Текст книги "Синяя дорога"

Автор книги: Святослав Логинов

Соавторы: Вячеслав Рыбаков,Евгений Брандис,Галина Панизовская,Феликс Дымов,Галина Усова,Наталия Никитайская,Борис Романовский,Жанна Браун,Светлана Беляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Я все стоял возле дурацкого рентгеновского кабинета, приложившись к колонне пылающей щекой. Потом щеки стали остывать, а я сообразил, что ведь Лидия пришла сюда не так просто: она заболела. Ну а если один человек провожает другого, больного, то в этом не может быть ничего плохого.

Раздумывая так, я вышел на бульвар и, шагая вдоль скамеек, наткнулся на вытянутые ноги.

– Ах, простите! – Я обернулся.

Ноги принадлежали папе. А на его плече лежала Лидия с опущенными почерневшими веками.

Нет, то что она лежала на его плече, не означало еще ничего. Может быть, ей, больной, надо просто отдохнуть по дороге… Но вот сам-то папа… Сперва он будто не узнал меня, отвел глаза. Потом сообразил, что притворяется уж слишком явно, и обернулся ко мне, а сам покраснел. Я и не предполагал, что он может краснеть.

– Ах, это ты? Ты… Поди сюда, – с запинкой сказал он, а сам стал скорее придумывать, что бы такое мне соврать. Было просто видно, как он придумывает… Не вообразил ли он, что я стану слушать всякое вранье?

– Иди же сюда!

– А мне неинтересно. Не-ин-терес-но! – отчеканил я.

И ушел.

Мамина подруга Нина Александровна хотела, оказывается, чтоб мама увидела папу и Лидию вместе, для этого все и подстроила. Вот как понимали в этом чужом мире дружбу!

Хотелось затопать ногами и заорать на всю Вселенную: "Спасите! Не могу я больше оставаться в этом измерении!" Вот бы набрать побольше кирпичей и начать швырять их сверху в эту гнусную базу. Может быть, тогда бы они задумались о том, что наделали? Только я ведь и прежде пытался уже закидывать в эту каменную щель обломки кирпича, но они растворялись в воздухе, не достигнув цели…

Оставалось продолжать поиски, присматривая одновременно за тетей Ниной, чтобы она не осуществила все-таки свой «дружеский» план. Мама не должна узнать про Лидию. Ну зачем ей знать? Ведь ничего особого пока что нет, ничего рокового не случилось, и, значит, все еще может исправиться…

Да и во всех случаях, чем позже мама начнет болеть, как мама Нильса, тем, конечно, лучше.

Я размышлял, что бы придумать такое, чтобы раз и навсегда отучить Нину Александровну лезть в наши семейные дела. И меня осенило. Я как пуля понесся снова в папин институт. Позен, тетя Инга и дядя Олег опять сидели над чертежами. Тетя Нина, стоя за спиной Позена, зыркнула на меня довольным взглядом: представляла небось, как сейчас чувствует себя мама в тридцать шестой поликлинике…

– Теть Нин! – громко и наивно сказал я. – Зачем вы передали маме, что будто со мной плохо, и меня отправили на рентген, и чтобы мама бежала туда же?

Вот это был эффект! Тетя Инга, дядя Олег, Позен – все разом вскочили. И закричали в три голоса:

– Как так?.. Откуда ты это взял?.. Что с мамой?..

На это я и рассчитывал. Недаром же они скрывали, где отец. Знали, конечно, и про поликлинику, и про Лидию, но ни в коем случае не хотели, чтоб про это узнала не только мама, но даже и я.

Нина Александровна покрылась красными пятнами, но пропела с натуральным изумлением:

– О чем ты, Валечка? Какой рентген?

Никого это не обмануло. Коллеги глядели на нее все пристальнее. А я продолжил:

– Ну что вы, тетя Нина? Вы же сами закрыли меня на это время в папином кабинете… Вот, кстати, возьмите назад.

И я протянул ей у всех на виду давешний папин ключ.

НОВЫЕ СВИДАНИЯ

В одиннадцатом часу вечера было еще светло. Я как всегда направлялся к своей крыше, когда под аркой Никиных ворот лицом к лицу столкнулся с девчушкой Лизой. То есть это только так говорится; лицом к лицу, на самом деле ее лицо было на уровне моего ремня, так что она уткнулась в пряжку, но как будто не ушиблась.

