оже…
Ее нижнее белье присоединилось к одежде на полу. Она натянула на него презерватив, который наколдовала из ниоткуда, и тотчас же оседлала его. Самая красивая, яркая, великолепная, храбрая, шикарная, забавная, захватывающая женщина, которую он когда-либо знал – голая и задыхающаяся от удовольствия, потому что он был в ней.
Невероятный поворот.
Она медленно двигалась сверху с закрытыми глазами, запрокинутым лицом, падающими на плечи волосами, и Макс почувствовал, что начал покрываться потом, наблюдая за ней, запоминая ее, выжигая несмываемую фотографию этого момента, этой женщины в своем мозгу. Этой женщины, которую он жаждал каждой клеткой своего тела, с каждым вздохом, что он делал…
Ее рот, немного приоткрытый, с мягкими и влажными губами. Ее шея, такая элегантная, изящная и длинная. Ее ресницы, такие темные на фоне гладких щек. Ее груди, такие полные. Ее тело, напряженное от желания, гладкое и мягкое, и приглашающее. И его.
Целиком его.
Он кончил с напором, который застал его врасплох, прорвавшись сквозь него с интенсивностью и энергией, что заставила его на секунду вскрикнуть.
Да.
Да?
Да, что? Да, он кончил. Да, это было невероятно великолепное ощущение.
Без чертовых шуток.
Он почувствовал и ее оргазм тоже, открыл глаза и попытался сфокусироваться, пока его сердце намеревалось выскочить из груди. Он хотел посмотреть на нее, хотел извлечь побольше из этой самой дурацкой, плохой ошибки, что он мог совершить. Это была ошибка, которой он не мог позволить случиться вновь.
Кончив, она не обрушилась на него, все еще внимательная и осторожная с его новыми шрамами, с его израненной ключицей. Она лишь сидела на нем, крепко обхватив себя руками, сильно сжав его бедрами – глаза все еще закрыты, лицо все еще запрокинуто – и изо всех сил пыталась восстановить дыхание. Солнечный свет обтекал ее сзади, и она была похожа на какого-то язычника, отправляющего обряд. Затем она открыла глаза и посмотрела вниз на него, слегка нахмурившись.
– Та выставка в музее шпионажа еще открыта? Держу пари, Вику действительно бы хотелось сходить туда.
Что?
– Нет, думаю, она закрыта, – ответила она сама себе. – То была выставка с ограниченным числом посещений. Верно?
– Я не, м-м… – Макс покачал головой, – помню.
Одна его часть изумлялась тому, что они просто продолжают беседу о визите ее брата, как будто у них только что не было секса и он до сих пор не находился в ней. Другая его часть – та, что всегда с удивленным волнением ждала, чтобы только увидеть, что Джина потом скажет или сделает – уже готова была снова включиться.
Обнаженные женщины так действовали на него, а Джина умела быть обнаженной с большой буквы О. Она была невероятно прекрасна.
– Не против, если я воспользуюсь твоим лэптопом и погуглю это? – спросила она.
До тех пор, пока ты не оденешься.
Макс сжал зубы и не произнес этих слов. Беззаботное подшучивание превратило бы то, что они только что сделали, из сумасшедшей ошибки в начало реальных отношений.
Счастливый конец, тупица. Джина не искала окончания чему бы то ни было.
И он открыл рот, чтобы сказать, что он не может этого сделать, что он пока не готов, что, возможно, он никогда не будет готов для того, чего она хочет, как кто-то громко постучал в дверь.
– Проверка артериального давления! – ручка двери загрохотала, как будто медсестра намеревалась запросто войти, но замок выдержал, хвала Господу.
Медсестра снова постучала.
– Вот черт, – выдохнула Джина, смеясь и скатываясь с него. Она потянулась, чтобы снять презерватив, который они только что использовали, встретилась… с ним и перехватила взгляд Макса. А затем подняла свою одежду с пола и скрылась в ванной.
– Мистер Багат? – Медсестра снова постучала в дверь. На этот раз даже громче. – Вы в порядке?
Ох, черт, конечно.
