Текст книги "Синяя дорога"

Автор книги: Святослав Логинов

Соавторы: Вячеслав Рыбаков,Евгений Брандис,Галина Панизовская,Феликс Дымов,Галина Усова,Наталия Никитайская,Борис Романовский,Жанна Браун,Светлана Беляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

ВСЕ О ЛИДИИ

Если бы я не знал уже, что испытания на базе проводит именно папа, то теперь бы все равно догадался. Какое там стало без него запустение! Даже краска на стенах сразу будто обветшала. А воздух сделался пыльным, и куполки не отсвечивали на солнце. Я даже испугался, не заржавели бы там приборы: без них меня не возвратить никому… Вот почему я решился и подошел во дворе к тете Инге:

– Здравствуйте! Мне с вами надо поговорить.

Она ничуть не удивилась, только спросила:

– Сейчас? Ну пошли. – И двинулась было к своей парадной.

– Не-не, теть Инга, не к вам. Там у вас Ника… И вообще…

– А где ты предлагаешь?

Вот уж кто не изменился в этом другоммире! Она была веселая, и решительная, и насмешливая, точь-в-точь как наша. Я повел ее в скверик. Во дворах много укромных уголков, но скверик – единственное место, где все могли нас видеть, но слышать – никто!

– Теть Инг! – заявил я, когда она присела на лавочку. – Я все знаю! Только вы, конечно, нисколько не беспокойтесь! – И добавил торжественно: – Клянусь, что буду нем как могила!

Она смотрела на меня и выжидательно молчала. Тогда я подумал: "Ну ладно. Пусть она ни в чем не признается, пусть делает вид, что не понимает, о чем я говорю. Но сходить на базу и посмотреть, чтобы аппаратура не испортившись продержалась до папы, она должна!" И пробормотал вслух:

– Я хотел сказать, не пора ли вам, теть Инг, побывать на базе?

Она приподняла брови:

– Ах вот в чем дело! Ника говорила, что ты интересовался базой. Знаешь, что? Я, может быть, вырвусь в конце августа недельки на две и захвачу тебя и Нику. Идет?

Теперь уж вскинул брови я. И растерянно лепетнул:

– Простите, а я думал, на базу можно не всем…

– Совершенно справедливо. Только тем, у кого есть туристские путевки. Но путевки-то мы достанем. У нашего института под Одессой своя база отдыха.

* * *

О чем я говорил на самом деле, тетя Инга, конечно, поняла. Не то спросила бы небось, что такое особое мне известно и в чем, собственно, я клянусь… Просто тетя Инга такой уж железный человек! Если я буду когда-нибудь тоже изучать антимиры, то стану хранить тайну так же хитро и весело, как тетя Инга.

Но на испытательную базу тетя Инга так и не пошла, а если и пошла, то грифа не включала. Не ходили на базу и другие папины сотрудники: ни дядя Олег, ни даже сам Позен. Зато все они ездили к Лидии в больницу. Скорее всего, папа просто не успел вылечить Лидию до своего отъезда и ее временно поместили в обычную больницу Эрисмана.

"Кто она им всем, эта Лидия? Откуда они вообще ее знают?" – удивлялся я. Я часто думал о Лидии (раз она связана с базой!) и хотя знал теперь, что ее зовут Лидия Федотовна, но привык уже называть про себя только имя, а от этого она начала казаться не совсем взрослой, вроде Катерининой подружки Эли…

И в конце концов мне захотелось взглянуть, как она живет в своей больнице.

После того что вышло с папиным ключом, Нина Александровна меня не замечала. Губы ее складывались тонко, а ее голубые глаза отворачивались в сторону. Но на этот раз Нина Александровна не видела меня в самом деле: я уселся в трамвае на заднюю лавочку и вдруг обнаружил у себя под носом знакомые затылки – ее и заместителя директора папиного института Алексея Юрьевича… Подслушивать нехорошо, но разговоры у них были поначалу какие-то хозяйственные, так что и слушать было нечего.

– Вот я на рынок после работы забежала, взяла малосольных огурчиков – она любит… А вот свекольный сок свеженький. А то больничная еда, сами знаете… – Нина Александровна радостно показывала собеседнику баночки в своей сумке.

Тут я понял, что они, видно, тоже едут к Лидии.

