Текст книги "Посвисти для нас"

Автор книги: Сюсаку Эндо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

«Я пишу эту открытку авторучкой, которую ты мне передал». Одзу хорошо понимал, что хотел сказать его друг последними словами своего послания.

«Неужели он… все еще?..»

Он хотел бы передать эти слова Айко, если представится возможность, но в конце концов передумал – она могла неправильно понять.

На следующий год занятия на подготовительном отделении колледжа Р. проходили только в отведенные часы. Все остальное время студенты работали на военных заводах – семестр в Амагасаки, семестр в Кобэ.

С продуктами стало совсем плохо. На одном из заводов, где пришлось работать Одзу и его товарищам, часть станков простаивала, по всей видимости, из-за нехватки материалов. В полдень студенты, тайком друг от друга, съедали бэнто^[37] с соевыми бобами. Одзу жил дома, поэтому мог брать с собой в колледж побольше еды, а студенты, проживавшие в общежитии, получали пару маленьких колобков из вареного риса. Положил их в рот – вот и весь обед.

В три часа дежурный раздавал из ведра жидкую рисовую кашу с овощами. Она больше напоминала забеленный кипяток, но никто не отказывался.

«Когда же кончится война?» Никто не задавал этот вопрос вслух, но эта мысль смутно возникала в голове у каждого.

«Если она быстро не кончится, нас ведь тоже призовут».

Но эта тяжелая, беспросветная война, казалось, будет продолжаться вечно…

Одзу помнил, как вскоре от Хирамэ пришло письмо. В нем он благодарил Одзу за присланные подарки и вложил в конверт фотографию.

На фото около десятка солдат выстроились в две шеренги. В задней шеренге стоял, будто витая в облаках, Хирамэ. Странное выражение – «стоять, витая в облаках», но Одзу, когда он смотрел на снимок, оно казалось самым подходящим.

Другие солдаты стояли, обняв друг друга за плечи, и улыбались. Приглядевшись, Одзу, судя по двум и трем звездочкам в петлицах, разобрал, что они были рядовыми первого и высшего класса. Лишь Хирамэ и еще один парень имели по одной звездочке рядового-первогодка.

Лицо Хирамэ показалось Одзу одутловатым, из чего тот предположил, что его друг еле волочил ноги.

Одзу слышал от людей, как в армии относятся к первогодкам. Как бы ни ловчил в своей военной части щуплый Хирамэ, одутловатое лицо лучше всего говорило о том, что служба измочалила его сильнее остальных.

«Со мной все в порядке, службу несу усердно, обо мне не беспокойся».

Одзу не мог поверить, что эти слова Хирамэ написал от чистого сердца. Скорее для того, чтобы письмо прошло военную цензуру.

«Пойми, на самом деле все не так!»

Казалось, Одзу слышит звучащий между строчками крик души. Это письмо Хирамэ опять написал авторучкой, которую подарила ему Айко.

Мир все больше увязал в войне, как в болоте. В Европе союзники высадились в Италии, дуче Муссолини был отстранен от власти, и страна капитулировала. В Японии тоже оптимизм пока держался исключительно благодаря сводкам, публиковавшимся военными властями, и сообщениям в газетах. Всем было ясно, что Америка перешла от обороны к наступлению.

После летних каникул в начале второго семестра произошло то, чего боялись Одзу и его однокашники. Отменили отсрочку от призыва для студентов гуманитарных колледжей и подготовительных отделений.

– Для вас наступило время взросления. Скоро наступит день, когда вы покинете эти стены и отправитесь на поля сражений. Прошу вас не переставать гордиться тем, что вы были учащимися колледжа Р., – громогласно вещал декан перед собравшимися на стадионе студентами подготовительного отделения. До его речей никому не было дела. Ведь это не его и не преподавателей призывали в армию, а студентов.

Для прохождения медкомиссии Одзу отправился в префектуру Тоттори в городок Кураёси, где была зарегистрирована его семья.

Туда же приехали два старика из управы сельского округа, в который входила деревня, где родился отец Одзу. Стоя в одних трусах в актовом зале начальной школы вместе с такими же, как он, парнями, проходя одного врача за другим, Одзу вспоминал тот день, когда сопровождал Хирамэ на медосмотр при поступлении в морскую кадетскую школу.