Девчушка сразу отскочила и хотела бежать. Ей и надо бы было бежать, потому что таким маленьким детям в этот час давно пора спать. Но я, сообразив, что вот представляется случай узнать о Лидии побольше, схватил девочку за ручонку.

– Куда бежишь? – я спросил приветливо, но она руку выдернула.

– К маме. А что?

– Ничего. Просто хочу сказать тебе: здравствуй, Лиза!

Я думал, она удивится, что я ее знаю. Но она улыбнулась:

– Здравствуй, Валя!

Я даже подпрыгнул:

– А ты меня откуда знаешь?

– А кто бросал к нам камешки в окошко?

Улыбалась Лиза странно: глаза светились смехом, но по потрескавшимся губам сразу видно было: улыбаться они не привыкли.

И тогда я спросил вдруг:

– Твоя мама очень… нервная, да?

Из глаз улыбка сразу исчезла, а губы, наоборот, расплылись еще больше, они расплывались и расплывались, будто самим им улыбаться хотелось, а их хозяйке – вовсе нет… Мне показалось, что Лиза сейчас заревет, но она только сглотнула:

– Больная…

Тогда я спросил деловым тоном, как спрашивают, например, "где ложка?".

– Чем больная?

Деловой вопрос требовал делового ответа. Она и ответила, старательно выговаривая каждый слог:

– Изо-тер-по-ко-ко-ньей. Такая производственная болезнь. От экс-пе-римента, знаешь?

Ничего такого я не знал. Но мне казалось, что пора переменить тему, а потому я кивнул и снова взял девчушку за руку:

– Пошли, я тебя провожу.

– Что ты? Я сама! – Однако теперь она не вырывалась, а, наоборот, прижалась к моему боку. Наверное, все-таки побаивалась ходить по чужим дворам.

– Мама послала меня к тете Инге за солью. А тети Инги дома нет, одна Ника… А ко мне вчера черный кот в форточку приходил… А у меня дома две куклы с настоящими волосами…

Она болтала от радости, что не страшно идти и что нашелся хоть кто-то, с кем можно поболтать. Ведь она тут никого еще не знала.

– А моя мама потому такая нервная, что у меня невыносимый характер…

Вот это да! У этой малышки было вроде как у меня?

– Это тебе мама так говорит? – поинтересовался я, уже отпуская ее возле парадной.

– Все говорят! – и она помахала мне, как машут маленькие дети.

Меня все подмывало спросить, часто ли бывает у них дядя Антон Валентинович. Но это было бы как-то нечестно.

* * *

А зря я надеялся на Лидию. Ну как она может помочь возвратиться?.. И другой Валя говорил о ней не потому, а просто намекал, что папа пропадает из дому не из-за чего-нибудь, а из-за Лидии… Так что, если хотеть вернуться в свой мир, надо снова и снова искать связи с испытательной базой.

Придя наконец к такому выводу, я обежал вокруг дворов раз так пятнадцать подряд, после чего пришлось отдыхать, привалившись к старой тумбе.

И тут из парадной, где жила Нина Александровна, показалась странная процессия. Сцепившиеся люди выдвигались наружу осторожно и медленно. Так высовывается из раковины улитка. Я привстал и сразу присел опять: то были папа и тетя Инга, они вели под руки ослабевшую Лидию. "А как же Лиза?" – подумалось мне. Лиза вышла, озабоченная какими-то двумя сетками, которые она несла осторожно-осторожно. В одной из них видна была темная бутыль – наверное, лекарство Лидии. Подъехала машина – не скорая помощь, не такси, а какой-то микроавтобус. Подкатил совсем бесшумно; папа и шофер молча подсадили Лидию, Лизу с ее сетками, тетю Ингу, впрыгнули сами. И все это выглядело так, будто среди белого дня происходит похищение. Никто ничего не заметил. Лишь когда щелкнули автобусные дверцы, в Никином окне, том, что выходит в проулок, как будто шевельнулась портьера…

Тогда я расчесал пятерней чуб и отправился на разведку к Нике.