Алексей Юрьевич поблескивал зеркальной лысиной:

– Ах, Нина Александровна, ну и гостинцы! Уж вы откройте мне, голубушка, секрет, как попасть к вам в друзья? С вами дружить – три срока на земле прожить…

Он был весь круглый, с круглой головой. Даже смех его был какой-то круглый.

– Напрасно смеетесь, Алексей Юрьевич. Хотите, я вашу печень в месяц вылечу?.. Вот, нате-ко…

Она порылась в сумке и протянула ему что-то в бутылке из-под молока… Он застеснялся, замахал руками, но она раскрыла его портфель и опустила туда подарок.

Я ехал и ехал, трясясь за их спинами. Трамвай звенел, катил по мостам, куда-то заворачивал. Они переговаривались теперь тише. Раза два я расслышал как будто папино имя. Вдруг тетя Нина сказала довольно громко:

– Прекрасный дружный коллектив, я счастлива, что в него влилась.

Такое заявление тетя Нина делала частенько. Это значило, что ей нравится работать в папином отделе. Но Алексей Юрьевич пожевал с сомнением губами:

– Прекрасный-то он, конечно, прекрасный, а вот Лидушу проморгали… Конечно, она все решила сама; сама, как говорится, большая. А все-таки кто-то должен же нести…

Он разволновался и бормотал невнятно, но я понял, что он хотел сказать. Он намекал, что за Лидией почему-то должны были следить, причем делать это надо было не кому-нибудь, а людям из папиного отдела, а раз «проморгали» – не уследили, то кто-то из них, может быть, даже папа должен теперь за это ответить.

Нина Александровна лишь вздохнула.

– Я, Алексей Юрьевич, в вашем институте тогда еще не работала. Но насколько мне известно, тогда как раз… то есть, если наука потребует…

Она высказывалась в этом роде долго, а я, конечно, стал изо всех сил прислушиваться, но считает ли она, что кто-то должен отвечать за Лидию, или не считает – понять из ее слов было невозможно.

– Вот-вот! Вы очень правы! – радостно перебил вдруг заместитель директора. – Ведь, по существу, не виноват никто. Все терзаются – такое несчастье! Но может же быть несчастье, в котором некого винить?!

Видимо, он понял собеседницу так, как ему хотелось понять.

А она, довольная, что узнала, чего именно ему хотелось, радостно поддакнула:

– Может! Лидия Федотовна сама, по собственной инициативе направила на себя луч. Ради науки. И обвинять тут кого-то просто глупо!

Теперь она высказывалась решительно и определенно – поразительно, до чего умеет подлаживаться!.. Но зато я узнал очень важное: Лидия работала когда-то в папином институте и побывала под лучом, как и я!..

Только вот можно ли заболеть от луча? Тут Нина Александровна что-то, наверное, путала: я же вот ничего – здоров… А саму-то Лидию, наоборот, этим лучом даже лечат… Или бывает так, что заболел от луча и лечение – все тем же лучом?

Между тем Нина Александровна вся так и подпрыгивала:

– Я уверена, с Лидией все будет хорошо. Надо лишь не жалеть труда… Вот, например, эти мои соки…

Она выразительно кивнула на свою поклажу. И это было не очень-то честно. Ведь на самом деле соки для Лидии готовила бабушка Сафронова из нашего седьмого двора – папина лаборатория ей что-то за это платила… Но заместитель директора наивно восхитился:

– Прекрасный вы человек!

Что за привычка болтать в трамвае? Пока трамвай шел, лязг хоть заглушал их голоса. Но на остановках…

– У нас всегда кто в отпуске, кто в командировке, у кого, понимаете ли, дети трудные, – сообщала тетя Нина. – Так что пришлось нынче поднапрячься и сделать фактически самой целую работу, знаете, по токалогии парамедии…

– Так это вы?.. Такое огромное дело?.. Еще бы, знаю. Работа отличная! – замдиректора в восторге закивал лысой головой.

Я же просто обалдел: это надо же так врать! Папа сто раз говорил маме, что делает эту самую токалогию тетя Инга… Нет, я не мог этого так оставить. И, тронув замдиректора за плечо, сказал:

– Вы только не вздумайте поверить! Работу сделали тетя Инга и немножко дядя Олег. Он ей помогал. Спросите кого хотите.