Когда проверяли на венерические болезни и геморрой, Одзу пришлось снять трусы и встать на все четыре конечности, как собака.

Одзу полагал, что ему определят вторую группу годности. Окружавшие его парни, призванные из деревни, все были крепыши, как на подбор.

Он стоял навытяжку, когда начали оглашать результаты, и услышал, как член медкомиссии громко объявил: «Первая группа!»

– Поздравляем! – радостно приветствовали Одзу пришедшие с ним старики из сельской управы.

Одзу очень хорошо помнил день, когда он явился на приписной пункт.

На черной крыше казармы ворковала стая голубей. На плацу установили таблички, на которых были написаны названия префектур, откуда родом призывники. Одзу и другие новобранцы выстроились перед ними в четыре колонны.

– Сейчас мы будем называть подразделения, к которым вы приписаны. Когда объявят ваше подразделение, надо выйти из строя и построиться перед командиром.

Всех распределили по подразделениям, после чего командиры отвели Одзу и других новобранцев в казарму, где они оказались впервые в жизни. Войдя в казарму, они вновь услышали воркование голубей, сгрудившихся на крыше.

«Интересно, – подумал Одзу, – довелось ли Хирамэ, как мне сейчас, слышать, как воркуют голуби».

Посреди казармы, пропитавшейся запахом масла и человеческих тел, стоял длинный стол, по обе стороны которого тянулись нары с набитыми соломой матрасами.

– Меня зовут Утида, я командир отделения, – сцепив руки за спиной, начал загорелый сержант. – Командир отделения – это ваша мать, поэтому вы можете обращаться ко мне по любому вопросу.

Стоявший рядом с Утидой высоченный капрал неожиданно рявкнул во весь голос:

– Эй! Я смотрю, кое-кто невнимательно слушает командира! Мы тут в колледжах не учились, как некоторые, но еще до того, как нас призвали, понимали, как надо относиться к начальству. В армии положено стоять по стойке смирно, когда слушаешь приказы или распоряжения старшего по званию!

Когда сержант Утида закончил – он произнес свою речь как бы по шаблону, было видно, что возня с новичками ему страшно надоела, настал через капрала:

– Сейчас вам будет выдано обмундирование. Все штатское сложить в рундуки. Переодеться – и на плац для получения оружия.

Вечером для новобранцев устроили праздничный ужин. Кроме риса с красными бобами и свиной тушенки, которую в последнее время редко доводилось есть на гражданке, дали по палочке сладкой фасолевой пастилы. Однако…

«Здесь только в первый день дают такую жратву. Дальше будет совсем по-другому», – услышали от «стариков» вновь прибывшие. От этих слов кусок не лез в горло.

– После ужина каждый должен повернуться в ту сторону, где его родной дом, и поклониться, – смягчившись, проинструктировал молодых солдат командир. – Считайте, что после этого все связи с гражданкой у вас порваны.

А поздно вечером, когда новобранцы впервые закрыли глаза на набитых соломой матрасах, до их слуха издалека донеслись протяжные печальные звуки трубы, игравшей отбой:

Новобранцы – симпатичные ребята,

Спать ложитесь, и не надо слез.

Вдыхая запахи масла, пота и самой казармы, прислушиваясь к звукам трубы, Одзу думал о выражении лица одетого в военную форму Хирамэ на фотографии, которую тот ему прислал.

«Он уже давно каждый вечер слышит такую же трубу…»

Затем перед его глазами встала белая дорога вдоль берега Асиягавы. Айко Адзума в матроске шагала по ней со своей подружкой. Они то и дело останавливались и над чем-то смеялись.

«Надо спать».

Одзу всеми силами старался отогнать эти воспоминания, воспоминания, до которых он уже не мог дотянуться рукой.

Худшие опасения сбылись – атмосфера, зачем-то искусственно созданная в первый день пребывания новобранцев в части, испарилась без следа уже на следующий день. У Одзу и его товарищей не было ни минуты свободного времени, их заставляли бегать, выполнять тяжелую работу, сопровождая это криком и побоями. Возможность отдохнуть появлялась только в туалете и после отбоя под печальный стон трубы.

