Текст книги "Синяя дорога"

Автор книги: Святослав Логинов

Соавторы: Вячеслав Рыбаков,Евгений Брандис,Галина Панизовская,Феликс Дымов,Галина Усова,Наталия Никитайская,Борис Романовский,Жанна Браун,Светлана Беляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Арестованных заперли в гардеробе, имевшем на окнах решетки, приставили часового. Над парадной дверью вызверился ослепительный прожектор, разрезав вдоль улицы глыбу ночного мрака. В бывшей пионерской комнате под радостный гогот караульной команды один солдат нарисовал на отрядном барабане усача со звездочкой во лбу, продырявил ему рот и впихивал теперь в дыру «козью ножку»…

До этого момента Олег Молев не вмешивался в дела фашистов. В свою очередь, фашистам не было дела до пионерского вожака. Игры кончились с первым эшелоном на запад, с первым прибывшим в поселок раненым. Проводив на фронт отца, Олег поклялся уйти следом, едва только устроит в безопасном месте сестру и мать, а пока, стиснув зубы, он наблюдал в окно, как волокли к комендатуре военного, слышал, как о чем-то просила часового тетя Настя Бабич, мать Котьки и Кольки, как, не допросившись, отошла и который час стояла поодаль, теребя концы платка…

Олег нырнул в погреб, протиснулся между бочкой с квашеной капустой и низким сводом, прислушался. Здесь, в изломе подземного тупичка, был центр и фокус сформированного Школой времени.

– Слышишь меня? – одними губами спросил Олег, а может быть, только подумал.

– Да.

Пахнуло необычно сухим для подземелья стерильным воздухом.

– Покажи мне наших…

– Гляди, – безмолвно откликнулась Школа, напружинивая железные мышцы.

И Олег увидел все так ясно, точно сам находился в темной кладовке технички, где прикорнула между швабрами и ведрами Гитель Иосифовна, или в гардеробе, куда бросили остальных. Ворочался в тяжелом сне раненый офицер. В углу, устав от беззвучных слез, беззвучно икали Колька и Котька Бабичи. Мужик поддерживал ладонью неимоверно обвисшую губу. Студент Сява, обстучав стены, терся лбом об оконный переплет, за которым в темноте угадывалась решетка.

– А те?

Для «тех» у Олега не находилось слов, так, какие-то неопределенные клокочущие междометия.

Он мысленно изменил настройку.

И увидел ржущих и жрущих в классах фашистов. Растоптанный барабан второго отряда. Часовых у гардероба и подъезда. Коменданта, разложившего перед собой семейные фотографии.

И еще Олег ощутил разлитое по зданию беспокойное ожидание, от которого щерится огромная овчарка и тревожно оглядывается пожилой солдат у прожектора.

На миг застывшая перед взором картина поколебалась. Олег уловил молчаливый вопрос Школы, с сожалением покачал головой: нет-нет, вот это уже и впрямь не игрушки, никого, кроме приговоренных к смерти, трогать нельзя…

«Сегодня двадцать третье августа. Не забыл?» – распознал Олег беззвучные слова.

– Ну и что? – не понял он.

– Праздник святого Варфоломея…

– А-а, «Варфоломеевская ночь»… Ну ладно, – сдался Олег. – Только прошу тебя… Полегонечку… Поаккуратнее…

Куривший с бравым видом на глазах у коменданта молоденький фашистик Бинк почувствовал, как в животе его свернулись внутренности, позеленел, на цыпочках проковылял мимо «герр обер-лейтенант», а по коридору и с крыльца такой опрометью сыпанул за угол, что часовой у входа не удержался от смешка:

– Пуговицы не растеряй, молокосос…

Бинк не огрызнулся. Он едва успел опереться о стену, как потерял опору, стена внезапно расступилась. От изумления глаза юнца полезли из орбит, он ослабел и, не решаясь вскрикнуть, въехал в темень и неизвестность. Прикрыв руками голову, передергиваясь от страха, обошел помещение и не смог определить его размеров. Потому, нашарив дверь, не рискнул постучать…

Олег злорадно усмехнулся и тут же забыл про Бинка, потому что очутился уже совсем в другом месте, за много километров от Дыниц, в середине Рябовской пущи. Низкие тучи и глухие кроны деревьев не давали рассмотреть покинутую хозяевами сторожку. Ветер, шумя ветвями, заглушал остальные звуки. Но Олег, связанный со Школой нитью воображаемого времени, знал, что вблизи посторонних нет. Он нащупал в кармане спички, загородившись спиной от ветра, зажег поднятую с земли сосновую лапу.