* * *

В Никиной парадной внизу топтался Нильс – шестилетний малыш из четвертой квартиры. Тот самый, у которого ушел папа… Родители назвали этого мальчишку в честь Нильса Бора, великого физика. Думали, наверное, что от этого сын будет умнее…

Когда я вошел, Нильс отпрыгнул от лифта что-то уж очень быстро. Но затем вернулся и даже услужливо надавил кнопку. Это меня удивило: мальчишка услужливостью не страдал. Я бросил ему:

– Привет, лифтер!

– Я тебе не лифтер, – огрызнулся он, следя за подъезжающей кабиной. И вдруг объявил торжественно: – Прибытие! Прошу на выход!

А я-то, балда, вообразил, что Нильс вызывает лифт для меня! Как бы не так! Он распахнул железную дверь, и оттуда вылез недовольный и «укаченный» кот Эдик. Ну да, конечно, мне уже рассказывали раньше, что этот Нильс загоняет бедного кота в лифт, а сам бегает и вызывает его с этажа на этаж.

– Ты что это, фашист, животное мучаешь?

От моего крика кот попятился и попытался «сесть» в лифт снова. Сам же Нильс моим возмущением пренебрег. Возразил с достоинством:

– И ничего не мучаю. А приучаю к перегрузкам, чтобы при старте космического корабля…

Ну что с ним было разговаривать?.. Я плюнул и позвонил в Никин звонок.

* * *

Открыл Никин сосед дядя Глеб:

– Здорово-здорово! Проходи, парень, не тушуйся!

Подбодрил он меня, оказывается, совсем не зря: от того, что я увидел, вполне можно было стушеваться.

Нет, в самом деле, я заходил сюда в последний раз месяца так два назад за задачником по алгебре. Все тогда было нормально: Ника стояла возле шкафа на голове, потом перекувырнулась и дружески треснула меня учебником по затылку… В Никиной комнате, отделенной от родительской занавеской, все тетрадки, книжки, карандаши были тогда разложены аккуратно по полкам. Даже доска с незаконченным Никиным рисунком и та была ровненько приставлена к стене…

Сейчас Ника лежала на диване спиной к портьере, заменяющей дверь, и читала книгу, приставленную к диванной подушке. А в ее ногах, в головах, под боком, на соседнем столике, за диванным валиком и просто на полу лежали и стояли разные другие книги, будто она читала целую библиотеку сразу.

– Кто там? – нехотя спросила Ника, не поворачивая даже свою нечесаную голову.

– Это я, Валя. К тебе можно?

– Угу.

Она читала, лежа спиной ко мне, и, видимо, не имела намерения поворачиваться. Казалось, она лежит так не день и не два… На стуле рядом стояли грязные тарелки с недоеденным супом, под стулом валялся недоеденный кусок хлеба… "Вот это да! Такого безобразия не встретишь ни у одного мальчишки!" – так я подумал. А вслух спросил:

– Интересная книжка?

– Угу.

– А про что?

Поняв, что от меня не отделаться, Ника нехотя шевельнулась и еще более неохотно перевернулась на спину:

– Что ты сказал?

– Про что твоя книжка?

Несмотря на жару, Ника покрыта была теплым красным халатом. Похоже было, что она покрылась им несколько дней назад, когда еще было холодно. И с тех пор все ленилась его сбросить. Часть этого огромного халата свисала до полу и лежала там в пыли. Но когда Ника переворачивалась, халат немного поддернулся и книги, что лежали на нем грудой, попадали вниз… Она на них только покосилась и ответила мне:

– Да так… Про все…

Теперь Ника лежала на спине и так же, как прежде в книгу, настойчиво глядела в потолок. Любой, кто знал раньше эту верткую Нику, решил бы, что ее опоили, околдовали, подменили. Он понесся бы к ближайшему телефону и вызвал бы скорую помощь и милицию… А я закрыл глаза, посчитал в уме до десяти и понял, что ничего не случилось – просто передо мною была другаяНика!

Я бродил по пыльной Никиной комнатушке и наткнулся на старый проигрыватель. Он стоял на облезлой табуретке как-то боком, но вот удивительно – возле него прямо на полу лежали диски. И какие!.. Я опустился рядом. "Король Артур", все записи Битлсов! Такого великолепия не было, я думаю, даже у Вити.

