Текст книги "Синяя дорога"

Автор книги: Святослав Логинов

Соавторы: Вячеслав Рыбаков,Евгений Брандис,Галина Панизовская,Феликс Дымов,Галина Усова,Наталия Никитайская,Борис Романовский,Жанна Браун,Светлана Беляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

ЖУТКАЯ ИСТОРИЯ

Тот вечер мне не забыть никогда… Глухо, будто издали, доносился Геркин шепот:

– Ерунда, Валет, ей-ей ерунда – раз плюнуть! Взять сейчас тут, разобрать и починить…

Герка тянул свои руки, но я оттолкнул их: заглядывать в маг было страшно. А главное – без пользы: что-то звенело в нем и болталось…

– Не хочешь, как хочешь, – гнусил Герка.

– Ох, Герк, слушай, шел бы ты скорее домой…

Озноб, возникая где-то у лопаток, охватывал меня всего, стучали зубы…

Дрожащими руками я уложил на нашу лестничную площадку Володину дубленку, поставил рядом раненый магнитофон, нажал кнопку звонка и кинулся на пол-этажа вниз… Хорошо бы, открыла не мама… Я знал, моя мама сразу все поймет и начнет просить: "Валёк, не надо. Не убегай. Прошу тебя. Бегство не выход…" Когда меня нет, мама не может заснуть, а потому она скажет: "Иди сюда. И давай все спокойно обсудим". Как бы не так!.. Это сейчас, пока меня нет, ей, может быть, и кажется, будто она так спокойна. А буду я рядом – и возмущение возьмет в ней верх, голос сделается брезгливым: "Давай с тобой посмотрим правде в глаза. Ну что ты собой представляешь? Самовлюбленный павиан…"

Я знал все наперед. А все же слышать, как она станет умолять, очень не хотелось. Пусть бы открыл мне Володя. В крайнем случае, папа. Папа считал, что всему виной мамин слепой материнский инстинкт… Если откроет папа, то промолчит или скажет: "Валентин! Ты что? Хочешь, чтобы тебя просили?"

Ничего я такого не хотел. Сердце билось так, что подрагивала лестница.

Дверь не открывали.

Пришлось повторить маневр. И с тем же результатом. Родители, значит, еще не пришли. И Володи-гостя тоже, оказывается, не было… Мою задачу это только осложняло. Приходилось отпирать самому и самому вносить дубленку и магнитофон, а домашние или кто-то из них могли ведь появиться в любую секунду…

Торопясь, стараясь не думать ни о чем, я сунул вещи гостя туда, откуда брал. И успел выкатиться прочь, прихватив с собой свой теплый плащик.

* * *

Может быть, кто-то воображает, что убегать из дому бог весть как приятно?.. Дрогнешь в пустых сырых подворотнях, а за окошками, при свете, в тепле люди пьют себе чай с вареньем и с бубликами. И улыбаются: ни перед кем они не виноваты… А если даже тебе повезет: кто-то выставит на лестницу старое кресло, то и пригревшись в нем, все равно ощутишь внутри тоску и холод. Будто это не кресло, а необитаемый остров, к которому уже не придут корабли.

Я уснул лишь с рассветом, повернув кресло к стене.

Так начались те последние странные дни, когда я жил еще в родном измерении, но уже немножко в нем и не жил… Во всяком случае, родного дома у меня в те дни уже не было.

* * *

На следующее утро я столкнулся с Геркой.

– Наконец-то, Валет, – заорал он с ходу. – Бежим!

Он был в отцовых альпинистских сапогах с шипами, на шее болтался театральный бинокль. А бежать он собрался, конечно, на базу. Мне же все равно было теперь куда идти.

Я приготовился к долгой ходьбе – вчера мы брели минут так пятнадцать. И какой дорогой! От лазанья и прыжков до сих пор болели икры. Правда, теперь я даже радовался такому пути: все-таки отвлекает… Однако стоило нам вылезти на крышу, Герка как заорет:

– Нет-нет! Не туда. Давай за мной, сворачивай!