– Олежка! – Гитель Иосифовна всхлипнула, обнимая его. – Олежечка!

Олег отстранился от нее. Как бы утешая, стараясь казаться взрослее, похлопал по плечам Кольку и Котьку. Приказал грубовато:

– Пишите матери записку, живо! С ума из-за вас сойдет!

И протянул двойняшкам блокнот и карандаш.

Мужик, позабыв про губу, озирался. Упиваясь недолгим правом поучать взрослых, Олег дернул его за рукав:

– Помогли бы лучше военному. Гляньте-ка, совсем плох…

Хвоя, вспыхнув, припекла пальцы. Олег засветил новый факел, подозвал Сяву, принялся чертить на земле:

– Слушай, студент. Вот здесь станция, мост через реку взорван, на ту сторону соваться не стоит. Отсидитесь в сторожке, а там как надумаете. До Мухони тут восемнадцать километров. Знаешь Мухонь?

Сява молча кивнул.

Колька нацарапал несколько слов, отдал записку и бочком-бочком отодвинулся в темноту. А Котька сел наземь, надул толстые щеки и заревел. Олег показал ему кулак и продолжал лихорадочно дочерчивать схему, так как «герр обер-лейтенант» уже свернул у себя в кабинете карту, на которую перед тем невесть с какой стати захотел взглянуть. Сява наморщил лоб, запоминая, потянул Олега в сторожку:

– Что ж мы здесь? Пошли в дом.

– Нет, я назад. Мне пора.

Ему было действительно пора. В фокусе воображаемого времени что-то начинало мерцать и смазываться.

– Жаль… Ну, не благодарю. Сам понимаешь, нет таких слов… Держи пять!

Сява по-взрослому крепко пожал Олегу руку, засветил факел, отвернулся и быстро зашагал к сторожке.

– Постой! Спички возьми. Пригодятся.

Олег помахал рукой, бросил догоревшую ветку под ноги, притоптал тлеющую головню, и тьма вокруг сгустилась, перестала пахнуть лесом и тучами. Стерильный воздух подземелья сомкнулся за спиной и наддувал тихонько, подталкивая к выходу.

– Спасибо! – одними губами сказал в темноту Олег.

Выскользнув из погреба, он пробрался садами к Бабичам, благо уцелевшие собаки отмалчивались в конурах. Поскребся у окна.

– Кто? – послышался из сеней испуганный голос.

– Откройте, тетя Настя.

Она узнала, открыла.

– Чего тебе, Олежек?

Он отыскал в темноте ее жесткую ладонь, вложил записку:

– Ничего объяснить не могу, вы мне так поверьте, ладно? Все хорошо с вашими ребятами… Они далеко – и в порядке!

– Ой, тошеньки, правда? – запричитала тетя Настя.

Но Олег уже сполз со ступенек и растворился во мраке. Дверь закрылась без скрипа.

Часы для Школы обычно мелькают как мгновенья, потому что на мгновеньях она может сосредоточиваться часами. Конечно, собственный ее опыт был еще невелик, но все же чердачок у нее был ничего себе, вместительный чердачок. Откладывались там разные разности. И грандиозные идеи, посещающие на уроках ушлые ребячьи головы. И туго спрессованные, не вмещающиеся в программу учительские мысли. И невеселые, часто на грани бреда думы раненых. И нелепые, хотя подчас вполне человеческие мечтания поселившихся в здании чужеземцев. Весь этот обобщенный опыт подсказывал школе, что утром следует ждать неприятностей.

Тревога, однако, поднялась раньше. Часовой у подъезда и «герр обер-лейтенант» в кабинете одновременно испытали беспокойство, когда примерно через полчаса не вернулся Бинк. Обер-лейтенант, позевывая, покинул кабинет, заглянул по дороге в караулку, прихватил фельдфебеля Нишке, вышел наружу. Сюда отчетливо доносился треск электродвижка. Часовой лихо выпятил грудь и щелкнул каблуками.