– Откуда у тебя "Король Артур"?

Ника все так же лежала на спине, но тут обернулась:

– Эти? А… это… одного человека. Слушай, Валь, засунь их подальше. Вот хоть бы под шкаф, а?

– Может, лучше в шкаф? Все-таки…

Она нетерпеливо дернула плечом. И я сунул диски на полку на какие-то девчоночьи тряпки… Конечно, подмывало спросить, что это за "один человек", который разбрасывает где попало такие вещи. Но Нике вряд ли захотелось бы отвечать…

Отодвинув занавеску, я оказался на родительской половине комнаты и начал рассматривать старинный письменный прибор на столе. Никому теперь не нужные пустые чернильницы красовались на мраморном постаменте, окруженные резной бронзовой оградой с воротиками. Я подвигал воротики туда-сюда, провел пальцем по бронзовым кружевам.

– Валет! Я все хотела тебя спросить, – донесся из-за портьеры какой-то вдруг охрипший Никин голос. – В тот раз, ну когда Катя приехала из Москвы… скажи, она была одна или с Колей?

– Когда?.. Где?.. Как? – лепетнул я в ответ.

Я не мог произнести ничего внятного. Не потому, что Ника, оказывается, неравнодушна к этому индюку Коле-студенту. И не потому даже, что Катерина, оказывается, все-таки видела, что я ее встречал, и рассказывала, и, может быть, даже смеялась… А потому, что на тети Ингином столе рядом с красивым письменным прибором лежал на подставке календарь и в нем против сегодняшнего числа на месте "для памяти" тонким почерком сделана была надпись: "Утро. Лидия Федотовна. База"…

* * *

Итак, Лидия, то есть Лидия Федотовна, все-таки имела отношение к испытательной базе, а значит, и к нашему с другим Валей перемещению. Тетя Инга, выходит, тоже была связана с базой. А если так, значит, связан и папа! И сегодня, согласно записи в календаре, все они отправились на базу!

Это вспыхнуло в мозгу, и я застонал от досады: ну что бы мне было вместо разговора с Нильсом, да и с Никой, сразу побежать на базу за ними следом?.. Впрочем, стоп! Получается какая-то чушь: как можно проехать на базу на автобусе, пусть даже это будет микроавтобус? Не вырастают же у автобуса крылья…

Через две минуты я уже стоял на крыше. Кровля возле моей третьей трубы вся была в комьях глины, нанесенных моими кедами за много вечеров. А внизу на базе не происходило ничего. То есть что-то, возможно, там и совершалось: кто мог видеть, что творится под этими куполками? Но гриф наружу не вылезал, и никакого микроавтобуса тоже не было. Разве что он прижался к самой-самой стене дома, на крыше которого я стоял: узкая кромка у самой стены с моего места не просматривалась…

Я стоял и спрашивал себя: неужели может быть такое, чтобы тетя Инга и даже папа каждый день ходили на базу и делали что-то таинственное под самым моим носом, а я и не заметил?

Быстро спустившись, я добежал до первого телефона, набрал номер Ники. Раздались глухие длинные гудки: один, другой… Никого, кроме Ники, у них там в квартире сейчас не было: дядя Глеб при мне ушел. А Ника подходить ленилась. Я насчитал шестнадцать гудков – значит, телефон, что стоит на полочке в Никиной передней, прозвонил шестнадцать раз. Ника не подходила. Я набрал номер снова. Потом еще. Когда гудков насчитывалось шесть раз по шестнадцать, в трубке щелкнуло и сонный Никин голос сказал:

– Алло.

– Ник, это я – Валет.

– Да.

– Ник, ты меня извини. По-моему, Катерина была тогда на вокзале одна… А, еще… ты не знаешь, где та опытная база, на которую ходит твоя мама?

На том конце провода молчали, видимо, Ника «переваривала» первую часть моего сообщения.

– Ника! Алло! Ника!

– Конечно, знаю! – объявила Ника неожиданно звонким, веселым прежним своим голосом. – Только она не ходит, а ездит. Куда-то под Одессу.