Если бы я всегда жил в этом другоммире, то, возможно, научился бы разоблачать таких вот, как другаятетя Нина… А так у меня вышло довольно глупо: Алексей Юрьевич отодвинулся почти испуганно, рявкнув:

– А вы… ты кто, собственно, будете?

Лицо и шея Нины Александровны пошли красными пятнами, а сама она вскочила и собралась было крикнуть визгливо: "Ах ты хулиган, нахал!.." – но только глянула злобно, а произнесла вдруг мягко-мягко:

– Успокойся, Валечка, успокойся. Ну конечно, тетя Инга и дядя Олег. Ты только успокойся…

Ну и хитра она была! Говорила так, что все сразу подумали: "О! Да это, оказывается, псих! Он не отвечает, наверное, за свои поступки, а она уговаривает, потому что знает – он псих!"

Алексей Юрьевич тоже клюнул на этот маневр и уставился на меня с опасливым выражением… А я… Ну что я мог сказать? Что бы я ни сказал теперь, что бы ни сделал – все подумают: это потому, что он – псих…

Но промолчать я все-таки не мог.

– Я совсем спокоен, Алексей Юрьевич. Просто сказал, чтобы вы знали настоящую правду. И зря вы верите, будто я какой-то дефективный…

А Нина Александровна тем временем сделала заместителю директора знак: видите, мол, какой тяжелый случай? Не стоит его возбуждать и нервировать… И произнесла вслух:

– Ну конечно, Валечка, настоящую правду. Ты только успокойся… Успокойся…

Если бы она до меня тогда дотронулась, я бы, наверное, просто в нее плюнул. Слишком уж чувствовал свое бессилие… Но она предусмотрительно держалась подальше и даже спрятала руки на коленях. Выглядело это престранно: человек произносит ласковые слова, а сам явно сторонится и сидит как столб…

Алексей Юрьевич, заключив из этого, что я псих не простой, а опасный, начал потихоньку отклоняться от меня подальше. Тогда я хмыкнул от нервности и бросил ему:

– Я вас не укушу.

Получилось как будто подтверждение, что я в самом деле могу кусаться.

Алексей Юрьевич вскочил. И женщина, что сидела со мной рядом, вскочила тоже. На нас оглядывались. Вдруг тонкие губы Нины Александровны затрепетали от радости. "Придумала еще какую-нибудь гадость!" – догадался я. И правда. Она потянулась к уху замдиректора:

– А вы его узнаёте?.. Это ведь сын Моторина, Нашего. Да-да. Бедный мальчик!..

На этот раз удар ее метил в папу: вряд ли папе будет приятно, если дирекция станет думать, что сын у него – опасный идиотик… И это было еще не все: она сделала значительное лицо и добавила громким шепотом:

– …А тут еще всем известные моторинские неурядицы… Семейные…

Интересно, что она имела в виду? И надеялась небось, что спутник станет расспрашивать… Но он даже не слушал. Не желая больше находиться возле такого опасного – меня, он быстро сгреб свой портфель и бормотнул:

– Нам выходить… Идемте… идемте же!

Выходить им было не нужно: до больницы оставалось еще остановки три. Нине Александровне пришлось, однако, за ним последовать. Но прежде чем уйти окончательно, она усмехнулась и произнесла громко, чтобы я услышал:

– Знаете, а ведь Лидия Федотовна – первая любовь нашего уважаемого шефа Антона Валентиновича… И в общем, эта любовь не угасла. Да-а-а!..

* * *

Бабушка Сафронова жила почти что в подвале: нижняя часть комнаты – до окна – была фактически под землей, а окно висело прямо над газоном. Мама говорила, что это называется «цокольный этаж» и что прежде так жили многие. Сейчас в наших дворах так жила только одна бабушка Сафронова, да и то потому, что не соглашалась никуда переезжать: у нее были тут дорогие воспоминания. Говорят, прежде у нее был муж и дети. А сейчас – одни только воспоминания. И никто не ходил к ней, кроме почтальонши тети Симы, что приносит пенсию, да соседок по дому, для которых бабушка латала простыни и выжимала соки… Летом бабушка подставляла к своему окну изнутри белую табуретку, тогда табуретка становилась как бы ступенькой, а окошко – дверью. Бабушка Сафронова садилась снаружи перед «дверью» на другую табуретку и шила. Она была сухонькая и почти глухая.