– Войдите, – крикнул Макс, поправил одеяло и потянулся к кнопке, переводящей его кровать в сидячее положение. На некоторых таких устройствах была и кнопка разблокировки двери рядом с кнопкой вызова медсестры.
– Здесь заперто, – отозвалась медсестра, о чем он знал.
– О, извините, – сказал он, пока вытирал лицо краем простыни. Много потеете в кровати, в полном одиночестве, мистер Багат? – Я должно быть… Дайте мне понять как…
Он на секунду остановился, чтобы пригладить волосы, верх пижамы, а затем, молясь, чтобы медсестра была простужена и не учуяла запах секса, который витал в воздухе, нажал на кнопку.
– Пожалуйста, не запирайте вашу дверь днем, – отругала его вошедшая в комнату женщина и подошла к его кровати. Это была Дебра Форсайт, женщина примерно его возраста, которую он мельком видел во время своей регистрации. Она должна была уже быть на пути домой, чтобы разобраться с небольшой проблемой со своими детьми, и это тоже не прибавляло ей счастья.
– И ночью тоже не запирайте, – добавила она, – пока вы остаетесь здесь.
– Извините.
Он одарил ее застывшей обезоруживающей улыбкой, а она пристально поглядела на него, прищурив глаза. Она ничего не сказала, просто обернула вокруг его руки манжету для измерения кровяного давления и накачала в нее немного больше воздуха, чем нужно было, – ой – и в это время Джина открыла дверь ванной.
– Я слышала кого-то у двери? – живо спросила она. – О, привет. Дебби, верно?
– Дебра.
Медсестра зыркнула на Джину и обратно, ее отвращение стало очевидно для Макса по сжатию ее губ. Но затем она сосредоточилась на циферблате манометра в своей руке.
Джина прошла в комнату, пересекла ее позади медсестры и состроила ему гримаску, означающую?..
Макс послал ей вопросительный взгляд, а она ему подмигнула. Она просто подняла свою юбку, открыв быстрый, но полный обзор. Что означало… Боже.
Медсестра обернулась взглянуть на Джину, которая тут же распрямилась, перестав рыскать по полу.
Это происходило с ним и с пропавшим бельем?
Джина сладко улыбнулась:
– Его давление должно быть хорошим и низким. Он очень расслаблен – ему только что сделали массаж.
– Знаете, я не сочла вас нарушителем спокойствия, когда вы зарегистрировались вчера, – сказала Дебра Максу, записывая цифры в карту.
Джина вернулась к осмотру пола, но снова невинно выпрямилась, когда медсестра повернулась к ней.
– Я думаю, вы, вероятно, ищете вот это. – Дебра потянулась и…
С кончика ее ручки свешивались трусики Джины. Они были на полу, прямо у благопристойно обутых ног женщины.
– Ой, – произнесла Джина. Макс мог сказать, что она унижена, но лишь потому, что так хорошо ее знал. Она выдавила еще более солнечную улыбку и попыталась объяснить.
– Это было просто… он пробыл в госпитале так долго и…
– И у мужчин есть потребности, – прогудела Дебра, совершенно не тронутая. – Поверьте мне, я слышала все это и раньше.
– Нет, вообще-то, – сказала Джина, все еще пытаясь превратить это во что-то, над чем они могли бы посмеяться, – у меня есть потребности.
Но было очевидно, что эта медсестра не смеялась с тысячу девятьсот восемьдесят пятого года.
– Тогда, может, тебе стоит найти кого-то твоего возраста для игр. Только что поступил профессиональный хоккеист. Он в восточном крыле. Второй этаж, – она заговорщицки понизила голос. – Полно денег. Просто твой тип, я уверена.
– Простите? – Джина не собиралась этого так оставить. Возможно, она и была без трусиков, но ее лонг-айлендское происхождение витало сейчас вокруг нее, как плащ супергероя. Она даже приняла бойцовскую стойку с руками на бедрах.
Дебра указала поджатыми губами в направлении Макса:
– Ночные гости запрещены. Никаких исключений.
– Вы только что осмелились судить меня? – Джина преградила медсестре путь к двери. – Не имея обо мне ни малейшего понятия?
Дебра подняла бровь:
– Что ж, я видела твое нижнее белье, дорогуша.