Без побоев не проходило ни одного дня. Новобранцев били во время занятий боевой и физической подготовкой, били, когда они возвращались в казарму. В первый день сержант говорил, что командир отделения заменит им мать, но эта мать вместо того, чтобы самой заниматься подопечными, сидела на соломенном тюфяке и наблюдала за тем, как старослужащие применяли свои методы наказания новичков.

– Мы в колледжи не ходили, мозги учебой себе не забивали. Обошлись без колледжей, зато мы не такие сачки и придурки, как вы, салаги!

Такими словами «старики» неизменно сопровождали издевательства, которым подвергали Одзу и других рекрутов. И когда растерянные новички, у которых украли палочки для еды и выстиранное белье, явились к командиру подразделения спросить, что им делать, то сержант просто от них отвернулся:

– Хм-м!.. Откуда мне знать, что вам делать. Я ведь в колледже не учился.

Заступаться друг за друга новобранцы не могли. Даже просто помочь кому-то нельзя было себе позволить. Так со временем в людях умирали чувство дружбы, о которой они часто говорили, когда учились в коллежде, и готовность к самопожертвованию. Если молодой солдат совершал какой-то проступок, наказание получал не только он один. Всех новобранцев выстраивали в две шеренги, и после длинного нравоучения их заставляли поворачиваться и колотить друг друга.

Тут наконец Одзу сообразил, что значило одутловатое лицо Хирамэ на фото, которое тот прислал из Кореи. На самом деле оно опухло от ударов.

«Вот оно что! Значит, Хирамэ тоже достается каждый день».

Одзу это понял, глядя на парня по фамилии Ямамото, который жил с ним в одной казарме, а до этого учился в колледже в Токио.

Во время утренних пробежек Ямамото быстро уставал, наверное, был не так крепок, как остальные. Задыхаясь, он бежал позади всех, оставая все больше и больше.

– В чем дело, свинья?! – Командир отделения ударил Ямамото по лицу, когда тот наконец добрался до финиша. – Как ты воевать собрался?! Ну как давай еще круг! Один! – орал он.

В итоге Ямамото пришлось пробежать больше всех.

Как-то посреди ночи у входа в казарму послышался дикий крик:

– Кто тебе разрешил ходить в сортир без доклада?!

Ямамото стал просить прощение за допущенную ошибку. Послышался удар и звук падающего тела. Ямамото сбили с ног.

– Что там такое? В чем дело? – Командир отделения сунул ноги в галоши и направился к двери.

– Понял. Я ему объясню, что к чему. Сделаю как надо, не сомневайтесь.

Голоса стихли, видимо, переговоры закончились.

«Этот парень легко не отделается», – думали новобранцы, с подбородком накрываясь одеялами.

Вышло так, как они ожидали. Наказание не заставило себя ждать – на следующий день «старики» выбили Ямамото пару зубов. Лицо его распухло, как гранат.

Прошло четыре месяца после призыва, и в казарме пошли слухи, что скоро всех отправят на фронт.

Однажды ночью слухи превратились в реальность: в полной амуниции солдат погрузили сначала в железнодорожный эшелон, а потом на транспортное судно. Чтобы избежать встречи с подлодками противника, информацию о дне отправления и пункте назначения засекретили. Все были застигнуты врасплох и не получили возможности повидаться с родственниками перед отъездом.

Судно вздымалось и опускалось на черных волнах. Лил холодный дождь. Трюм пропах солдатским потом и краской.

Море кипело за стеклами иллюминаторов. Глядя на эту картину, Одзу задремал. Он спал и видел спортивную площадку в школе Нада и белое русло Сумиёсигавы.

– Тернер, понимаете ли… – бормотал Полутень, меряя шагами класс. – Тернер, понимате ли. Он был великий человек, понимате ли.

Потом он увидел стоявшего перед учителем математики и не перестающего моргать Хирамэ.

– Что это за ответ?! Ну-ка прочитай, что ты написал в ответе на задачу! – кричал учитель растерянному Хирамэ. – Читай, читай!