ЧТО ЗНАЛ НИЛЬС

В этом другом измерении и мороженое было совсем иное… Я лизал крем-брюле, пахнущее кислым, и мне так хотелось обратно в мой мир, что я готов был выть, выть, выть…

Другая мама вручила мне поутру два рубля, чтобы я съездил хотя бы за город, а не торчал целый день в душных дворах. Но дела не отпускали меня далеко, а кафе-мороженое было тут рядом.

Я ковырял ложечкой холодный шарик и думал о том, как Никино сообщение про одесскую базу снова запутало то, что я начал было распутывать… Неужели они все: тетя Инга, папа, Лидия взяли и вот так без предупреждения отправились в крошке автобусе под далекую Одессу?

В кафе было пусто. Может быть, оттого, что оно в подвале – шесть ступенек вниз. Но скорее оттого, что его только недавно открыли, а вывеску еще не повесили. Я сидел за столиком прямо против окна, светящегося под сводчатым потолком ярким, льющимся снаружи светом. Окно было похоже на щель, какая получилась бы, если бы зацёпить дом за крышу каким-нибудь великанским крюком-краном и чуть-чуть приподнять его над асфальтом… А за этой щелью-окном шли, стояли, бежали, переминались и пятились большие и маленькие, толстые и тонкие, мужские и женские – самые разные ноги. Просто парад ног! Я зевнул и попытался от скуки отгадывать, куда они все идут. Вон те в красных босоножках на тонюсеньких ремешках спешат, наверное, в театр. Эти – в полукедах – на теннисный корт. А вот мужские, солидные, на толстой моднючей подошве, может быть, вышагивают на базу?..

Я взволновался и пристально следил, как они двигаются вдоль моего длинного окошка. Не дойдя до конца, приостановились – их хозяин искал, видно, у кого бы прикурить… Так и есть – идущие навстречу сандалеты задержались рядом. Затем ботинки и сандалеты стали расходиться, сандалеты двумя решительными бросками скрылись из поля зрения. Я вскочил: такие вот желтые сандалеты и бежевые брюки в крупный рубчик могли принадлежать только моему отцу.

* * *

Папы не было ни в переулке, ни во дворах, ни дома – нигде. И все-таки это мог быть только папа: такие сандалеты и брюки мама привезла ему откуда-то еще зимой и гордилась: до чего подошли в тон! Сандалеты с брюками пронеслись как раз в сторону наших домов. Но с другой стороны, как мог здесь оказаться папа, который ведь отбыл утром в Одессу? Или все же не отбыл?

Оставалось затаиться в «капризе» под Никиным окном и терпеливо ждать. Если он вправду уехал, то, конечно, не появится совсем. Если все же он появится из ворот, что ведут от автобусной остановки, – это значит, что хотя он никуда не уехал, но не был сейчас и на базе. Зато если он войдет в Никин двор из-под низкой арочки, что ведет изнутри нашего лабиринта, значит… Значит, база, на которой бывают тетя Инга и папа, вовсе не под Одессой, а именно здесь!

Растянувшись на молодой траве, я стал следить сквозь кусты за обоими входами. Сперва вошел Витя. Он поступал в техникум и теперь, наверное, возвращался оттуда, подавленный трудностями и побледневший. Потом долго никого не было. А затем показался малыш Нильс. Он сжимал в кулачке длинную ярко-синюю ленту, а на другом ее конце выступал готовящийся в космонавты кот Эдик. Кто из них кого вел – было неясно. Нильс пытался присвоить руководство, но время от времени Эдик проявлял норов, и тогда, чтобы избежать конфликта, Нильс поворачивал свои потрепанные сандалии и бежал за котом… Они поравнялись с кустами, за которыми я скрывался, и дружно пустились ко мне. "Странно, как это они меня открыли? – подумалось. – Ну, у Эдика, предположим, нюх. А у Нильса? И с каких это пор они так меня полюбили?" А Нильс уже уселся на корточки возле моей головы и заверещал:

– Здрасте!.. Эдик проходит бег в поводке, это важно в условиях иных планет… Витька в техникум провалил, потому что большой, а балда, от него все кошки убегают… Ника Вознесенская рисовать теперь разучилась, – голосок у него был насмешливый (и вообще, этот другоймалыш Нильс казался гораздо умнее нашего, напоминал даже чем-то моего Герку). – Девчонку Лизку, ту, что приехала весной, доставили назад, а ее мать оставили лечиться на базе…

– Стой! – у меня даже занемело внутри. – На какой базе?