Мы свернули за чердачный козырек, сделали два прыжка – и вот он знакомый каменный мешок! Я только и мог сказать:

– Послушай! А их что? Две?

– Сто две!.. А ты не думал, Валет, что, может, сегодня рано-рано кто-то уже лазал здесь и отыскал этот ближайший путь?

Вот это да! Чтобы мой Герка – такая соня – да поднялся рано-рано?.. Впрочем, ему при его будущей специальности надо учиться преодолевать недостатки…

Но на базе не происходило сейчас ничего.

Единственное на что стоило глядеть, был Геркин заплывший глаз. Потрясающий синячище! Багровое переходило в оранжевое, оранжевое – в изумрудно-зеленое, и все замыкалось в черную рамку, точно как на картине "Рассвет в космосе". Это украшение навело на мысль о доме, и я спросил:

– А мои предки звонили вчера твоим?

Не хотел я про это ни думать, ни тем более спрашивать! Ну что с того, что, увидев дома искалеченный магнитофон, мама стала искать меня, обзванивая знакомых? Она делала так всегда…

– Да нет. Не слыхал. Не звонили.

Если бы не этот ответ, я, наверное, не вошел бы уже в свою квартиру ни разу…

Сперва я надавливал на звонок как всегда – отбежав на пол-этажа. Потом вставлял в замок ключ, а в мозгу роилось: "Почему она не звонила? Заболела? Отправили в больницу?" И пальцы дрожали, мешая отпирать. Припомнились папины слова: "А ты доведешь-таки мать до инфаркта!" Билась одна лишь мысль: "Господи! Да я больше ни за что!.. Никогда-никогда!.. Пусть бы только обошлось вот теперь…"

И обошлось. На стене в передней белела записка: "Валёк! Шуба уже зашита. Магнитофон починим. Не убегай больше. Целую. Мама".

Уф! Я вздохнул с облегчением… Мамина подушка пахла, как пахнет одна моя мама. Мамой пахло и в платяном шкафу, где в углу на гвозде висел ее белый запасной халат… В прошлом году, когда я убежал из дому в первый раз, мама не пошла даже на работу. Но больным врач нужен каждый день, а мама – врач в туберкулезном институте. Записки мама писала всегда ласковые. Я прямо видел, как при бледном утреннем свете у столика в прихожей уже в пальто мама стоя пишет мне на своем медицинском бланке…

Выскочив на кухню, я схватил со сковородки картофелину – не ел ведь со вчерашнего дня. Облизал пальцы. И набрал было номер маминого рабочего телефона, готовый сказать: "Мамуль! Это я…" Но тут в голову пришла одна мысль – и я бросился по комнатам, заглядывая в углы, распахивая шкафы, выдвигая ящики. Я искал… Ан нет, Володиного магнитофона не было нигде.

"Эх, дурень-дурень! – говорил я себе. – Если уж брать у Володи маг, так не вчера. Брать надо было сегодня!.." Я вспомнил, что как раз сегодня – двадцать девятого мая – день рождения Ники из нашего шестого «а». И на него непременно прибудет ее сестра Катерина.

Дело в том, что на Никин день меня в этот раз не пригласили. Когда мы были маленькие, тетя Инга – Никина мама всегда меня к ним звала. Но теперь распоряжалась сама Ника.

Однако если бы в руках у меня оказался настоящий репортерский маг… С ним можно и без зова прийти куда угодно. Я пришел бы, а Катерина бы сказала: "Ой, какой прекрасный маг!" А я сказал бы ей: "Здравствуй"…

А может, в крайнем случае, подойдет и немного сломанный маг? Я мог бы сказать потом: "Ах, а я не знал, что он сломался!"