– Вот…

– Не «вот»! Как ты ответил на вопрос?

– Хорошо, я прочитаю. Я… я ответил: «Правильно. Совершенно верно. Я тоже так думаю».

Все в классе так и покатились со смеху. От этого смеха Одзу проснулся.

Слышался тупой гул судовой машины. Море все так же поднималось и падало в иллюминаторе. «Старики» спали. Одзу снова закрыл глаза.

Море. Пляж в Асия. В небе клубятся сочащиеся дождем облака. Хирамэ и Одзу качаются на волнах. Наслаждаясь чувством свободы, которое принесли им летние каникулы, они брызгаются, ныряют, выплевывают соленую воду.

– Смотри, не ссы в воду! – говорит Хирамэ. – А ты пердишь, когда плаваешь?

– Нет!

– Попробуй. Получается как на ракете. Пу-пу-пу и плывешь быстрее.

Теперь все это потеряно. Воспоминания о юношеских днях больше не были воспоминаниями, теперь они казались Одзу частью другого мира, к которому он уже никогда не прикоснется.

– Ты ведь тоже так думаешь? – спросил он у Хирамэ, стоявшего у него перед глазами.

– Ну да, – печально ответил тот. – Тут ничего не поделаешь. Остается терпеть.

– Ну как ты там? Держишься?

– Куда там! Бьют каждый день.

– Меня тоже. Но надо держаться. Мы должны вернуться живыми.

– Это… Я не уверен. Выживем ли мы?.. Не знаю.

Часть, в которой оказался Одзу, неожиданно высадили в Дайрене. Позже бывшие студенты узнали, что их отправили в Маньчжурию для пополнения Квантунской армии, чтобы армейское командование могло перебросить ее лучшие части на южный театр военных действий.

Выгружаясь под дождем с транспортного судна, пришвартовавшегося у пирса дайренского порта, Одзу и его товарищи удивленно разглядывали непривычный чужой пейзаж. По причалам, где громоздились горы угля, сновали бесчисленные кули с огромными мешками за плечами. За их работой наблюдала японская военная жандармерия.

Построившись, пешим маршем отправились в Дайрен. В отличие от улиц японских городов, оказавшихся будто на грани между жизнью и смертью, здесь рядами росли переливающиеся изумрудной зеленью акации, вдоль улиц стояли чистые, построенные на европейский манер здания.

Вновь прибывших разделили на три группы. Одной предстояло разместиться в Порт-Артуре и Дайрене, двум другим – охранять границу в Северной Маньчжурии.

В глубине души Одзу надеялся остаться в Порт-Артуре или Дайрене. На его счастье, группа, в которую он попал, была расквартирована в Дайрене.

Однако учения и тренировки стали еще тяжелее. «Старики» из элитной Квантунской армии выжимали из первогодков все что можно, будто специально ждали появления этих хиляков студентов.

Одзу все меньше думал о Хирамэ. Отнимающие силы учения и казарменная жизнь не оставляли времени на погружение в грезы о прошлом. Бывшие студенты не только должны были, как солдаты, выносить тяготы, которые несли учения. По ночам им еще приходилось готовиться по программе слушателей офицерской школы.

Через два месяца до них наконец дошли первые письма из Японии.

Одзу получил письмо от матери. Своим убористым почерком она писала об отце и знакомых, но за этими словами оставалось что-то недосказанное. Взяв второй листок письма, Одзу застыл от ужаса.

«Вчера мы узнали, что погиб Хирамэ, заболел на фронте и умер. Звонила его сестра. Подробностей мы пока не знаем. Я знала, что это известие тебя поразит, и не могла решить, сообщать тебе или нет. Но вы так долго дружили, и в конце концов я все-таки решила написать. Очень прошу: береги себя и служи своей стране. А теперь…»

В тусклом освещении казармы Одзу раз за разом перечитывал это место в письме матери.

Новость была настолько неожиданной, что он вообще ничего не чувствовал. Казалось, он читает письмо снова и снова, чтобы дать эмоциям вырваться наружу.

«Хирамэ?.. Мертв?..»

Ни шока, ни удивления. Все было смыто гнетущей судьбой мрачного века. И он сам – один из тех, кого унесло это течение.