– Бинк обратно не проходил? – как можно равнодушнее поинтересовался комендант,

– Он так ринулся по нужде, что, боюсь, не может теперь собрать пуговиц! – позволил себе почтительную шутку часовой, служивший под начальством обер-лейтенанта еще во времена французского марша. Но поднятая для приветствия рука дрожала.

– Нишке, вызовите молодцов! – Расстегнув кобуру, обер-лейтенант шагнул за угол. – Светите, ну!

Карбидный фонарь осветил следы Бинка на земле и на стене. В одном месте на загаженном цоколе обрисовалось изображение половинки человеческого силуэта. Это было непонятно и страшно – будто Бинка с маху вмазали в стену.

– Оцепить здание! – скомандовал обер-лейтенант. – Жителей из ближайших домов ко мне!

Безотчетная тревога бросила его в здание, к арестованным, Он нетерпеливо стучал по кобуре дулом вальтера, пока часовой пытался попасть ключом в замок. Когда фонарь, обежав пустые углы, задержался на скорченной под подоконником фигуре – ободранной, грязной и безумной, – обер-лейтенанта шатнуло. Он догадывался, что преступники сбежали. Но уж никак не ожидал увидеть в арестантской Бинка. Невероятность происходящего требовала хоть какого-нибудь выхода.

– Заснул, мерзавец! Упустил! – заревел обер-лейтенант и наотмашь ударил часового по лицу.

– Никак нет, не заснул! – ошеломленно возразил часовой. – Отсюда таракан не выползал…

– Разве я тебя тараканов поставил стеречь? – Обер-лейтенант опять замахнулся, но остановился, пораженный мыслью, что Бинк не мог попасть туда, минуя часового. Какой-нибудь паршивый новобранец еще может проспать все на свете, но чтобы ветеран?!

Обер-лейтенант вспомнил, наконец, про электродвижок, щелкнул выключателем.

– Это не я… Не я их выпустил! Поверьте, герр обер-лейтенант, не я!

Быстро перебирая руками, Бинк на четвереньках подполз к сапогу обер-лейтенанта – в глянцевом голенище отразилось безумное, с белыми белками глаз лицо.

Обер-лейтенант брезгливо переступил через Бинка, подошел к окну, подергал раму.

Этим путем арестованные убежать не могли.

А другого попросту не существовало.

Школу вся эта возня не трогала, даже по-своему забавляла. Но когда во дворе залитые мертвящим светом прожектора начали появляться вытащенные из постелей люди – и Воропаевы, и глухая Картузиха, и трое Молевых, и Гришаки полностью, и обе семьи Лицкевичей во главе с дедом Нихором – и неподвижные фигуры с автоматами поперек живота огородили школьный двор чудовищной изгородью, Школа встревожилась не на шутку, дрогнула стрехой, втянула побольше воздуха.

Сначала на крыше сотрясся прожектор, качнув перед собой световое поле. Затем из парадной наполовину высунулся глиста-обер-лейтенант и приказал автоматчикам занять в здании круговую оборону. Выкрикивая слова команды, он как-то странно ежился, передергивал плечами. Часовому, который стоял ближе других, подумалось, что там, за дверью, герр обер-лейтенант, видимо, взгромоздился на табурет: голова того почти доставала до притолоки. Удивление часового возросло еще более, когда, отпечатав строевой шаг точнехонько под туловищем коменданта, он увидел, что оно вообще ни на чем не закреплено, а вовсе даже неуважительно подвешено в воздухе. Стараясь не подрывать командирского авторитета, часовой ухватил двумя пальчиками обер-лейтенанта за подковку и потянул вниз. Тут, однако же, его начальник повел себя ну совсем уж неприлично, захихикал вроде бы от сильной щекотки и, плавно взмахивая ладонями, полетел задом наперед в кабинет.

– Браво, браво! – зааплодировал, выронив карабин, фельдфебель Нишке.

В это время загрохотали сапоги, и, оттеснив фельдфебеля, в коридор ворвались автоматчики. Но никакой круговой обороны не заняли, а, аккуратно разложив на подоконниках готовое к стрельбе оружие, тихонечко построились попарно, взялись за руки и промаршировали в спортивный зал. Посредине зала в полу зияла воронка, над ней кругами витал герр обер-лейтенант.