Но магнитофона не было нигде-нигде: сдали уже, наверное, в ремонт. Между тем пошел уже пятый час – маме звонить поздно, она скоро придет сама…

Мысль эта меня испугала. Неужели вот сейчас придется встретиться с родителями с глазу на глаз? Я чувствовал теперь, что этого просто не смогу. Во всяком случае не так сразу. Может быть, чуть позже, когда соберусь с силами?

И, забыв данное себе обещание, я бросился прочь. Но все же задержался, чтобы начертать поперек маминой записки огромными печатными буквами: "Жив и здоров!"

КАК НА НИКИНЫ ИМЕНИНЫ…

Если бы Нина Александровна – тетя Нина с папиной работы – училась в нашем классе, ее бы так и звали: «Нравиться». Это было ее любимое слово, она произносила его в минуту раз пять. Но мама говорила, что смеяться над этим просто грех, ведь тетя Нина самый добрый человек в округе.

Так считала не одна только мама. Тетя Нина переехала к нам во дворы недавно, и у папы на работе она была тоже новенькая, но доброту ее признавали уже все.

Испытал ее на себе и я, хотя было это, правду сказать, не так уж приятно: тетя Нина притащила вдруг к папе на работу аквариум для моих будущих рыбок. (Папа считал почему-то, что для моего гармоничного развития необходимы рыбки. Но считал он так давно: когда я был еще в пятом классе. Тогда аквариума не достали.) И надо же было, чтоб мы с моим Геркой завернули на папину работу как раз в тот день! Хотели попросить на кино. Папы в отделе не было. А вокруг тети Нининого стола собралась небольшая толпа и говорила разом:

– Какая роскошь! Да это же целое море! Нина Александровна, вы ангел во плоти!.. Нина! Вы с ума сошли – такая хрупкая женщина и таскать такую тяжесть! Да я б никогда, ни ради каких разлюбимых детей!

Тут они заметили нас с Геркой и начали:

– А, сам герой дня! Он как почувствовал!.. Валя, ты только взгляни, что тебе принесла наша тетя Нина!

Аквариум был гигантский.

– Валя, ты рад? Хотел такой?

По правде сказать, рыбки мне были ни к чему. Я хотел собаку – ирландского сеттера, я назвал бы его Лорд…

– Рад. Хотел. Спасибо вам, тетя Нина.

И пришлось нам с Геркой вместо кино тащить на себе домой эту огромную банку… Но тетя Нина была тут ни при чем: откуда ей знать, что я хочу не рыбок, а Лорда?

Теперь тетя Нина помогала тете Инге печь именинный пирог. Через приоткрытую форточку слышно было, как они переговариваются на кухне: сперва обсуждали, сколько класть изюму, потом втыкали свечки – тринадцать свечей по числу полных Никиных лет…

А на улицу лился праздничный вкусный запах.

* * *

Есть в Никином дворе местечко под названием «Угол». Никакой это на самом деле не угол, а такая ниша в стене – архитектурный каприз. Из «каприза» и кустиков, посаженных вдоль стены, получился тайник: ты видишь оттуда Никин подъезд и все четыре подворотни, а тебя не видит никто.

Тут я и сидел на брошенной кем-то досочке. Родителям моим в Никин двор заглядывать не к чему: мама, как пришла, сразу, конечно, увидала мою записку. И успокоилась. Может быть, прилегла даже чуточку отдохнуть… "Наверное, и хорошо, что взял и не остался ждать маму, – думалось мне. – А то бы ей не отдыхать, а мне не сидеть бы в засаде".

Не сидеть здесь я не мог. Я держал под присмотром главный, уличный, вход. Ведь здесь сегодня под аркой из серого гранита появится Катерина.

Она не являлась. Шли и шли с цветами, с коробками девчонки из нашего класса, девчонки из параллельного. Мальчишек вообще как будто не звали. Интересно, что они делают там одни?.. Никина комнатушка выходила как раз в «каприз». И, подтащив мусорный бак, я шагнул с него на выступ стены…

Ника завязывала перед зеркалом кушачок и чему-то смеялась. Остальных видно не было.