Теперь у бабушки Сафроновой жила Лиза.

Каждое утро, направляясь на взморье, мы с Нильсом и Эдиком встречали Лизу у молочного магазина.

– Здравствуй, Лиза! – говорил я.

– Здрасти! – Деловито помахивая бидоном для молока, она проходила мимо,

– Воображает, – комментировал Нильс.

А Эдик делал за девчушкой шаг-другой: ему бы познакомиться да попробовать молочка. Но он был кот совестливый и не мог нарушить компанию.

Когда я вечером проходил мимо бабушкиного окна, Лиза на меня не смотрела. Но она, конечно, вовсе не воображала, а просто побаивалась других девчушек с нашего двора: Динки, Нинки и Иринки – могли ведь поднять на смех: "жених и невеста!". Впрочем, в женихи Лизе подходил не я, а Нильс.

В этот вечер Лиза сидела за столом и что-то рисовала. А в моей голове уже шевелилась мысль, что она не из этого другого, а из моего измерения. Чем-то она была похожа на девочку именно из моего измерения… Кроме того, мне стало теперь известно, что Лизина мама испытывала луч, причем испытывала на себе. И небось догадывалась, что он перемещает… И наверняка она не оставила бы свою дочку в ином измерении одну…

Я наклонился и постучал в оконное стекло к бабушке Сафроновой:

– Можно к вам?

…У бабушки пили чай не из чашек, а из тонких стаканов. Сперва я, конечно, от чая отказался, но бабушка была глуховата и все равно накрыла на три прибора. На самом деле пить мне хотелось: я съел возле больницы пирожок с соленой сосиской. Лидию же так и не увидел. Не мог я прийти в палату к незнакомой женщине. Тем более что там должны были появиться тетя Нина со своим спутником. А в больничном саду Лидии не было.

Лиза с бабушкой потащили меня к столу и уселись сами напротив, а посредине в полосатой тарелке лежали мои любимые ванильные сухарики… И можно было кое о чем расспросить:

– Лиза, а где вы жили с мамой раньше?

Лиза как раз откусила кусок сухаря.

– У тети Нины, – с полным ртом сказала она.

– А до этого?

– На даче у маминых друзей.

– А еще раньше?

– Еще до весны?.. До весны мы жили в Петропавловске-на-Камчатке.

Вот оно что! Разматывается ниточка Лидьиных тайн! Петропавловск-на-Камчатке – как раз то место, куда ездит в командировки папа…

– А где твоя мама там работала? Не помнишь?

– Помню. Институт анти… анти… Трудное такое слово… Ленинградский филиал…

ПРОСТО НОВЫЙ ЭТАП

Удивительно, как эта девчушка Лиза умела отвечать на вопросы – выпалила сразу самое главное!.. Филиал – это часть завода или института, которая находится в другом городе. Значит, в Петропавловске-на-Камчатке есть часть папиного института, а Лидия – его сотрудница, вот почему у папы все ее знают. В филиале тоже, наверное, есть испытательная база, Лидия работала на ней и направила на себя лучик. Потом Лидия заболела. Случилось это скорее всего потому, что лучик у них там в филиале получился какой-то не очень хороший. Не такой хороший, как тут у папы. Вот почему папу вызвали в Петропавловск на помощь, а Лидия приехала лечиться хорошим папиным лучом.

Наконец-то все уразумев, я радостно обмакнул кусочек сахару в чай – у бабушки Сафроновой пили чай вприкуску… И подумал, что о любви папы и Лидии – это, безусловно, тети Нинины враки. Просто один человек лечит другого больного человека…

Но тут в окошко стукнули, и в его проеме проявилась тень.

– Ты, значит, у Лизки, Валет? – произнесла тень задорным голосом Динки из сорокового подъезда. – А что моя мама про тебя ска-за-а-ла!.. Я такое теперь знаю про твоего папку. Про твоего папку и про Лизкину мамку… Эх вы!..

* * *

Было совсем темно, и другаямама могла уже начать волноваться, а я считал, что волнений у нее достаточно и так из-за этой папиной тайной базы. Поэтому я пустился бегом.

Возле низенькой ограды, поставив на нее туфлю, спиной к прохожим стояла Ника. Мне было совсем не до нее, хотелось проскочить мимо, но вдруг из-за ее ноги выкатился лохматый шар и запищал-заскулил тонюсеньким голоском. Ника обернулась:

– Это ты, Валет? Не бойся, он не кусит. Кузя, ко мне!

