Текст книги "Красота в глазах смотрящего (СИ)"

Автор книги: Светлана Строгая

Соавторы: Леся Лимерик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

КАДР 13. ИСКУССТВО ОТНОШЕНИЙ

Все вечное – не более чем прах,

Вот только жизнь не убегает в вечность.

Лишь ворох фотографий на руках

Ее определяют бесконечность.

Десятки лет – не слишком долгий срок,

Чтобы в альбом свободно поместиться,

Но маленький замятый уголок

Всем выдает любимую страницу.

И, сколько пестрых кадров ни смотри,

Где режут глаз наряды и улыбки,

Как ни старайся ценность в них найти,

Весь смысл в одном лишь черно-белом снимке.

Твой идеал теперь в моих чертах,

И красота моя в твоих глазах.

Ноги гудели после четырех экскурсий подряд. Зато это были последние занятия с малышами перед отпуском – впереди две недели отдыха, которые я проведу вместе с Лешей. Если ему удастся взять пару отгулов, то, возможно, мы даже куда-нибудь выберемся. Посидим в кафе, сходим в планетарий, прокатимся на колесе обозрения или устроим пикник на траве… Столько всего хотелось бы сделать вместе!

Дойдя до Итальянского дворика, я присела на одну из скамеек, выставленных квадратом в центре зала, и украдкой растерла ноющие лодыжки. Рядом, ближе к слепку Фрайбергского портала, устроился мой знакомый юноша, сейчас сосредоточенно скользивший грифелем по бумаге. Когда он поднял голову, откидывая со лба завиток непослушных волос, на зарисовке мелькнуло лицо сидящей бок о бок девушки, занятой собственным эскизом. В студентке с двумя тоненькими розовыми косичками у висков я узнала свою вторую любимицу.

– Эм, это тебе, – неумело завязал разговор парень, вырвав из альбома готовый портрет и протянув его запечатленной модели. – Извини, что без спроса. Возьмешь?

Оторванная от работы над карандашным наброском, она неуверенно приняла подарок и, взглянув на него, залилась румянцем. В ее облике было столько невинного очарования, что я не могла не понять увлеченность молодого художника.

– Спасибо. – Девушка немного скованно, но искренне улыбнулась. – А можно… я тебя тоже нарисую?

Я залюбовалась развернувшейся передо мной сценкой. В голову пришла мысль, что это может быть началом большой и красивой любви и мне посчастливилось стать невольным свидетелем маленького чуда, первого шага, первой искорки чувств. Отвернувшись, я несколько раз согнула и разогнула ноги в коленях, окончательно стряхивая с них усталость, встала и пошла к выходу, унося в сердце образ юности и надежды.

Спустившись по лестнице, я даже не очень сильно удивилась, заметив в холле знакомую фигуру. Белые кеды, кожаный жилет с кучей молний, сдвинутые на лоб огромные солнечные очки – Никита как ни в чем не бывало стоял посреди музейной толпы, будто здесь ему самое место.

– Какой праздник у нас сегодня? – спросила я вместо приветствия, подойдя к фотографу со спины, и с улыбкой добавила, как только он развернулся: – С чем ты пришел меня поздравить?

– Дина! – Каждый раз, когда он произносит мое имя, на его лице мелькает что-то сродни удивлению. – Сейчас, э-э… дай мне секунду.

Мужчина достал телефон из заднего кармана и что-то быстро набрал.

– Так, посмотрим. День сообщества анонимных алкоголиков мимо, хотя… Нет, все же нет. День разрисованных ладоней уже ближе… О, нашел! – Он опустил руку с телефоном, и его лицо приняло торжественное выражение. – Позволь, поздравить тебя со Всемирным днем мороженого и пригласить продегустировать… Ай, черт!

– Ты в порядке? – побеспокоилась я, когда фотограф расстроенно тряхнул головой.

– Забыл, что мороженое мы уже ели, а повторяться я не люблю. А, плевать! – Никита засунул телефон обратно в карман брюк и решительно посмотрел мне в глаза. – Я пришел просто потому, что хотел тебя увидеть. Даже билет в музей купил, вот. Пойдем погуляем?

Его бесхитростное признание тронуло меня до глубины души. Настолько, что я не сразу нашлась с ответом.

– Хочешь, я…

– Не надо меня уговаривать, я и так соглашусь. – Слова, выуженные откуда-то из маминого арсенала коронных фраз, вылетели сами собой. – Пойдем.

Улыбка Ника, казалось, осветила весь первый этаж.

* * *

– Ты, наверное, часто гуляешь? – спросила я у Никиты, неспешно ступая рядом.