Эта Ника – смешная, похожая на щенка – была для меня совсем особым человеком, как никто: ведь с ней шепталась обычно ее двоюродная сестра Катерина…

Вдруг кто-то больно схватил меня за лодыжку. Геркин голос рыкнул:

– Что? Шпионить?

– Чего ты? – спрыгивая, изумился я.

– А ничего! – он приблизил ко мне красное от злости лицо. – В лоб получишь, вот что!

– Да? А если я сам тебе врежу?

Драться с ним не хотелось. И, глядя на его выставленную челюсть, я только подумал про себя: "Неужели ему нравится Ника? Ну и дела!" И ушел от него, презрительно сплюнув.

Разве мог я тогда подумать, что вижу моегоГерку в последний раз?

* * *

«Как на Никины именины испекли мы каравай…» – я услышал это нестройное пение и сразу понял, что пришествие Катерины было мною бездарно пропущено. Никина двоюродная сестра жила с их бабушкой, и с тетушками, и с детьми тетушек не у нас, а на Мытнинской улице. И похоже, что пока я ждал, когда Герка уберется со двора, они все прошли. Из окон доносился теперь хохот, поцелуи и общий гвалт. Катеринин голос, правда, не пробивался. Но Катерина и не станет орать. Стоит небось в сторонке со своей полуулыбкой и спокойно ждет, пока обратятся к ней…

Я подобрался ближе, выставил ухо:

– Спасибо, спасибо! Ой, какое спасибо! – щебетала Ника. – Погодите, а где же Катюшка?

Гвалт сразу пропал, будто его выключили. Осталось лишь покашливание Никиной (и Катерининой) бабушки. Оно было такое, будто бабушка хотела сказать: "Ах, лучше вы меня не спрашивайте!.."

– А ты еще не знаешь? – ворвался голосок одной из сестриц. – Очередное Катькино сумасбродство. Представь только…

Но бабушка перебила решительным баском:

– Катю не ждите. Тебе, Никуша, от нее поцелуи. Она на денек-другой в Москву отъехала…

Так я остался без дома, без Герки и без Катерины.

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ

Записки моя мама писала ласковые и так же ласково отвечала по телефону: «Сынок! Ты где? Иди домой, а?.. Иди…» Боясь это услышать, я выпаливал скороговоркой: «Это я. Я жив!» – и скорее вешал трубку…

В вечер Никиного дня рождения я поступил именно так. (Между прочим, один из автоматов в Щербаковом переулке вот уже скоро два года соединяет безо всякой "двушки"…) Такой мой звонок давал надежду, что инфаркта у мамы не будет. А домой идти не стоило… Я вдруг ясно увидел: если исключить слепой родительский инстинкт (а папа сам говорил, что он вреден), такой сын, как я, моим родителям вовсе не нужен. Все во мне их раздражает: "Сын! Ты не умеешь себя поставить. Как можно допускать, чтобы тебе кричали «шкет», или: "Господи, Валя! О чем только вы говорите с твоим Геркой?! Слышала и краснела – такие махровые глупости…"

Ну и что? А я, может быть, хочу говорить глупости!.. А вы – прирожденные отличники, воспитанные, образованные, наслаждайтесь своим великолепием сами, я больше не стану вам мешать. Стану жить один, не пропаду. Я что-нибудь такое придумаю…

Так или примерно так я размышлял всегда – при каждом побеге. Но проходили сутки или чуть больше – и мысли эти куда-то испарялись… Испарились и на этот раз. Потянуло домой. Захотелось услышать, как мама напевает, а папа хохочет и как они перебрасываются шуточками, – пусть бы даже и на мой счет… Захотелось, лежа в постели, прислушиваться к их вечерним теплым голосам…

Вот тут-то до меня наконец дошло, как ужасно то, что случилось… и как непоправимо…