– Точно, – сказала Джина, – вы видели мое нижнее белье, не мой личностный профиль, или мое резюме, или диплом колледжа, или…
– Если ты хоть на секунду подумала, – возразила медсестра, – что в этой ситуации хоть что-нибудь уникально…
– Достаточно, – сказал Макс.
Джина, конечно же, проигнорировала его.
– Я даже не думаю так, я знаю это, – сказала она. – Она уникальна, потому что я уникальна, потому что Макс уникален, потому что…
Дебра наконец рассмеялась.
– Ох, милая, ты так… молода. Вот предупреждение, которое я обычно не считаю нужным говорить таким девушкам, как ты: если я нахожу на полу трусики, то лишь вопрос времени, когда я найду еще одни. И я очень не хочу говорить это тебе, милочка, но девушка, которая выйдет из ванной в следующий раз, что ж… это можешь быть не ты.
– Во-первых, – жестко произнесла Джина, – я женщина, не девушка. А во-вторых, бабуля… хотите поспорить, что это могу быть не я?
– Я сказал, достаточно, – повторил Макс, и обе обернулись взглянуть на него.
Наконец-то. Он привык получать полное внимание аудитории лишь откашлявшись.
– Мисс Форсайт, вы измерили мое давление и получили необходимую вам информацию, хорошего вам дня, мэм. Джина…
Он хотел сказать ей расправить трусики и надеть их, но не осмелился.
– Сядь, – приказал он вместо этого, передвинув стул от столика к кровати.
– Пожалуйста, – добавил он, когда медсестра Зло ухмыльнулась на пути к двери.
– Я не могу остаться. Вик прилетает сразу после семи. Если я не уйду сейчас, я опоздаю, – Джина наклонилась поцеловать его в губы.
– М-м, – произнесла она и поцеловала его снова, на этот раз дольше, продолжительнее, теперь, когда они снова остались наедине. Она пригладила волосы назад.
– Спасибо за прекрасный полдень.
Да. Насчет этого…
– Нам нужно… – начал Макс.
Но она подхватила свою камеру и махнула ему, выплывая в двери.
Оставив его держать…
Да, она впихнула их ему в руку во время последнего поцелуя.
Ее трусики.
Конечно.
Ее намерение было очевидно. Она хотела, чтобы он провел следующие несколько часов, думая о том, как она бродит по вашингтонскому аэропорту «Балтимор» без них.
Да.
Вот вам и подремал.
Глава 4
КЕНИЯ, АФРИКА
22 ФЕВРАЛЯ 2005
ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА НАЗАД
Через сорок восемь изнурительных часов после того, как бедная Нарари испустила последний вздох, для Молли стало очевидно, что три другие девушки собираются выжить.
По крайней мере, пока. Женщины, которые были обрезаны, как эти, часто боролись со вторичным инфицированием. Тяжелым. Им будет трудно и даже очень опасно рожать. И если мужчины, за которых они выйдут замуж – мужчины, которым родители их почти продали – будут ВИЧ-положительными, то девушки тоже будут иметь большой риск заразиться.
Риск? Для большинства из них это практически гарантия.
Молли спряталась в душе, когда семья Нарари приехала за телом, потому что сестра Двойная-М запретила ей говорить с ними. Она стояла там гораздо дольше, чем нужно было, позволяя воде барабанить по ее голове, и плакала. Пытаясь слезами выразить гнев на родителей Нарари, на монахинь, на себя.
За то, что не нашла времени, чтобы познакомится с девушками получше. За то, что не ощущала, что они в опасности и не уговорила их бежать.
За то, что не защитила их.
Прошло много времени, прежде чем Молли наконец выключила воду. Опустошенная, она просто стояла, пока по ней стекали капли, не желая двигаться, но зная, что в конечном итоге придется.
Правда была в том, что не было места, куда бы ей хотелось сейчас пойти.
Джина спала в их палатке. В соседстве были и плюсы, и минусы.
Но, по крайней мере, соседей по палатке у нее было уже не двое. Этим утром они избавили свое жилище от английского гостя, когда автобус, полный священников, вернулся в Найроби.