– Эй, Одзу! – окликнул его сидевший рядом трехзвездочный рядовой. – Ты чего скис-то? Случилось что?

– Да. Сообщили, что друг умер. Заболел на фронте и умер.

– Ух ты! – Голос «старика» звучал мягче, чем обычно. – Ты давай, духом не падай. Все мы умрем когда-нибудь.

Одзу сказал, что ему надо в уборную, и вышел в коридор. В казарме уборная была единственным местом, где человек имел возможность побыть один и поплакать. Там Одзу впервые дал волю слезам…

Эксперимент

Сам Курихара ничего не говорил об исследовании печени Айко Нагаямы. Он не просто отказался обсуждать эту тему, а сказал как-то странно: мол, у шефа есть к Эйити разговор.

«В чем дело?»

Эйити вернулся в отделение весь в сомнениях.

В отделении никого не было. Даже Курихара, с которым он только что говорил по телефону, испарился. Сквозь давно не мытые оконные стекла на столы, книги, лабораторную посуду проливался полуденный свет, в лучах которого плясали пылинки.

Эйити пристроился на одном из стульев, чтобы выписать рецепт отцу.

Зазвонил телефон. Не вынимая сигарету изо рта, Эйити снял трубку и услышал голос шефа:

– A-а, это ты? Курихара, наверное, тебе сказал. Есть сейчас кто-нибудь в отделении? Отлично! Подождешь меня? Скоро буду.

В ожидании шефа Эйити с чувством смутного беспокойства в груди рассматривал сигаретный дым, поднимавшийся от его пальцев.

Тут он заметил почтовую открытку, приколотую кацелярской кнопкой к маленькой панели у входной двери.

Открытка была от Тахары и адресована всем сотрудникам отделения:

«Прошло больше двух недель, как я сюда приехал. Поначалу я никак не мог привыкнуть и чувствовал себя не в своей тарелке, но в конце концов успокоился и взялся за дело. Сейчас я даже доволен, что оказался здесь. Стал думать, что это мое назначение – делать все возможное для пациентов, которых угораздило оказаться в месте с таким уровнем медобслуживания. Благодарю всех, с кем мне довелось работать в нашей больнице…»

Эйити оживил в памяти заурядную внешность Тахары. Этот человек никогда не заботился о своем внешнем виде. Маловероятно, что он когда-нибудь вернется в отделение. Тахара сошел с дороги, ведущей к успеху, и движется в каком-то ином направлении. Даже молодые коллеги, сочувствовавшие Тахаре, больше не упоминали его в своих разговорах. О нем все больше забывали…

«А вдруг…»

Острая боль вдруг пронзила грудь Эйити.

«Разговор с шефом… А вдруг они и меня хотят сослать куда-нибудь, как Тахару?..»

Он бросил тлеющий в его пальцах окурок в пустую банку из-под лекарств. За неприятными мыслями, кружившимися в голове Одзу, и застал его тихо вошедший в комнату Утида.

– Извини, что так долго. Эти парни в Министерстве здравоохранения – дубиноголовые. Как с ними разговаривать? Когда на днях мы играли с ними в гольф, они говорили, что все вроде как решено, а теперь выясняется, что все по новой надо!

Поворчав о чем-то, к чему Эйити не имел никакого отношения, завотделением сказал:

– Присядь-ка… Причина, по которой мы взяли на исследование пункцию печени у пациентки Нагаяма… – Он остановился и покосился на дверь. – Вообще-то, кроме профессора Ии, меня и Курихары, об этом никто не знает. Так что пока не надо никому в отделении об этом говорить.

– Конечно.

– На днях профессор Ии ужинал с отцом Курихары. Говорили о нашем онкологическом центре, и Курихара-старший попросил нас провести дополнительные испытания нового антиракового препарата, который разрабатывает его компания. На экспериментальном уровне можно ожидать высокой эффективности, но проблема в том, что препарат влияет на печень.

Эйити вернулся мыслями назад. Ёсико говорила ему, что они с отцом собираются на ужин с Курихарой и его родителем. Вот тогда-то, должно быть, и состоялся разговор на эту тему.