В самом деле, магнитофон – маленький, как мамина театральная сумочка, с чистым, каким-то даже звенящим чистотой звуком, с любопытным круглым микрофоном-ухом, готовым все уловить, запомнить, повторить… То есть все это он готов был сделать прежде…

Володя привез его не на плече, а в чемодане, в самой глубине, бережно завернутым в свитер, потому что в нашем городе есть люди, которыми еще восхитится будущее человечество, и надо точно записать их неповторимые голоса…

Он и записывал. Но успел ли все, что хотел? Навряд ли. И уже одного этого мне просто нельзя было пережить… Я так и слышал мамин возглас: "Как можно после этого людям в глаза смотреть?" И правда, как?..

Кстати, как журналист наш гость хотел еще записать на пленку шумы нашего города, нашего Невского и особый ленинградский говор – в трамвае, в магазине, в метро… Все под рубрику: "Ленинградцы. Атомный век"… Вот тебе и ленинградцы – вместо магнитофона в футляре одни "дребезги"!..

Мама уже конечно просто сходит с ума…. И верно, ну с чем Володя вернется теперь на свою работу?.. Насчет починки мага что-то сомнительно… Можно, конечно, сгоряча в записке написать, что, мол, магнитофон мы починим. Какая там починка! Если бы мама слышала этот звон!..

Думать об этом было нестерпимо. Тем более немыслимо – возвратиться домой. Из окна лестницы, что напротив, видна была часть нашей кухни. Зажигались огни, мама ходила взад-вперед, прикладывалась лицом к стеклу. И тогда я приседал, хоть и знал, что разглядеть меня нельзя… Дом, огни, мамина голова – все это медленно кружилось, ведь спал я мало и почти не ел.

Володя-гость уехал. Отправился без магнитофона? Или родители купили ему новый на деньги, что отложены на мамины сапоги?.. А если этот особый репортерский маг дала Володе его студия, а в магазинах таких не бывает совсем?

Голова кружилась все сильнее. Шел уже четвертый вечер моего бездомного жилья. Но когда в одиннадцатом часу мама вышла меня искать, я знал, что не найдусь никогда, ни за что…

* * *

«Тук-тук-тук» – стучали мамины каблучки в пустых дворах. Мама, похоже, собралась уже спать: волосы распущены, пальто накинуто прямо на рубашку. Полоска ночной рубашки в зеленую крапинку выглядывала при каждом мамином шаге. Мама, видно, собиралась, но не смогла заставить себя лечь. Папа всегда доказывал ей, что, мол, искать парня глупо, ничего с таким большим лбом не случится, а захочет есть – придет сам… Папа был, конечно, прав…

Мама шла, придерживая пальто у ворота, и всматривалась в тусклые окна лестниц. Однажды – это было давно – она разглядела так мою прижавшуюся в уголке тень. Поэтому я кинулся на свой надежный чердак и через минуту уже смотрел на маму с крыши.

Мама бродила внизу – я следовал за ней поверху. Я смотрел вниз и размышлял, что, может быть, родители не удержались бы и высказали бы мне все, что они обо мне думают, но вообще-то они хотят все забыть и простить. Вот только я-то сам… Если, например, мама осталась на зиму без сапожек… Или если Володю уволят за то, что он загубил казенный маг… Какое я тогда имею право возвратиться и жить себе дома хорошей жизнью?

Мама шла и звала тихонько: "Валёк… Валёк…"

Внезапно в проулок вывернулся какой-то пьяный. Он шарахался от стены к стене, угрожающе бормоча. А мама вот-вот должна была выйти в тот же проулок… Я с ужасом понял, что спуститься уже не успею, кинулся на чердак, где свалена была куча реек, а когда вернулся с "метательным оружием" в обеих руках, мама и пьяный уже встретились. Он надвигался, растопыривая огромные лапы.