Молли жалела, что пропустила встречу с ними. Беседа с новыми лицами пошла бы ей на пользу.
Но некоторые из приезжих все еще болели, и госпиталь больше не мог заботиться о них.
Джина рассказала ей об инциденте со-рвотой-между-пальцами, который заставил Молли подумать о Дейве Джоунсе, что, конечно, не было настоящим именем мужчины.
Она научилась говорить о нем как о Джоунсе, несмотря на то, что по-настоящему его звали Грейди Морант, потому что слишком много отвратительных людей хотели смерти Моранта. И хотя Молли сомневалась, что они проделают такой долгий путь через джунгли Южной Азии сюда, к той прекрасной, но запустевшей части Кении, она на собственной шкуре убедилась, что у зла очень длинные руки.
Поэтому она приучала себя и думать о нем тоже только как о Джоунсе – конечно, лишь в те редкие моменты, когда позволяла себе думать о нем.
Например, как сейчас.
И, принимая во внимание, что в одну из ее первых встреч с Джоунсом тоже была рвота на кроссовках, для мыслей о нем сейчас была убедительная причина.
В отличие от эпизода Джины с отцом Дитером, та обувь, слава Богу, была не на ногах Молли. Они с Джоунсом были в ее палатке, в лагере, очень похожем на этот – за исключением того, что он находился на другом конце света, на маленьком, пышном, зеленом острове в Индонезии.
Американский эмигрант и предприниматель – что было политкорректным обозначением контрабандиста с черного рынка – заболел, а Молли была добрым самаритянином и заботилась о нем. С той же долей доброты, которую она оказала бы ему, даже если бы не считала его таким привлекательным. Случай с гриппом стал началом того, что в конечном итоге переросло в жаркую любовную интригу. И – как и большинство любовных интрижек – она закончилась ужасно.
Однако было время, когда Молли искала Джоунса всюду, куда бы ни пошла. Она ожидала, что однажды обернется, а он будет стоять там.
Она честно думала, что он найдет ее, что не сможет оставаться далеко. Он любил ее.
И все еще любит, где бы он ни был. Она всем сердцем верила в это.
Но, по прошествии почти трех долгих лет, больше не ждала и не выглядывала его.
И она действительно мечтала о нем лишь в те моменты, когда хорошая романтическая одержимость могла уничтожить боль дня реальной жизни. Вроде того, когда тринадцатилетний ребенок умер в результате женоненавистнического невежества.
Молли закончила тщательно расчесывать волосы и спрятала душевые принадлежности обратно в шкафчик.
Она повесила полотенце на веревку, решая, в чем нуждается больше – в пище или во сне.
Еда победила, и она направилась к столовой. В этот ранний утренний час там было пустынно. Не было видно даже сестры Хелен, самопровозглашенной королевы кухни – ужасно милой, но чрезвычайно болтливой. Одиночество – вот все, в чем нуждалась Молли, и она знала, что, несмотря на то, что их взгляды часто не сходились, за исчезновение Хелен ответственна сестра Двойная-М.
Молли взяла из груды поднос и налила себе стакан чая, затем угостилась хлебом и небольшой порцией божественно пахнущего овощного блюда, которое Хелен сохраняла теплым для персонала госпиталя. Это более чем восполнило серьезную нехватку шоколада.
Она повернулась, чтобы отнести свой поднос к столику и…
Англичанин, Лесли Как-его-там, тяжело опирался на свою трость прямо в дверях.
Странно, но она не слышала, как та открывалась. Как будто он просто материализовался там.
С тех пор, как он прибыл в лагерь, она видела его только на расстоянии. Это была их первая встреча лицом к лицу.
И он оказался в точности таким, как описала его Джина: почти болезненно худой с ужасной осанкой. Как Джина и говорила, он был воплощением трагически плохих стрижек.
Лесли нанес такое количество солнцезащитного крема, что мог бы взять крылья и взлететь к солнцу, не обгорев при этом. Очки с оправой двенадцатилетней давности в сочетании со слегка оторопелым молчанием довершали вид путешествующего во времени профессора антропологии.