– Смелей, ребята! – обрадовался он. – Вперед, за фюрера!

И ласточкой порхнул вниз.

За ним дружно прыгнули автоматчики, караульная команда, полуотмытый Бинк, часовой. Последним, зажав большими пальцами уши, а указательными ноздри, ушел в глубину фельдфебель Нишке. Воронка чмокнула и с всхлипом затянулась.

Странное сие происшествие имело свое законное продолжение в весьма отдаленной части света, а именно: в Африке. В тот день нганга племени кц-тц просил Великого Духа переговорить там с кем надо об удачной охоте. Едва колдун разбросал вокруг костра горсть сытых камушков уух и они легли удачно, тяжелая жертвенная колода, которую не могли бы откатить и шестеро мужчин племени, приподнялась одним концом и из-под нее, скрипя блестящими голенищами, затяжными балетными скачками вынесся бледнолицый великанчик. За ним парами, как в детской игре в воротца, выпархивало еще много-много, даже больше чем много веселых, покорных наговору нганги, упитанных великанчиков.

Неизвестно, чем там в конце концов завершилось дело, поскольку Школа потеряла к фашистам всякий интерес.

Следует, однако, сказать, что предметом зависти соседних народов стала с тех пор бесценная реликвия племени кц-тц – высокие лакированные сапоги, достающие рослому пигмейскому охотнику ровно до набедренной повязки.

Выстроенные во дворе Школы люди недоумевали. Мимо к зданию торопливо прошествовал весь дыницкий гарнизон. За школьной дверью исчезли авоматчики. Связисты. Пьяный интендант. Солдаты. Полуодетые офицеры. Еще солдаты. Жена фельдфебеля Нишке. Пулеметчики с пулеметами, которые они тащили дулом вниз. Щеголь с фотоаппаратом. Снова солдаты, теперь уже опоздавшие, поодиночке. Коротышка-повар, на бегу ощипывающий курицу. Потом никто больше не пробегал. А внутри по-прежнему было тихо, и чем дольше царило безмолвие, тем больше оно пугало.

Постояв, сельчане начали оглядываться, перешептываться. Наиболее смелые сделали несколько осторожных шагов вперед. Олег прокрался к самой двери. И прежде чем захлопнулся канал всесильного школьного воздействия на время, успел застать в центре Африки праздничную примерку амулетов,

– Ура! – закричал он, выбегая на крыльцо. – Сгорели фашисты, труба им с кочережкой! Надо и нам уходить – опасно оставаться. Схоронимся пока по хуторам, в леса подадимся. А там – сами знаете, кому наши руки и головы нужны. Пойдемте, мама!

«Постой, куда ты? – распознал Олег слышные одному ему слова Школы и почувствовал, как напряглись под рукой перила. – Здесь вам ничто не угрожает. Хватит места и Катюшке, и матери».

«Что ты! – Олег покачал головой. – Война – это тебе не игрушки!»

«Игрушки? – с нажимом переспросила Школа. – Хорошенькие игрушки, снова-здорово! Видал, как я с «этими» расправилась? А разве наших не лихо выкрала? Да сюда до конца войны и близко никто не сунется. Я сильная!»

«Всю страну не прикроешь, никакой твоей силы не хватит, – с сожалением сказал Олег. – А отсиживаться я не намерен. Прощай!»

«Но ты вернешься? Честно, вернешься? Обещай мне, я буду ждать».

Вместо ответа Олег, сойдя с крыльца, дружески погладил цоколь здания.

Школа вытянулась сколько могла и прислушивалась к еле уловимым шорохам в ближних улицах. Люди собирали немудрящую поклажу, закапывали кое-какие вещи в огородах, укутывали детей. Перед уходом кто крестил родной угол, кто просто замирал на секунду, всей душой впитывая вид покидаемого крова. Пустели сначала соседние, потом дальние дома. Холодная сырость покинутых жилищ подползала и накапливалась в стенах школьного здания. Дальше и дальше у горизонта маячили слабые человеческие силуэты. Школе было трудно уследить за всеми. А если честно, то на всем белом свете ее интересовал один Олег.