Но Кузя и не думал слушаться. Он подпрыгивал, толкался мне в ноги, облизывал мои руки шершавым язычком. Лаять он, наверное, еще не умел.

– Сколько ему? – спросил я.

– Четыре месяца.

– Твой?

– А чей же? – И она взяла щенка на руки. – Ах ты хороший песик, мой единственный дружок!

Ника терлась щекой, носом и лбом о мохнатую мордочку. Но и в темноте было видно, что лицо у нее грустное.

– Ника! – спросил вдруг я. – Что бы ты сделала, если б узнала, что твой папа влюблялся много раз?

Она быстро спустила Кузю на траву.

– Много раз?.. Ну… не знаю… А сколько?

– Два.

– Всего два раза, да?.. То есть один раз – в твою маму, а другой раз в…

– Ага. В кого-то другого…

– А когда в кого-то другого? Теперь или давно?

– Ну, например, давно.

Ника вздохнула:

– Тогда… Тогда я думала бы о той женщине, с которой он расстался. И мне было бы за нее грустно.

Она снова взяла Кузю, и он уткнулся ей в шею.

И тут мимо нас с обычным своим холщовым мешочком в руке прошествовал, помахивая джинсовым клешем, Коля-студент. Он кивнул нам чуть-чуть. А Ника уткнулась носом в Кузю и зарылась лицом в его шерсть.

* * *

– Мамуль! Ты когда с папой познакомилась, то уже в больнице работала?

– Да.

– А папа… он уже был немолодой?

– Ну, как тебе сказать? Двадцать восемь лет и два месяца.

– А вы в каком году поженились?

– Ты разве не знаешь? Ровно за два года до твоего рождения.

– Мам, я еще хотел спросить… Вы с ним, когда я уже был… вы не разводились?.. Ну, на время?

– Насколько мне известно, нет, – она пожала плечами, и по тому, как она спокойно это сделала, стало ясно, что сказки насчет наших моторинских семейных неурядиц просто зеленая мура.

Все это время мама заплетала себе на ночь косичку. Но тут она на меня глянула, будто собиралась спросить: "А что это ты вдруг заинтересовался?" Моя настоящая мама так бы обязательно и спросила, и пришлось бы отговариваться: мол, просто так, а она бы настаивала: "Нет, уж ты скажи!" Но другая мама только слегка вздохнула. И от этого вздоха захотелось броситься к ней и рассказать все-все… Если бы можно было хоть иногда навещать эту маму, когда я наконец возвращусь к своей…

– Мамуль! А тетя Нина не такая уж добрая, правда?

Я сказал это, чтобы хоть намекнуть ей, кто наш настоящий враг. Надо же ей знать это, когда она останется здесь без меня… Но поняла ли мама намек, я заметить не успел, потому что раздался длинный звонок и принесли телеграмму: "Все хорошо буду десятого целую люблю Антон папа".

– Ура! – заорал я.

Десятое августа – это было послезавтра.

* * *

«Завтра, наконец-то завтра я буду уже у себя дома! Я прищурюсь от голубоватого лучика, а когда глаза откроются, это будет уже мой мир, мои крыши, мой воздух!» – Я представлял себе, как станет смеяться своим серебристым смехом моя настоящая веселая мама. Папа будет приходить домой только вовремя. И даже если он и там (у нас!) работает на базе, то все равно мой папа наверняка придумал что-нибудь такое, чтобы мама не волновалась… А как, раскрыв в изумлении рот, будет слушать о моих приключениях мой настоящий Герка!..

А может быть, все наши все-таки отправились в Дагестан? Тогда, наверное, я окажусь в Дагестане… В самом деле, мой двойник переместится сюда, а я – на его место в Дагестан, в сине-розовые горы, где падает вниз река Сулак…

– Валь, а Валь! Ты не спишь?

– Сплю! – ответил я.

* * *

Я снова ехал через весь город на трамвае к Лидии в больницу. Но Нины Александровны и заместителя папиного директора тут на сей раз не было. Путешествие проходило в гораздо более приятном обществе: Лиза, Нильс и его Эдик.

Они глядели в окно. А я размышлял о разных разностях. И еще вспоминал сон, что приснился мне утром, когда мама ушла к своим больным.