Молли была недостаточно близко, чтобы сказать, было ли верным недоброе предположение Джины, что и дыхание у него скверное, но она бы не удивилась, если бы подруга оказалась права. По крайней мере, он выглядел так, как будто пах эмоциональным пренебрежением.
– Лесли, верно? – сказала она, найдя для него улыбку, ведь в том, что он блуждал тут во время ее одиночества, не было его вины. Англичанин в бесконечном поиске чая. – Я – Молли Андерсон.
Он не сдвинулся ни на дюйм, и в том, как он сжимал трость, было что-то такое, что заставило ее обратить внимание на его руки. Они были большими и не столь бледными, как она ожидала, вовсе нет. У него были длинные, крепкие пальцы, и он схватился за трость так сильно, что суставы почти побелели. Его руки были…
Дорогой Отец Небесный. Она пристально вгляделась в его глаза за очками и…
Он потянулся к ней, но было слишком поздно. Ее поднос упал на деревянный пол со стуком и грохотом металлической посуды, достаточно громким, чтобы разбудить мертвого.
Он резко выругался, таким знакомым голосом Дейва Джоунса, идущим из тела незнакомца.
– Ты имеешь хоть какое-то понятие о том, как невероятно трудно было застать тебя одну?
Вдобавок ко всему, у нее начались галлюцинации? Но он снял очки, и она увидела его глаза более ясно и…
– Это ты, – выдохнула она с хлынувшими слезами. – Это действительно ты.
Она потянулась к нему, но он отступил. На шум через лагерь, заслонив глаза и вглядываясь в оконные сетки, спешили сестры Хелен и Грэйс.
– Не подавай виду, что знаешь меня, – быстро сказал Джоунс Молли низким грубым голосом. – Ты никому не должна говорить – даже твоему другу священнику во время исповеди, понимаешь?
– Тебе грозит какая-то опасность? – спросила она его. Боже милостивый, он был так худ. И была ли необходимость в трости, или она просто реквизит?
– Не шевелись. Чтобы я могла…
– Нет. Не надо. Мы не можем… – Он снова отступил. – Если ты скажешь что-нибудь.
Мол, клянусь, я исчезну и никогда больше не вернусь. Разве что… если ты не хочешь, чтобы я был тут – и я не упрекну тебя, если ты не хочешь…
– Нет! – Все, что она успела произнести, прежде чем сестра Хелен открыла дверь и осмотрела все: от беспорядка на полу до пораженного выражения лица Молли.
– О, дорогая.
– Боюсь, это моя вина, – сказал Джоунс с британским акцентом, голосом, совершенно отличавшимся от его, пока Хелен мчалась к Молли. – Полностью моя вина. Я принес мисс Андерсон плохие новости. Я просто не понимал, насколько разрушительными они будут.
Молли начала плакать. Это было более чем хорошим способом скрыть смех от этого акцента – по ее лицу текли настоящие слезы, и она не могла их остановить. Хелен отвела ее к одному из столов и помогла сесть.
– О, моя дорогая, – сказала монахиня, становясь перед ней на колени с беспокойством на круглом лице, и взяла ее за руку. – Что случилось?
– У нас есть общий друг, – ответил ей Джоунс, – Билл Болтен. Он узнал, что я отправляюсь в Кению, и подумал, если так случится, что я столкнусь с мисс Андерсон, она захочет узнать, что их друг недавно… что ж, умер. Карты на стол, верно? Имя друга Грейди Морант, также он известен под псевдонимом Джоунс.
– О, дорогая, – снова произнесла Хелен, поднеся руку ко рту в искреннем сочувствии.
Джоунс склонился ниже к монахине, понизив голос, но не настолько, чтобы Молли не услышала:
– Его самолет упал – горел – газ взорвался… Ужасная потеря. Нет шансов, что он выжил.
Молли спрятала лицо в ладонях, не способная думать.
– Билл беспокоился, что она могла услышать об этом сперва от кого-то другого, – сказал он, – но, видимо, она не слышала.
Молли покачала головой – нет. Новости быстро расходились по сарафанному радио.
Работники, оказывающие помощь пострадавшим, знали других работников, и… Она могла услышать о смерти Джоунса, не видя его, стоящего прямо перед ней.