Вот он оглянулся издалека и поднес к плечу сжатый кулак.

Как когда-то в Испании. Только совсем не по-игрушечному.

«Береги себя», – молила Школа.

Но он ее уже не слышал.

Школа стряхнула с крыши прожектор, чтоб не мешал рассвету, и зябко съежилась, ожидая продолжения событий.

Утро застало в Дыницах пустые хаты. Примчавшийся с донесением мотоциклист поносил тыловиков почем зря: ему было невдомек, куда мог подеваться целый гарнизон со штабом, интендантом, связистами и поварами, где в конце концов местные жители? Мотоциклист не рискнул ни поесть, ни попить в покинутой столовой и умчался, еле дыша от ярости.

Через четыре часа прибыли два грузовика, но были обстреляны разложенными вдоль школьных окон автоматами. Еще через три часа приползли танки. Застонали деревья. Запылали хаты. Школа гореть не хотела – на одного особенно ретивого поджигателя, обливавшего изнутри керосином класс, свалилась парта. Этого уже боевой дух майора Люффе допустить не мог. Майор вскочил в свою «толстушку Китти», отвернул пушку, тронул рычаг. Траки заскребли по стене, как по надолбе, танк вскинуло чуть не под козырек крыши и отшвырнуло, словно котенка. Люффе вспылил, надвинул на лоб шлем, даванул газ. «Китти» попятилась и с разгона врезалась в непокорное здание. Мотор взревел. Машина зазвенела от натуги – и, не оставив на стене ни трещинки, всосалась внутрь. Техники ринулись в двери – Школа была пуста, как резиновый мяч.

Друзья Люффе озверели, подогнали танки вплотную и начали бухать в здание прямой наводкой. Взрывы всплескивали дымно и смрадно, вышибали фонтаны штукатурки. Третий залп оказался удачным: снаряды прошили здание насквозь, и один из них подчистую снес башню занявшему позицию напротив «Сарацину». Огонь прекратили, саперы попробовали сверлить шурфы в фундаменте, ничего не добились. Продолбили желоба вокруг, нафуговали тротила, подвели бикфордовы шнуры. И шарахнули… Школа ни чуточки не пострадала. А вот в Мексике ни с того ни с сего со страшным грохотом началось извержение вулкана Попокатепетль.

Школа поняла, что просто так от нее не отстанут. Ей надоели эти болтающие не по-русски профессионалы войны. Кроме того, саднило ободранный цоколь… Она переступила затекшими от неподвижности бутовыми опорами, потихоньку опустилась на корточки, чуть-чуть пошевелилась, устраиваясь, и раскатилась поудобнее и надолго. Наутро вместо целого здания фашисты нашли на косогоре кучу развалин.

Фронт отодвинулся. Война больше не касалась дремлющих стен и выбитых окон, никого не интересовал разоренный памятник Детству. И хотя гибель дыницкого гарнизона тщательно засекретили, слухи по армии все же распространились: случайно проходящие рядом фашисты не забывали сделать пяток-другой выстрелов по легендарным развалинам…

В дальнейшем уже не часы и даже не дни, а годы промелькнули для Школы как одно мгновенье. Первое время она еще жила воспоминаниями о «Дыницкой битве», затем и они притупились. Напряжение того дня отняло много энергии. Но страшней напряжения, страшней накатившей следом опустошенности осознавалось предательство друга, который не пожелал остаться вместе с ней. Ах, как бы они вдоволь потешились над этими гадами, как бы она, снова-здорово, еще могла пошуметь! Но Олег молчал. И Школа замкнулась, закаменела в собственных обидах и переживаниях. Терялась даже власть над временем.