И именно в этот миг я увидел папу. Папа пожимал руку старушке Татьяне Тарасовне. Пожал и пошел вместе с ней в ее подъезд. Появился он изнутри или с улицы? Вот за этим – самым главным – я и не уследил…

* * *

Теперь мне оставался только один Нильс. То есть с нашим глупеньким шестилеткой Нильсом я и говорить бы не стал. Но этот… Он таинственно повел глазами и шепнул:

– У нас во дворах, вот совсем где-то тут спрятана настоящая научная база. Честное слово!

И, насладившись произведенным впечатлением, продолжил важно:

– А знаешь, что на ней делают? Животных к космосу приучают! Как я – Эдика. Только у них – все дикие: медведи, тигры, инфузории…

– Кто-кто? – перебил я. – Инфузории? Ну ты даешь!..

Жаль, что он брякнул такую глупость! Не хотелось, чтобы правдивый, может быть, рассказ засорялся такой ерундой.

Он в ответ надулся:

– Инфузория – это микроба такая. Не хочешь слушать, так не надо.

Сразу, хитрец, почуял, что мне необходимо его послушать!

– Ну что ты, Нильсик? Я хочу.

– А тогда не дразнись… Без микробы в космосе тоже ведь нельзя… Всех зверей привозят к нам сюда и здесь тренируют.

Опять он понес ерунду, так что скучно стало разговаривать. Я возразил неохотно:

– Если привозят сюда, так почему мы их не видим?

– А вот в том-то и есть главный секрет. Зверей в какой-то тайный двор спускают. На вертолете. Спускают ночью, а навстречу шлют такой специальный лучик, тонюсенький-тонюсенький, бледный-пребледный… И на что лучик упадет, того становится не видно…

Вот тебе и малыш! Конечно, не то чтобы я всему поверил, тут еще надо разбираться и разбираться… Но что-то ценное здесь явно было.

– Скажи, Нильсик, а откуда ты это знаешь?

– Мне один человек рассказал. Он, когда надо, зверям лекарство носит. Вот он один раз на базу шел, а к нему пристал один, понимаешь? Любопытный такой балда, вроде нашего Витьки. Он идет, а любопытный – за ним. И пришлось ему тогда к моему деду зайти, чтобы, понимаешь, не показать любопытному дорогу…

Ну и дела! Ведь все было именно так: Юркий исчез у меня из-под носа как раз на той лестнице, где жил Нильсов дед!

– Да как он мог к нему зайти? Двери не отпирались, – этим утверждением я выдавал себя Нильсу, вполне он мог теперь догадаться, что любопытный балда вовсе не Витька, а я. Но он ничего не заметил, лишь буркнул:

– А дверь была отперта еще раньше. Я тогда развел костер у деда в пепельнице. А дед велел открыть окно и дверь, чтобы проветрилось.

"Как глупо я упустил тогда Юркого!" – подумал я.

– И твоему деду он тоже рассказал?..

– Ну что ты? Дедушка в комнате на диване лежал. А мы слушали в передней – я и Эдик.

Я посмотрел на Нильса и кота с чувством, похожим на зависть: ведь встретить человека с базы необходимо было не им, а мне.

– А знаешь, как Лизкину мать будут лечить? – донесся до меня Нильсов голосок. – А я знаю! На нее напустят этот тонюсенький луч, и она сделается невидимкой. А когда луч пропадет, она появится опять. А потом еще раз. И еще. И каждый раз она будет появляться не такая, как была, а чуть-чуть поздоровее. Потому что от тряски часть болезни из человека выпадает.

Опять я не понимал, где правда, а где выдумка. И спросил:

– От какой такой тряски?

– А ты попробуй стань невидимкой и появись. Тогда поймешь.

Он не мог, конечно, знать, что я давно это попробовал.

– Нильсик, а ты не видел, на чем увезли Лизину мать?