Снилась мне Катерина – настоящая, не другая. Катерина шла по чему-то туманному, серебристому и улыбалась своей тихой полуулыбкой.

Вдруг из тучи выскочило что-то косматое, большое, завертелось волчком, завыло и из него, загораживая Катерине дорогу, возник Коля-студент в джинсах и с большим гибким хвостом. Коля размахивал хвостом, и тянулся к Катерине, и хрипел: "Птичка-синичка, погодь да погодь!" Но Катерина, не переставая улыбаться, смела его с пути чуть заметным движением ресниц. Коля покатился по мостовой; он катился и катился, свертываясь в странный клубок. А Катерина протянула руки, и ей на шею, смеясь и рыдая, теряя на бегу длинный красный халат, бросилась наша настоящая Ника. Сестры обнялись, а Коля все катился вдаль грязно-бурым клубком…

Наш трамвай дотащился до больницы. Пока вылезали из вагона, пока переходили на другую сторону улицы, Лиза болтала, вертелась и принималась хохотать, да так, что вокруг оборачивались и думали: "Хохочет или плачет?" Но в больничном саду она разом примолкла, вытянулась, будто вдруг выросла, и заспешила подпрыгивающими шажками. Я придерживал ее за ладошку:

– Постой. Спросим, где тут второй корпус…

Но Лиза рванулась вправо, потом влево, завернула в аллейку и замерла: впереди, почти спиной к нам, сидела на садовой скамье похожая на карандаш и, кажется, еще похудевшая Лидия. Она поддерживала рукой ворот больничного халата, на коленях у нее лежала раскрытая книга, а смотрела она прямо перед собой, будто окаменела. Нас она не видела.

Я подтолкнул Лизу: иди, мол, иди! Идти к матери она должна была одна, а мы – ждать ее у ворот, это все было между нами уже оговорено.

Лиза сперва резко дернула плечом: мол, не тронь меня, когда захочу, тогда и пойду! Потом она рванулась к матери. Обернулась на бегу.

И с криком "мама!" бросилась к Лидии на шею. – Почти как Ника в моем сне.

– Уйдем! – потянул меня Нильс.

Он был малыш деликатный.

* * *

Шествие возглавлял кот. Он все еще тренировался на ходьбу в поводке, но вместо ленты на нем была уже настоящая ременная петля, и это увеличивало обоюдную ответственность. Кот прыгал по газонам, проскальзывал под оградой, непринужденно проходил сквозь колючий шиповник, а после оборачивался и презрительно ждал, пока все это проделаем и мы со своими неуклюжими, за все цепляющимися телами.

– А лучом ее лечить больше не будут! – объявил вдруг Нильс безо всякой подготовки.

Он говорил, конечно, о Лидии и чуть повел своей патлатой головой в ту сторону, где она должна была сейчас находиться. Я тоже только что думал о Лидии. Думал, что вот наконец приезжает папа, он возьмет Лизину мать к себе на базу…

– Это почему же? – естественно, поинтересовался я.

А сам даже приостановился от удивления. Но Нильс, уже приученный к ходьбе в поводке, проскочил на три шага дальше к дереву, о которое Эдик вздумал как раз поточить свои кошачьи когти.

– Так почему? А? Откуда ты взял? – спрашивал я, едва их догоняя.

– Потому что уже вылечили. Ну, вылечили, насколько вообще можно. Мне тетя Инга сказала.

– Тетя Инга? Тебе?

В моем вопросе звучало недоверие. То есть я знал, что Нильс вовсе не врун. Но чтобы железная тетя Инга, из которой даже я не смог вытянуть ни словечка…

Нильс понял меня и насупился:

– Тетя Инга, между прочим, ко мне в гости приходила…

– Ну, уж так прямо и к тебе?

Она приходила, наверное, к Нильсовой маме за ключом от колясочной (там все хранят велосипеды) или, может быть, соли одолжить.

– Ко мне! – настаивал Нильс. – Перенимать опыт, как воспитывать котов и щенков. Они себе взяли щеночка Кузю. А этот Кузя такой невыученный…

Образцово выученный Эдик драл кору дерева мощными когтями. Но тут он оглянулся на меня с самодовольной мордой. Я дернул Нильса за рукав:

– Ну и что она тебе сказала?

– Про Эдика?