Однажды, правда, Школа почти ожила – когда в развалины здания забрела умирать ослабевшая от голода девчонка. Школа собралась с силами и переправила бедолагу в тень смоковницы на берегу арыка, насыпала ей полный подол персиков и сушеного урюка. К этой… К тетке Мариам… Точно, к ней…

Второй раз Школу вывело из безмыслия возвращение семьи Лицкевичей. Школа «по складам» распрямилась, застегнулась, расставила мебель – кто бы поверил, что почти четыре года она лежала в руинах? Впрочем, начали Лицкевичи с того, что прямо в классах принялись рубить на дрова сбереженные Школой парты…

Появились Молевы. Удивленно качали головами, глядя на чудом уцелевшее здание. Школа встрепенулась, повеселела, вытянулась в полный рост двух своих этажей. Но как ни всматривалась, как ни мигала единственным сохранившимся, заросшим копотью окошком, любимого директора среди вернувшихся в Дыницы жителей не находила. Школа дала себя разминировать, восстановить, раскрасить – и снова потухла. Особенно охорашиваться не приходилось: Дыницы только-только отстраивались. Жители засыпали битым кирпичом воронки, выкапывали в огородах у кого что сохранилось…

И беспрерывно говорили о войне, которая укатила на запад и шумела по ту сторону границы.

Говорили также о немецких и чешских городах.

О пропавшем без вести Леониде Петровиче.

О погибших.

Об инвалидах, которым посчастливилось уцелеть.

О карточках.

О победе.

О голоде.

О письмах.

О керосине.

О взорванной водокачке…

О водокачке говорили особенно много, потому что всего два колодца удалось кое-как вычистить, и долгие очереди с ведрами-коромыслами собирались возле них с самого утра.

Школа вслушивалась в разговоры.

Вглядывалась в знакомые и незнакомые лица.

И мало что понимала.

Учителя казались незнакомыми – даже те, кто работал в Школе до войны. Гитель Иосифовна горбилась, все больше молчала, запрещала себе вспоминать последние четыре года, будто их и вовсе не было в ее жизни. Ботаника после контузии все время преследовала одна и та же картина: переполошенный желтобрюхий шмель с надрывным «хейнкельным» воем пикирует на качающуюся кашку клевера…

Незнакомыми, серьезными и озябшими выглядели дети: из прежних учеников Школа не досчиталась больше половины, а некоторых, пожалуй, что за своих прежних и не признавала…

Но главное – не хватало старшего Молева.

Школа поворачивалась к каждому новому человеку, всюду искала Леонида Петровича, верила – вернется! Ей не так уж трудно было поверить в чудо. Ведь она сама когда-то умела творить чудеса…

Но вот в директорском кабинете водворился маленький шустрый человечек. Пустой рукав пиджака был аккуратно заправлен в карман и пришпилен булавкой. Дела быстро завалили нового директора, слушать никого, кроме себя, он не успевал, а у Школы не возникало желания чем-нибудь ему помочь. Она беспрерывно сравнивала его с Леонидом Петровичем и – нет, не находила в нем ничего родного.

Вражды к маленькому директору она не питала. Он по-своему был заботлив, хоть и не думал о ней, как о живой. Что ж, в конце концов не каждому дано прочувствовать душу здания, а чтобы вдохнуть ее в мертвый камень – тут одной заботы мало, тут даже любовью не обойдешься – талант нужен. Маленький директор оказался на редкость скучным. Хлопоты его были необходимы, но тоже невыносимо скучны. Понятно, время такое – не до веселья. Где уж веселиться, когда простых тетрадок и тех нет, пишут ученики на обрывках газет. Тем не менее едва маленький директор начинал нудно перечислять свои дела: дрова, кирпич, жужелица на покрытие двора, новые трубы для колонки, стекло, фанера, чернильные таблетки, перья ученические, краска, выпрошенные в городе в долг портреты ученых, отчет в роно – уф! – Школа тотчас затыкала слуховые окошки на чердаке и непроизвольно вздрагивала.

Она бы простила человеку эту его нудность, да вот ведь незадача – старался маленький директор вовсе не для Школы, не для ребят, не для учителей, старался для того, чтобы в роно заметили его старания. Оттого суетился и неустанно что-то доставал, доставал, доставал… Оттого и Школа при нем ощущала скованность – как внезапно переодетый для гостей мальчуган: вынули тебя из повседневного костюмчика – и вот уж ни на травке тебе поваляться, ни на дерево залезть, ни погонять лапту!

Ошеломленная этими мощными и вместе с тем равнодушными заботами, Школа поняла, что ждать дальше своего директора бесполезно. В полной мере она поняла это тогда, когда и с третьей, и с четвертой попытки ей не удалось отыскать Молева-старшего. Воображаемое время раз за разом рисовало картины одного только его прошлого, отнюдь не настоящего. Значит, ни в воображаемом, ни в реальном мире Леонида Петровича больше не было.