– Ах ты, птичка-синичка!

Но мама была уже не одна; рядом с ней стояла вездесущая и добрая тетя Нина. И грозила пьяному: давай, мол, потише!

– А ты, тетка, не встревай! Я ведь что? Только на синичку полюбоваться…

И прошел мимо. Моего вмешательства не потребовалось… Просто удивительно, до чего вовремя умела появляться тетя Нина! Взяла маму под руку и заворковала:

– Надежда Андреевна, не страдайте, найдется ваш Валет. Валет – это у него прозвище. Знаете?

В общем, мама была теперь в надежных руках.

Но вместе с облегчением я ощутил и какую-то пустоту… Действительно, раз меня искали, вниз я спуститься не мог. А здесь делать было уже решительно нечего. Разве глянуть на базу? Благо, она тут – подать рукой. Я обогнул трубу. И остановился в удивлении: на базе работали! И вечером это выглядело очень эффектно: тело грифа, будто вогнутое зеркало, собирало в длинный лучик звездный свет… Мерцающий звездный зайчик тронул кончик моей кеды, пополз выше, упал на лицо… Я зажмурился. А когда глаза открылись, лучик уже уполз.

В первый момент я не заметил ничего. Гудело в голове. Слегка чесались веки. Ветер как будто потеплел, но ведь и пора бы: последний день мая! Внезапно внутри шевельнулась тревога: дома стали ниже! Явно ниже! Я, вглядываясь, двинулся по кровле. Дома будто присели. Незнакомо и глухо лежали подо мной съежившиеся дворы. В мозгу вспыхнуло: "Да наши ли это места?" И погасло: две женские фигурки все так же брели внизу. Тетя Нина продолжала разговор:

– Зря вы мучаетесь. Ведь не в первый раз. Пора привыкнуть.

Так она утешала. Отраженное каменными стенами, до меня долетало каждое слово… Тетя Нина, конечно, знала, как утешать. Но ее речь сопровождали теперь странные звуки – шаркающие, трудные… неужели это могут быть шаги моей мамы? Моей-то мамы, которая всегда просто летала?

Я замер.

– Знаете, Нина, я должна вам сказать, что когда на улице ночь, а твой ребенок неизвестно где, к этому привыкнуть нельзя.

Мама отвечала спокойно. Но какой это был усталый голос! Что должно было случиться с моей веселой мамой, чтобы она стала вдруг так говорить? Мне сделалось страшно. Думалось лишь: "Хорошо хоть, что с ней добрая тетя Нина!"

– А я хочу сказать, что ребенок-то подрастет и с него все как рукой снимет, а вот вы пока проглядите нечто весьма важное…

Тетя Нина произнесла это неожиданно громко, а в тоне ее прорезалось что-то колкое. Не то она предупреждала, не то угрожала. Это добрая-то душа? Я сам себе помотал головой: "Не может того быть…"

Мама откликнулась слишком ровным голосом:

– Вы на что-то намекаете?

– Да что вы? Просто ваш Антон Валентинович – блестящий ученый, умница, начальник большого отдела. И если кто-то на него заглядывается, тут, согласитесь, удивляться нечему…

Ее речь опять звучала мягко. И слушать такие похвалы своему папе было бы очень приятно, если б не чувствовалось в этом чего-то недосказанного. Вот так прошлой весной мы плыли с папой на лодке по гладкой реке, а под гладью скрывался, оказывается, острый риф…

– Нина, – перебила мама, – зачем вы это говорите?

Тетя Нина намекала на что-то страшное и обидное, и касалось это нас троих: папы, мамы и меня.

– Хочу вас, Надюша, по-дружески предупредить: вам пора уделить вашему мужу самое пристальное внимание, не то…

Что "не то"? О чем она нас предупреждает? О том, что на папу обращают внимание, или о том, что он сам?.. Намекает, что наш папа может захотеть жениться на ком-нибудь другом, как папа малыша Нильса со второго двора? "Врет! – подумал я. – Врет!"