– Тьфу ты! Про Лизину мать.

– А-а-а… Она сказала, что ее мама теперь вообще-то в порядке, только у нее почему-то тоска.

– Чего?

Нильс придвинулся ближе и взглянул на меня снизу:

– Вообще-то про это тетя Инга сказала не мне. Я как раз к их щенку Кузе Эдика приводил, а она стояла у телефона… Тетя Инга сама нас с Эдиком пригласила, чтобы Кузя брал пример, понимаешь? А когда я вошел, она и говорит в телефон: "Все бы пошло на лад, если бы не эта ее неистребимая тоска".

Нильс вдруг опустился на корточки и, забыв про поводок, принялся вытягивать из земли огромный пучок травы. Смотреть на это было странно: ну зачем этот пучок ему нужен? Трава не поддавалась, а он тянул обеими руками. Ни на меня, ни на пораженного Эдика он не смотрел. Но произнес:

– Как думаешь, это у всех от луча будет тоска? Если, например, лечить лучом кого-нибудь другого?..

Он имел в виду, конечно, свою маму, Я тоже о ней не позабыл, я собирался непременно говорить с другимпапой перед тем, как он станет возвращать меня в мое измерение… Но возможно, этот малыш опять прав: лучше, если бы его маму вылечили бы как-то иначе – без этого небезопасного лучика…

Я и Лидия – мы были пока, наверное, единственные люди, которые переходили из измерения в измерение. И то, что происходит с Лидией, мог по-настоящему понять только я. А я вдруг подумал, что, может быть, в этом другомизмерении Лидия тоскует по тому, а в том она хочет обратно в это…

* * *

Я вписывал в «Записки Вали Моторина» самую последнюю страницу:

"Полночь, двенадцать часов. Значит, папа приедет уже сегодня. Сегодня я проведу в комнате другого Вали последнюю ночь. А мне еще надо написать ему письмо-наказ. Папа отправит меня, а взамен получит собственного сына. Что он сможет это сделать, я узнал вчера точно от самой Лидии… Конечно, Лидия – взрослая и надо бы называть ее по отчеству, но ведь мы с ней все равно что родственники – дети голубоватого луча! Этот луч в одно короткое мгновение разлагает человека на крошечные элементы и создает его в другом измерении почти что снова…"

Тут я почесал затылок и отодвинул «Записки», потому что не знал точно, как луч все это осуществляет. С Лидией мы говорили не об этом.

Мы встретились с ней, как родные и как люди, у которых есть общая тайна. А разговаривали так, чтобы понимали только мы и чтоб никто, если даже случайно подслушает, не смог ничего заподозрить… Как она догадалась, что я тоже побывал под лучом? Этого я не понял. Может быть, она бывала здесь прежде и видела другого Валю? Возможно, она переходила из мира в мир не один раз, а много.

Лидия оставила Лизу на скамейке и подошла ко мне:

– Валентин Антонович! Здравствуй! Спасибо за дочку.

– Не за что, – брякнул я.

Я еще не знал, к чему этот разговор, а она знала.

– Я представляла тебя совсем-совсем другим.

Слово «другим» она сказала по складам и поглядела на меня испытующе: понимаю ли я, что это значит? Я быстро кивнул:

– А я и есть как раз другой…

– Ты другойили все вокруг другие?

– Я другойдля тех, кто вокруг, а те, что вокруг, другиедля меня.

Теперь она смотрела сочувственно:

– Со мной так бывало несколько раз. Живу-живу, потом присмотрюсь, а вокруг все совсем другие…

– А вам хотелось обратно к тем?

– Еще и как!

– И вы возвращались!

В глазах Лидии появилась грусть, и она медленно помотала своей черной головой.

– А я знаю, что возвращусь, – объявил я, но увидел безнадежность в ее глазах и спросил быстро: – Разве это невозможно?

– Это очень-очень трудно, – она помолчала. – И этого, наверное, не надо. Надо просто сказать себе, что настал новый жизненный этап…

Она ежилась, хотя день был жаркий. Худые пальцы, перебирая халат у ворота, мелко дрожали. Видимо, этот "новый жизненный этап" дался ей нелегко.

– Но ведь так же нельзя! Ведь там остались дорогие люди!