Школа заскулила, насмерть продрогла, и в эти дни ее невозможно было натопить. Маленький директор бегал в ужасе по коридорам, вздымая единственную руку: «Экая прорва! Сколько дров жрет! Не напастись на тебя!» Но и эта совсем прежняя, из довоенной жизни, Леонида Петровича фраза не примирила ее с тем, кто теперь считал себя здесь хозяином.

Школа кинулась к людям. Она пыталась настроиться сразу на всех и на каждого поодиночке. Она мечтала хоть кому-нибудь пожаловаться…

Но ни старое, ни новое поколения не откликнулись на ее зов. У каждого человека была своя история – такая, что не приведи бог! Кто же имел время и желание интересоваться чужими болячками?!

Встреча с Олегом Школу тем более не обрадовала. То есть встреча попросту не состоялась. За четыре года Олег здорово переменился. Он будто бы стеснялся прошедшего в этих стенах детства. В классе не задерживался. На переменах торопился домой сразу после звонка. А до дома Молевых издерганная и растраченная Школа не доставала. Силы ее только-только хватало на уголок под лестницей и кусок второго этажа – памятное помещение, с двери которого так и не сняли наполовину расколотое стекло с облезшими золотыми буквами:

ДИРЕКТОР

Молев Л. П.

Школа не могла справиться с собой одна. Ей нужен был хоть кто-нибудь…

Однажды она все же подстерегла Олега. Олег пробрался в пустой кабинет и расплакался, упав головой на бывший отцовский стол. Почувствовав спиной участие и вопрос безмолвных стен, он сжался, затих.

Школа не удержалась, сотворила у окна нескладную, приземистую, дорогую им обоим фигуру: отсюда, заложив руки за спину, Леонид Петрович Молев распекал тех, кто сорвал урок. Но Олег укоризненно отвернулся, сгорбился и вышел такой походкой, что у Школы от стыда едва не истлела похороненная под глиной дранка.

Мальчик вырос из игрушечных чудес. Единственное же чудо, какое он хотел и ждал, Школа устроить не умела.

После этого Олег окончательно отдалился, а Школа снова ушла в себя.

За свои годы она так и не привыкла к разлукам. До войны у нее было мало собственных выпускников, она не успела к ним привязаться. По существу, и Леонид Петрович, и Олег были первой ее потерей, и как всякая потеря – абсолютно невосполнимой. И все же гораздо больше Школу мучили обида и непонимание. Ну, Молев-старший – это война, это нимало от нее не зависело. Но Олег? Каким образом она утратила Олега? Что ей делать без него?

Пришлось приучать себя к неизбежному: что маленькие человечки подрастают и, подрастая, уходят, Уходят в самостоятельный мир, куда Школе – с ее вечными заботами детства – вход воспрещен.

Но если так, чего же грустить? Пусть подрастают. Пусть уходят. И Олега можно причислить к подрастающим и уходящим. Пора.

Ах, жалко? Ах, не с кем будет перекинуться мыслями? Их ведь так мало, понимающих, не правда ли? Но так ли уж хорошо иметь их много? Ведь чем больше найдешь, тем больше в итоге потеряешь…

На это открытие, да и на то, чтобы привыкнуть к нему, тоже требовалось время. Правда, теперь оно появилось у Школы в избытке. Но ровно ничего для нее не значило.

Школа попробовала задуматься и думала очень долго. Год или два. Во всяком случае, когда она вновь огляделась, куда-то пропал Олег.

Проще всего было спросить у Катюшки Молевой. Но девочка по-прежнему не слышала Школы, а Школа была глухой к Катиным мыслям. Еле-еле уловила лишь злость на Олега, испуг и боль.

Это отняло у Школы последнее желание отличаться от других домов поселка. Сила ее почти иссякла, Школа медленно превращалась в бесчувственную незатейливую коробку, лишь случайно отведенную детям. Сухость и равнодушие корежили Школу изнутри хуже короеда. Ревматически поскрипывали полы. А жадную к солнцу и дождю черепицу стараниями маленького директора заменила железная кровля.