– И вот, мы думаем испытать этот препарат, сдерживающий распространение раковых клеток, на пациентке Нагаяме.

Завотделением, не поднимая головы, бросил взгляд на Эйити.

– Сказать по правде, Нагаяме-сан уже нельзя помочь. Слишком поздно. Сам понимаешь, наверное. Еще мы думали о вашем пациенте с раком легких, Тадзима-сан… да, директор фирмы, но у него, похоже, печень очень серьезно поражена.

Утида быстро посмотрел на часы.

– Вот что я хотел тебе сказать. Мы не должны были в обход тебя брать пункцию печени, но ты ведь понимаешь. Если новый препарат покажет эффективность, надо, чтобы наше хирургическое отделение подготовило публикацию для научного симпозиума. Мы хотим, чтобы этим занялись вы с Курихарой. Его отец обещает под это дело серьезные деньги выделить. На исследования…

Он поднялся со стула со словами:

– Так или иначе, пока все держим в тайне. Понимаешь?

– Понимаю. – Эйити поклонился и проводил шефа до двери.

«Вот так. Вот оно что!»

Эйити радовался, что оказался среди тех, кто относился в их отделении к «посвященным». Если бы дело обстояло иначе, зачем было шефу раскрывать молодому врачу такие секреты.

«Если новый препарат покажет эффективность, надо, чтобы наше хирургическое отделение подготовило публикацию для научного общества. Мы хотим, чтобы этим занялись вы с Курихарой».

Слова шефа все еще звучали в ушах Эйити. Он представил, как стоит на фоне доски и проекционного экрана, выступая с информацией о результатах дополнительных исследований нового лекарства.

Его взгляд невольно переместился на открытку Тахары. Печальное лицо коллеги будто взывало к нему:

«Неужели тебе до такой степени дорога своя карьера?»

Эйити попытался насмешливо усмехнуться. А печальное лицо Тахары продолжало:

«То, что ты собираешься делать, – то же самое, что давать пациентам бесполезный бетион».

«Это совсем другое, не то что бетион. Препарат, который мы будем испытывать, – новая разработка».

«Но это же эксперимент на живом человеке. Разве не так?»

«Покажи мне врача, который не хотел бы поэкспериментировать на людях. Если бы мы не делали новые операции, не испытывали на людях лекарства, прогресс медицины был бы невозможен».

«Но что будет, если пациент падет жертвой этих экспериментов?»

Тахара не сводил с Эйити глаз. Чтобы укрыться от этого взгляда, Эйити сорвал открытку с панели, швырнул ее в урну и пробормотал:

– Ты трус! Пока есть такие врачи, как ты, прогресса в медицине быть не может!

Когда в тот вечер Эйити вернулся домой, он застал отца в гостиной с газетой в руках в хорошем настроении.

– Привет! Сегодня утром все было здорово. Спасибо тебе. Ты ужинал? – поинтересовался отец.

– Я ел.

Эйити, против обыкновения, приветливо посмотрел на отца. Слова, которые он услышал от шефа, вызвали радость в его душе.

– Вот, лечись. – Он достал из сумки лекарство, которое выписал для отца. – Пей каждый раз через полчаса после еды.

Эйити поднялся, чтобы уйти к себе, но отец остановил его:

– Эй! Давай чайку выпьем.

Из кухни вышли мать и сестра.

– Отец сказал, что посмотрел, где ты работаешь, – сказала мать, наклоняя чайник. – Мы сейчас только об этом и говорили.

– Вот такая у тебя родня. – Сестра высунула язык и засмеялась.

– Послушайте! Эйити в больнице не последний человек. Когда мы проходили по коридору, один пациент подошел к нам и поблагодарил его за помощь.

– A-а, этому человеку в нашем отделении сделали операцию, удалили легкое.

«Когда Эйити в последний раз так спокойно и непринужденно разговаривал с родными? Сколько лет назад? Вот так, по-семейному, мы все собирались, когда он школу оканчивал», – думал Одзу.

– Врач – хорошая профессия. Я рад, что ты ее выбрал. Видеть страдающих людей, которых ты лечишь своими руками…

Эйити едва заметно скривился. Старик все видит в розовом сентиментальном свете. Это тот самый непереносимый гуманизм, который исповедует отцовское поколение.