– Ее-то? На вертолете. У них вертолет-вездеход. Иногда он совсем похож на маленький автобус.

– И Лиза все знает?

– Что ты? Она ж разболтает. Ей перед взлетом шапку с ушами надевают на самые глаза…

– И там тетя Инга и мой папа?

– Тс-с-с! Это страшный секрет. Того, кто работает на базе, знать не должен никто!

Нильс произнес это свистящим шепотом, так что Эдик и я вздрогнули. Эдику, наверное, показалось, что где-то шипит враждебный кот. А меня поразили слова: "Знать не должен никто!" Не этим ли объясняется и то, что тетя Инга и дядя Олег скрывали, куда папа пошел, и то, что папа возвращается после полуночи, а мама не знает, где он ходил? Ведь раз «никто», значит, конечно, и не жена… Выходит, ни к какой Лидии папа не уйдет, и все хорошо, и зря старается другаятетя Нина…

Да, со всех точек зрения похоже, что эта база – от папиного института. Тем более папин институт изучает антиматерию, а другие измерения вполне ведь могут быть из антиматерии… Однако если мир, куда я угодил, сделан из антивещества, то я должен бы был в первый же миг взорваться – аннигилировать, обратиться в нуль. Папа говорил: именно так и происходит, когда антивещество и вещество соприкасаются между собой. Ну а если так не случилось, то, может быть, лучик превратил в анти и меня?..

Я быстро ощупал свои кеды, провел по щекам, поглядел на ссадину у коленки. Неужели все это теперь антивещество? Недаром мне в последнее время подумывалось, что и сам я стал какой-то немного другой… Но если вещество во мне и переменилось, то все равно я не сделался абсолютно похож на своего двойника – другого Валю Моторина. Другаямама это наконец почувствовала, вот уже раза три она заглядывала мне в лицо:

– А ты у меня, кажется, взрослеешь?

И Ида Савельевна – актриса с пятого этажа – тоже поглядывала на меня с любопытством. Догадаться об истине она, конечно, никак не могла и шептала маме:

– В нем просыпается нравственное чувство…

А нынче утром, я слышал, мама сказала папе:

– Он меня озадачивает!

По тому как она произнесла «он», я понял: говорят обо мне.

– Хи… А не ты ли утверждала, что он весь у тебя как на ладони?

– Когда это было-то?..

– С месяц назад.

– Возможно, – мама вздохнула. – Но за месяц он разительно изменился. Не к худшему. Но я не могу привыкнуть. И иногда мне чудится – его подменили…

– Что? Подменили? Ты сказала, подменили?

Припомнив эту папину фразу, я понял теперь задним числом, сколько в ней было тревоги и смутной догадки… Не означает ли это, что достаточно открыть всю правду другомупапе? Ведь человек с базы – это как раз он и есть! Возьмет и поменяет меня на своего сына…

Все оказывалось удивительно просто. Я почувствовал себя так, будто нахожусь уже на обратном пути. Все во мне ликовало и пело так, что хотелось даже плакать.

И за всем этим я совсем позабыл про Нильса, а он все сидел на корточках и теперь был какой-то нахохленный. Еще бы! Ведь у него, такого крошки, то, чего я только опасался, случилось уже на самом деле: мама болела, а папы не было, считай, совсем. Хорошо бы забрать его с собой… Захотелось сказать ему на прощанье что-то ласковое. Вместо этого я почему-то ляпнул:

– У тебя локоть в глине!

– Ага. Я вымою. Или дед вечером вымоет.

– А мама где?

– На работе, а потом пойдет в поликлинику. Опять она кашляет.

Он сидел нахохленный и грустный, будто брошенный птенец. И вдруг спросил:

– Валь, а ты как думаешь, этим вот лучиком, что Лизкину мать, им ото всех болезней можно лечить?

Так вот почему Нильс знал о лучике так много! Мне захотелось вскочить, куда-нибудь бежать, нырять на морское дно, с кем-то сражаться и сделать вообще что угодно, лишь бы этому малышу стало повеселее.

– Подожди, – пообещал я. – Скоро я это выясню.