Короче, к тому моменту, когда двадцать третьего августа неизвестно какого года она услыхала знакомые шаги, от прежней Школы в ней оставались лишь стены, забитый черный ход да отмытое после войны оконце в кладовой технички. Еще не веря себе, не пробудясь окончательно, Школа исхитрилась заглянуть в учительской в закрытый шкаф, заметила дату в классном журнале. «Ну и ну! – могла бы она вздохнуть, если бы помнила, как это делается. – Снова-здорово, дождалась! Шесть лет не видались!»

Сначала показалось, вернулся Леонид Петрович – приземистый, обстоятельный, широколицый… Однако меж тонкими губами не просвечивала полоска золотых зубов…

Олег прошелся по двору среди молодых, недавно высаженных деревьев. Качнул ручку насоса – из колонки под жалобный всхлип пролилась струйка воды. Постоял у делянки два на пять метров неведомой ему Люды Помельниковой, пятый «б». Тронул колышек с фанерной табличкой «Лютесценс-62». Этот сорт пшеницы, похоже, вывели недавно, при нем еще такого не было. Впрочем, его одногодкам было не до забав с условными урожаями на условном микрогектаре. Они с матерью вставали в четыре утра и шли за восемь километров копать настоящий огород, без которого им бы попросту нечего было есть…

Олег понял, что нарочно медлит и что все равно нельзя тянуть до бесконечности. Еще малость он задержался на углу здания, прислонившись к нему плечом. Глубоко вздохнул. И направился к крыльцу, более чем всегда похожий на отца.

В Школе было пусто и тихо. Пахло краской. Олег решил, что в своей подготовке к новому сезону Школа его не заметила и не признала. Так, вероятно, и должно быть после стольких лет.

Олег переступил порог, разулся, на цыпочках прошелся по свежему, липнущему к носкам полу. Коридор явственно укоротился и сузился. Классы тоже помельчали. Парты сияли черным глянцем, как сапоги сгинувшего дыницкого обер-лейтенанта. Глянец, если присмотреться, был положен без шпаклевки, прямо поверх царапин и трещин.

«Отец бы не допустил такой небрежности», – подумал Олег, с трудом затискивая острые нескладные колени под крышку второй парты от окна. До войны это была его парта, его и Бориса Мокеева, которого фашисты расстреляли под Мухонью. Впереди сидела Райка Лицкевич, ябеда и плакса, однажды он окунул в чернильницу ее белобрысую косичку…

Тяжелая волна пошевелила Олегу волосы. Будто кто-то невидимый подышал в затылок.

– Ты слушаешь? Откликнись! – попросил он. – Как жила без меня? Ждала?

Он мог бы и не спрашивать. Конечно, ждала. И звала.

«Где ты был? Почему так долго?»

Ну вот, долго. Олег прикусил губу. Там, откуда он приехал, скоро не бывает. Не бывает скоро, если хочешь по-настоящему набраться ума. Вон и Катька заревела: долго! Совсем невеста, девятый класс… Пришла домой – они уж с матерью и наговорились, и чаю попили. Отворил ей, а она не узнала, тянет дверь на себя, загораживается, как от вора… Короткая память у людей. Да и у зданий не длиннее.

В сорок пятом их опьянила победа – пятерых бывших разведчиков, вездесущих партизанских связных, старшему из которых не исполнилось и шестнадцати, – опьянила и заставила вспомнить, что они так и не успели побыть мальчишками. Не разведчиками, не связными, а просто мальчишками…

Наверное, слухи были сильно преувеличены. Наверное, не так уж много обтрясли они садов (потому как и сохранилось их всего ничего), не так уж много похитили кринок молока (только-только начали обзаводиться хозяева кто коровой, кто козой). Но рано или поздно им должно было не повезти.

Темные погреба на хуторах слегка напоминали собой вражеские блиндажи. Шалости свои мальчишки не воспринимали всерьез. К тому же обнаружили ужасную несправедливость: семьи, в которые вернулись отцы, жили завидно лучше! Ох как трудно было на переменах отводить глаза от чужих бутербродов с черт-те как пахнущей колбасой! Мальчишкам не просто было разобраться, кто в чем виноват, когда они ставили на воротах тайные косые крестики. На время им показалось, война продолжается…