Разве это было не ужасно?
– Я очень рад, – пылко продолжил Джоунс, явно имитируя Колина Ферта. – Очень, очень рад. Вы не представляете, как рад… – Он откашлялся. – Ненавижу приносить плохие вести, но ваш… друг был кем-то вроде преступника, как я слышал. За его голову назначили цену – миллион – некий торговец наркотиками, который хотел его смерти. Он беспощадно преследовал его, годами. Полагаю, этот Джоунс работал на него – и, боюсь, это было омерзительно. Рискованно было даже просто выпить с Джоунсом – вы могли погибнуть в перекрестном огне. Конечно, главная ирония в том, что торговец наркотиками умер за две недели до Джоунса. Он не знал этого, но наконец стал свободным.
И когда он посмотрел на нее глазами, о которых она мечтала долгие месяцы, Молли поняла.
Джоунс был тут сейчас только потому, что торговец наркотиками, известный как Чай, опасный и садистский ублюдок, который провел годы, охотясь на него, наконец умер.
– Вполне возможно, что тот, кто принял бизнес этого торговца, – продолжил он, – будет продолжать искать Джоунса. Конечно, он, вероятно, не отправится за ним на край света… Хотя, имея дело с такими опасными типами, лучше быть осмотрительным, я полагаю.
Послание доставлено.
– Не то чтобы о Джоунсе стоило волноваться, – добавил он. – Считаю, он оставил земные горести позади. Однако подозреваю, там, куда он направился, достаточно жарко.
Да, прямо сейчас в Кении определенно было горячо. Молли открыла рот, изображая рыдания вместо смеха.
– Ш-ш-ш, – прервала его Хелен, думая, конечно, что он имеет в виду не земную высокую температуру. – Не говорите так. Она любила его. – Она повернулась обратно к Молли. – Это тот Джоунс, о котором ты так часто говорила?
Молли увидела по лицу Джоунса, что Хелен выдала ее. И она с таким же успехом могла высказать правду.
Она вытерла глаза носовым платком, который был наготове у Хелен, а затем встретила его пристальный взгляд.
– Я очень его любила. Я всегда буду любить его, – сказала Молли человеку, который объехал почти полмира ради нее, который очевидно годами выжидал, пока не будет достаточно безопасно присоединиться к ней, который фактически подумал, когда прибыл, что она может отослать его.
«Если ты не хочешь, чтобы я был тут – и я не упрекну тебя, если ты не хочешь – скажи лишь слово…»
– Он был добрым человеком, – продолжала Молли, – с добрым сердцем. Ее голос задрожал, потому что, дорогой Боже, в его глазах тоже теперь были слезы. – Он заслужил прощения – я уверена, что он в раю.
– Я не думаю, что для него это будет просто, – прошептал он. – Не должно быть…
Он закашлялся и снова водрузил очки на нос.
– Мне так жаль, что я расстроил вас, мисс Андерсон. И я даже не представился подобающим образом. Где мои манеры? – Он протянул ей руку. – Лесли Поллард.
Даже через очки она видела, что вскоре он ее поцелует.
Но это подождет до того момента, когда он войдет в ее палатку… Нет, подождите, там будет Джина. Молли должна пойти к нему.
«Позже», сказала она ему взглядом, а тем временем потянулась и впервые за долгие годы коснулась руки человека, которого любила.
Ей даже не пришлось стараться, чтобы ее слезы выглядели убедительно, и Хелен помогла ей подняться на ноги.
– Пойдем, дорогая, давай отведем тебя к твоей палатке. Я принесу тебе поднос с какой-нибудь едой.
Покидая столовую, Молли оглянулась на Лесли Полларда, который уже помогал сестре Грэйс прибирать беспорядок, который она устроила. Джина ошибалась. Его дыхание нисколько не было дурным.
ШЕФФИЛДСКИЙ ЦЕНТР РЕАБИЛИТАЦИОННОЙ ФИЗИОТЕРАПИИ, МАКЛИН,
ВИРДЖИНИЯ 13 НОЯБРЯ 2003
ДЕВЯТНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ НАЗАД