* * *

Нильс все, конечно, перепутал: лифт для космических тренировок не годится: перегрузки в нем совсем ведь небольшие. Поэтому кот Эдик оказался вовсе не подготовленным и струсил, когда попал не то что в космический корабль, а в обычную электричку. Впрочем, от природы Эдик был такой способный, что на третий раз освоился и мог уже смотреть в окно на бегущие мимо кусты… Мы с Нильсом и Эдиком ездили теперь каждый день купаться на взморье.

Когда Нильсов детсад уезжал весной на дачу, Нильс ухитрился как раз простудиться, и его не взяли. Нильсова мама все лето работала, а дед еле ковылял на костыле. Так что Нильсу и его коту был смысл ездить со мной на взморье. Мне же все равно нечем было теперь заниматься, кроме как ждать, чтобы другой папа вернулся из командировки.

И надо же, чтобы так не повезло! Когда я понял наконец, что на базе работает сам папа, я крутился возле него весь вечер, чтобы улучить минутку для разговора. Но мама все время была тут же рядом, а говорить при ней – значило бы нарушить тайну. В конце концов я решил подождать до утра, а утром проводить папу на работу. То была роковая ошибка. Ночью, когда я спал, зазвонил телефон, и ранний утренний самолет уже уносил папу в Петропавловск-на-Камчатке – туда, где срочно понадобилась кому-то его научная помощь.

Мы сидели с Нильсом на пляже и по очереди гладили Эдика, чтоб не побежал искать других котов и не потерялся бы в траве и соснах.

– А Коля-студент к Нике Вознесенской из нашего подъезда все-все свои песни отнес, – задумчиво сообщил Нильс.

Была его очередь гладить, а я лежал на спине, смотрел в небо и представлял, что я совсем не здесь, а в своем измерении. Я представлял себе, как подхожу к своей маме и, прижимаясь к ней, слушаю, как она смеется: "Ой, Валёк, да ты что? Ты ж так мать повалишь – огромный парень стал, медведь такой! Ах ты, миша-медведь, мой родной медвежонок! Где ты, мишенька, бегал? Где, мишенька, обедал?" Она смеется, трогает меня за чуб…

Тут я повернулся на живот и сказал себе, что если другой Валя, мой двойник, действительно человек выдержанный и хороший, то моим родителям живется теперь, может быть, даже веселее… Догадка, вполне логичная, жгла как огнем, хотя на самом деле я поверить в такое не мог. Я стал этот огонь еще в себе разжигать… Сейчас, когда возвращение было уже, по существу, довольно близко, в голову приходили разные странности… Я весь в них погрузился. Поэтому сообщение Нильса дошло до меня не сразу. А когда дошло, я спросил лениво:

– Какие еще песни?

– Ну, такие, что Витька с Сережкой любят. И Коля. И ты. Пластинки.

– Диски, что ли?

– Диски, – подумав, согласился Нильс, – А Герка, знаешь, эти диски у Ники увидел и хотел выбросить в помойку…

– Ну, балда этот Герка! – отозвался я.

А сам подумал, что вот моему настоящему Герке нравилась наша настоящая Ника и это точно, раз я сам чуть не получил из-за этого в лоб. А другому Герке нравилась, оказывается, другая Ника. Но если этой другой Нике нравится другой Коля-студент, то означает ли это, что мой единственный друг Герка в моем родном измерении тоже переживает невзаимную любовь? Я ото всей души понадеялся, что нет.

А Нильс продолжал вещать:

– Только Коля к Вознесенской больше совсем не ходит. Даже диски и те не идет забирать. То есть он как раз ходит, но не к ней, а к той, та тоже, понимаешь, Вознесенская, но только не Ника, а Катя…

– Откуда ты все это берешь? – оборвал я.

Он не сообщил мне ничего нового. Тем более Катерина проходила теперь какую-то практику в публичной библиотеке: один день – с девяти утра до пяти, другой – с двух дня до десяти. И каждый день, когда кончалась эта работа, Коля в своих джинсах поджидал ее у выхода… Я видел из-за ограды сада: кто-нибудь из выходящих придерживал тяжелую дверь, поток людей, покидающих библиотеку, приостанавливался сам собой и наружу выступала Катерина… Она была бы совсем как наша эта другаяКатерина, если бы не кивала так нежно Коле-студенту.