Я почти кричал, а она смотрела на меня влажными, черными, совершенно Лизиными глазами и мотала головой… Просто странно, какие у нее были Лизины глаза. Может быть, из-за этого я решился спросить прямо:

– Вы хотите сказать, что папа мне не поможет?.. Папа приедет завтра. Я жду его и надеюсь… Он не сможет или не захочет?..

И тут она улыбнулась облегченной улыбкой:

– Папа? Ну, папа – это совсем иное дело. Папа захочет, сможет и, конечно, поможет. Я очень верю в твоего папу.

* * *

Солнце лежит на полу большими желтыми квадратами. Яркая змейка метнулась по стене – туда-сюда и опять туда.

– Иду! – кричу я, распахивая окно. – Мячик брать?

Внизу, щурясь от солнца и нацеливая на меня ослепительное карманное зеркальце, топчется мой Герка.

– Ага, брать, – кивает он. – И еще – транзистор.

– Как? А маг?

Я спрашиваю удивленно; зачем транзистор, когда моему Герке только-только купили переносной магнитофон? Разве Герка не берет его?.. Но Герка похлопывает в ответ по кожаному футляру – маг спрятался, оказывается, за Теркиной ногой… Значит, берем и транзистор и маг? Отлично!

– Идет! – кричу и сгребаю с тумбочки свои кассеты.

В дверях в пестром платье с васильками улыбается мне моя мама:

– Валёк! Вы с Герой тоже за город? А мы с папой – к тете Нине на дачу. Там будут все наши: тетя Инга, дядя Олег, Лидия Федотовна… Как там будет весело!

Да, верно, сегодня воскресенье, и нашатетя Нина приглашала всех к себе на дачу в Петергоф… Внутри у меня легко-легко: не надо ни враждовать, ни что-то скрывать… А моя мама смеется. Она смеется глазами, и нежными складочками у губ, и самими губами, и мягким подбородком. Она смеется, смеется, смеется, будто звонит маленький колокольчик…

– Надюша! Надюшка! А где у нас ракетки? – рокочет в прихожей мой папа.

Я сбегаю с лестницы. На каждой лестничной площадке меня настигает сквозь окно Геркин солнечный зайчик. Герка хохочет внизу. Сверху летит смех моих родителей. Мои губы складываются в трубочку и насвистывают-высвистывают что-то веселое, ритмичное, летнее: "Хорошо-хорошо!"

И вдруг рядом раздается то ли писк, то ли плач. Слабенький, он чуть слышен сквозь веселый рокот. Но ноги мои сами собой останавливаются: им уже не хочется бежать. "Эдик? – всплескивается внутри. – Это что, Нильсов Эдик?"

Солнце разом гаснет. Потемневшие лестничные стены будто смыкаются над головой. Внутри растет тревога. А в ушах стоит теперь лишь один тихий плач…

Я поднял голову: в соседней комнате поскрипывает мамина тахта, под настольной лампочкой – ворох записей: мой дневник путешествий. Я заснул прямо за столом другого Вали и нахожусь пока еще в чужом измерении.

* * *

«Привет, Валя! Эту записку сразу порви на мелкие кусочки, а то мало ли что… А теперь о главном. Маме не говорят, где папа пропадает по вечерам из-за тайны базы, но надо срочно что-то придумать, чтоб она из-за этого не волновалась. Нина Александровна подлиза, ябеда, хвастунья и вредная врунья, ее надо разоблачать и разоблачать… А еще, Валя, тут есть отличные малыши: Лиза и Нильс – и красивый кот Эдик. Ты с ними, пожалуйста, дружи, и пусть никто-никто…» – в этом месте авторучка, которой я писал, сделала жирную фиолетовую кляксу, я ойкнул… и услышал вдруг ответный звук, будто на полу кто-то тоже поставил кляксу.

– Эй, кто тут?

Ответа не последовало… Со странным чувством, что такое со мной уже было, я быстро наклонился. В самом деле, у моих тапок на коврике лежал мой двойник – другой Валя Моторин.

– Привет! – шепнул он. – Значит, утречком меняемся?.. А я вот что… тебе тут купили маг? Нет? Как же тогда быть? Мне купили.

Его рыжие глаза были от меня совсем близко. И вообще – это здорово, поговорить перед обменом.

– Послушай, Валь! – я отодвинул свое уже не нужное письмо. – Тебе тут остаются очень важные дела. Во-первых, Нина Александровна и…