– Я не лечу болезни одними руками. Такие времена миновали. Медицина стала системной наукой.

– Но радость излеченного пациента остается прежней. Оно одинакова – что прежде, что сейчас.

– Конечно. Но пациенты приходят и уходят. С каждым сантименты разводить нет времени. Мы не похожи на врачей из кино или телесериалов.

Одзу собрался открыть рот, но остановился. Ему не хотелось портить этот замечательный вечер очередной пикировкой с сыном.

– Ну да, конечно. Но сегодня в твоем корпусе я увидел женщину на каталке, которую выкатила из лифта медсестра. Цвет лица у нее был ужасный.

Одзу сменил тему, и на посуровевшее было лицо Эйити вернулось прежнее выражение:

– A-а… это пациентка, проходившая сегодня обследование. Ей скоро предстоит операция.

– Она твоя пациентка?

– Моя. Но она не только у меня наблюдается. Она вдова, зовут Айко Нагаяма. Муж ее вроде на войне погиб.

Эйити заметил, что отец пристально смотрит на него.

– Что-нибудь не так?

– Как, ты сказал, ее имя?

– Ее имя? Айко Нагаяма. Ты что, ее знаешь?

– Нет, – покачал головой Одзу.

Сомнений не оставалось. Это была она. Но женщина, которую он увидел сегодня утром издалека в конце коридора… как она осунулась и исхудала! Она была юной девушкой, купавшейся в море на пляже в Асия. И Одзу не мог вызвать в памяти нынешний облик Айко, которую встретил в больнице.

– Эта женщина, – обратилась к Эйити мать, – что у нее?

– Э-э… онкология. Рак желудка.

– Рак желудка лечат, правда? – вмешалась в разговор сестра.

– На ранних стадиях. Если рак на слизистой оболочке, тогда нестрашно, но если он дал метастазы – дело плохо.

– А у Нагаямы-сан метастазы?

– Да.

– Тогда от операции толку не будет?

– Пока не разрежешь – не поймешь.

Похоже, этот разговор уже потерял для Эйити интерес. Он допил чай, взял газету, которую отложил отец, и спросил у матери:

– Фуро готово?

– Можешь идти. Скажи, если прохладно, я включу газ.

Он встал и направился к дверям и неожиданно услышал за спиной голос отца:

– Я хочу, чтобы ты ее лечил.

Эйити удивленно обернулся.

– Вылечи ее.

– Отец! Есть рак, который можно вылечить, и есть рак, с которым ничего поделать нельзя. Врач не может знать точно, пока не разрежет больного.

Одзу слышал, как сын поднялся на второй этаж, потом спустился и открыл стеклянную дверь ванной комнаты.

– Послушай, – не поднимая головы, заговорила жена, – ты ее знаешь… эту женщину?

– Почему ты спрашиваешь?

– Так просто. Мне почему-то вдруг показалось…

Одзу промолчал и переключил внимание на телевизор. На экране с профессиональной улыбкой заливался какой-то певец.

«Хирамэ опять позвал ее», – размышлял Одзу. Он не думал, что когда-нибудь еще встретится с Айко, но вот судьба свела их снова. Не иначе как Хирамэ с того света это устроил. Но зачем? Для чего?

– Мне нравится эта песня, – тихо проговорила дочь Юми, не сводя глаз с экрана. – Пластинку, что ли, купить.

– Дорогой, примешь лекарство? – Жена налила в стакан воды и поднесла Одзу. – Эйити говорил: через полчаса после еды.

Лекарство было горькое. Одзу глотнул еще воды.

Если бы Хирамэ был жив, сидел бы он сейчас вот так в окружении своей семьи, смотрел телевизор и вел ничего не значащие разговоры или нет?

Однако Хирамэ умер на войне, и ему было столько же лет, сколько Одзу. Таким, как он, не предоставилась возможность пожить нынешней жизнью. Но счастливы ли те, кто остался в живых?