Конечно, она врала. И в голосе сквозь воркование явно проступало злорадство, она будто потихоньку шипела, как змея… Даже в том, что она назвала вдруг маму не по отчеству, а просто «Надюша», и то почему-то ощущалось злорадство…

– Послушайте, Надюша! Никто, как я, не желает вам добра. Ваш Антон Валентинович всегда на виду…

Она шипела. И тут я внезапно подумал, что ведь это – не нашатетя Нина, ведь наша – добрая, хорошая – так бы просто не могла.

А еще мне подумалось, что моявеселая гордая мама никогда не стала бы слушать такие гадости.

Маленькая фигурка, так похожая на моюмаму, двигалась, влекомая чужойНиной Александровной, не делая попытки освободиться. Только шаги ее шаркали жалобно, будто просили: «Не говорите. Не предупреждайте меня. Не надо…» Но тетя Нина не унималась:

– Так вот, милая Надя, я должна вам в некотором роде открыть глаза…

Я будто увидел, как хищно она усмехнулась, а мама вся сжалась. Этого я допустить не мог.

– Мамуль, я здесь! Сейчас к тебе спущусь! – я крикнул, хотя внутри уже шевельнулась догадка, что это вовсе не моя мама…

* * *

Да, это был другоймир, хотя и ужасно похожий, другимиздесь были все! Я осознал это до конца в ту же самую ночь, стоило увидеть, как возвращался с «поздней прогулки» другойпапа.

Странная вещь – параллельные измерения. К другимМоториным еще до того, как я к ним переместился, тоже приезжал Володя-гость. Он забыл у них на вешалке в передней рыжую куртку, точь-в-точь такую, какую носил и наш. Я узнал эту куртку сразу. А вот с магнитофоном получилось сложнее: то ли в этом чужом измерении Володя мага вообще не привозил, то ли все-таки привозил, но благоразумненький здешний Валя его не тронул, только жуткая история с магнитофоном здесь не случилась… Я же этого сперва не знал и с ужасом ждал, что родители вот-вот начнут ее со мной выяснять… Я заклинал их мысленно: «Пусть бы только не теперь, пусть чуть попозже…» И родители будто слушались – молчали… На третий день, истомившись ожиданием, я вдруг сам стал напрашиваться на эту ужасную тему:

– Мамуль! А Володя… он что… хороший журналист или нет?

Другогопапы, как всегда, дома не было. Другаямама делала вид, что читает, а сама глядела мимо книги. Я думал, она тут же поднимет голову и бросит мне для начала что-то вроде: «Он-то вполне хороший, а вот ему-то напакостили…» Мама никогда не начинает ругать сразу, а сперва молчит – и чем вина больше, тем дольше…

– Надеюсь, что неплохой. Он вдумчивый юноша, – ответила мама, не поднимая глаз.

Эта ее уклончивость просто убивала. Будто мама намекала: мол, гнусность твоего поступка так велика, что ее все равно не выразить никакими словами. Так оно и было. Тем более мне не оставалось ничего, как только заставить маму об этом заговорить. Пусть говорит и выльет наконец все, что она об этом думает!..

– Мамуль! – бросил вызов я. – А он… Володя… уехал от нас… довольный?

После такого вопроса не мог не последовать взрыв: "Довольный?! Да что ты, просто в полном восторге! В полнейшем! Ведь ему всего лишь вконец испортили его орудие труда, лишили возможности делать дело, ради которого он приехал. Всего лишь!"

– Довольный? – рассеянно бормотнула мама. – Наверное…

Вот тогда, уже догадываясь об истине и все же пугаясь своей наглости, я выпалил:

– А репортерские маги, в сущности, ударопрочные, хоть кидай с девятого этажа…

И услышал в ответ равнодушное:

– Да?.. Ты бы чем-то занялся, Валёк. Почитал бы.