Несколько дней спустя после полудня завотделением, Курихара и Эйити ожидали в конференц-зале одного человека. Должен был прийти сотрудник научно-исследовательского подразделения фармацевтической компании, принадлежавшей отцу Курихары, и дать разъяснения, касающиеся нового препарата.

– Так вот, я думаю, что на следующей неделе надо оперировать Айко Нагаяма… – высказывал шефу свои соображения Курихара, обхватив руками спинку стула, на который он уселся верхом. – А чтобы посмотреть, как будет действовать новый препарат после операции, предлагаю за пять дней до нее прекратить прием FU-5 и митомицина.

– Хорошо, – кивнул Утида, поковыряв мизинцем в ухе. – Полагаюсь на вас в этом деле. Обсудите между собой и вперед. Что-то он опаздывает. Ведь на четыре договорились. Так ведь?

– Точно. Сказали, он уже выехал. Может, в пробку попал.

– Похоже на то.

– А профессор Ии будет? – поинтересовался Эйити.

Завотделением усмехнулся:

– Он опять в Министерстве здравоохранения. Они его не отпускают. Кстати, Курихара-кун! Ты с дочкой профессора вроде в гольф ходил играть?

– Да.

Крупное лицо Курихары слегка покраснело, он бросил быстрый взгляд на Эйити и добавил:

– Меня попросили, и мы вместе играли на поле.

– Она в первый раз вышла на поле?

– Да. Но до этого она, похоже, много занималась на тренировочной площадке.

– И как у нее получается?

– Мне кажется, неплохо.

Завотделением поднялся и встал перед Курихарой, сложив перед собой руки, словно собирался ударить клюшкой по мячику.

Через грязноватые окна конференц-зала сочился бледный свет ранних сумерек, бросавший тени на большой стол и стулья.

Эйити отвел в сторону застывший взгляд, стараясь сдержать острое чувство ревности и злости, закипевшее в нем от того, что отношения Ёсико и Курихары стали еще ближе.

«Может, они еще и обручиться собираются».

Но так просто это у вас не получится, пробормотал про себя Эйити. В ящике стола у него лежала фотография. Если Ёсико узнает про связь Курихары с этой медсестрой, Симадой, с помолвкой дело гладко не пройдет. Вопрос в том, когда и каким образом ей сообщить об этом…

Дверь отворилась. Вошел лысеющий человек с портфелем в руке и каплями пота на лбу, поклонился присутствующим. Это и был сотрудник фармкомпании.

– Извините за опоздание. На улицах бог знает что творится. Проехать невозможно.

– Мы так и думали, – с любезной улыбкой заявил завотделением, обращаясь к вошедшему. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Заняв свое место, сотрудник с озабоченным видом разложил на столе бумаги и слайды.

– Новый препарат представляет собой доработанный продукт на основе известного вам адриамицина D, – начал он свои объяснения. – В нем устранены присущие адриамицину побочные действия – выпадение волос, воспаление слизистой оболочки рта, снижение уровня белых кровяных телец…

Повозившись со слайдпроектором, он продолжал:

– Это испытания, проведенные нами на животных…

Проиллюстрировав динамику трансформации опухолей после двух, трех недель и месяца приема, специалист сделал вывод:

– Соответственно, мы полагаем, что новый препарат имеет более высокую эффективность в сравнении с адриамицином, FU-5 и Z-4828.

– У него уже есть название?

– Пока нет. В лаборатории мы его называем блалиамицин.

– Гибрид блаомицина и адриамицина, – рассмеялся Утида, однако лицо собеседника оставалось серьезным.

– На фазе опытов над животными препарат более эффективен, чем FU-5, и в плане предотвращения распространения раковых клеток.

– А что у людей?

– Проблема – воздействие на печень…

Специалист включил свет и снова вытер вспотевший лоб носовым платком.

Ему задавали вопросы еще около часа.

– Мне кажется, лучше всего использовать его в комбинации с митомицином и FU, – проговорил Утида, глядя на Курихару. Он придерживался мнения, что антираковые препараты эффективнее применять в комбинации, чем по отдельности.

– Не размоется ли эффект от нового препарата, если комбинировать его с другими? – покачал головой Курихара. – В случае Нагаямы-сан я все-таки думаю использовать только этот препарат.