От неторопливого променада тяжести в ногах не чувствовалось, и я легко шла по тротуару, наслаждаясь вечерним видом знакомых улиц. К концу рабочего дня немного похолодало, по небу бежали тучи, но здесь, в самом сердце города, ветер практически не ощущался, и было уютно шагать в ногу, держась за вежливо подставленный локоть. И почему я так мало выхожу на улицу?

– Нет, на самом деле, – ответил Ник, вторя моим мыслям. – Редко куда-то выбираюсь не по делам.

– Мы с Лешей раньше много гуляли, он меня приучил, – поделилась я кусочком своего прошлого. – А в одиночку, получается, не так интересно.

– Выходит, наш муж нашел занятие поважнее?

Я покосилась на идущего рядом мужчину. Тот выглядел расслабленным, и издевки в его интонации не чувствовалось, хоть выбранная формулировка и походила на шпильку.

– Выходит, так, – согласилась я, пытаясь вспомнить, в какой момент новые проекты и премии заменили собой обязательные вечерние вылазки и воскресные походы в кино. – Он вкладывает все силы в работу, а я даже не знаю, как поймать паузу в его делах, чтобы отдать снимки.

Рука, на которую я опиралась, напряглась, заставив меня снова покоситься на Никиту.

– Ты не думай только, что я обесцениваю твой труд, – смущенно пробормотала я. – Просто сама уже не знаю, чего жду от… всего этого. И даже не уверена, чего именно хочу…

Последние слова я произнесла совсем тихо, как будто испугавшись собственных мыслей, и виновато опустила голову. И тут же подняла обратно, ощутив ободряющие похлопывая по руке.

– Ничего я такого не думаю, Дина, – серьезно произнес мужчина. – Только тебе решать, кому показывать свои фотографии. Если ты считаешь его достойным, значит, он их увидит.

Я кивнула, не в силах ответить вслух. Сделала медленный вдох и чуть сжала пальцы, лежащие на мужском локте.

– А гулять полезно! – воодушевленно заявил Ник, переводя тему. – Пленэр люблю, конечно, но это не то.

– Ты только с людьми работаешь или пейзажи тоже снимаешь? – подхватила я, ощущая благодарность за проявленную чуткость.

Никита и чуткость, надо же.

– Пейзажи без людей – это просто трава и деревья. Именно человек оживляет картинку своей эмоцией, как по мне.

– Великие пейзажисты с тобой бы поспорили.

– Ну, не только они, – хмыкнул Ник. – Есть фотографы, обладающие даром видеть эмоции в любом предмете. Например, Каваучи, японка, творит просто невероятное на малой глубине резкости.

– Глубине резкости?

– Это какое расстояние от фотоаппарата будет в фокусе. Когда сзади все красиво размыто, боке называется. Да ты видела такое, на своих фотках точно. – Он замолчал и, дождавшись моего смущенного кивка, продолжил. – Так вот, ей даже люди не нужны, чтобы снимать полнейший космос. Я тебе как-нибудь покажу.

Ник внезапно остановился, повернув голову. Слева от нас возвышался внушительный особняк в стиле классицизма, гордо расправивший крылья-флигели и увенчанный круглым бельведером. Мы оказались прямо у подножия лестницы, по которой то и дело поднимались и спускались люди.

– Хочу кое-что попробовать! – внезапно воодушевился он, доставая из рюкзака фотоаппарат. – Ну-ка иди наверх. Эх, жалко, штатива нет…

Никита выглядел вдохновленным, и мне передалось его настроение. Дойдя до железной оградки, я повернулась и посмотрела на фотографа сверху вниз. Тот показал мне большой палец и сделал несколько кадров.

– Давай ко мне.

Улыбнувшись, я сделала пару шагов по ступеням вниз.

– Теперь замри! – крикнул мужчина.

Послушно остановилась. Ник тоже превратился в изваяние, потом вдруг отмер и взбежал по лестнице.

– Смотри! – Он повернул ко мне цифровой экран фотоаппарата. – Такой эффект получается на длинной выдержке.

На снимке я будто парила на верхней ступеньке, а по бокам от моей фигуры сливались в сплошной поток фигуры других людей.

– Круто, да? – произнес он чуть ли не благоговейно. – Ты как богиня, спускающаяся к смертным… к смертному мне.

– Красиво, – призналась и, заметив, как Ник довольно осклабился, добавила ложку дегтя: – А ничего, что мое лицо тоже немного размыто?

– Ты еще про заваленный горизонт вспомни! – проворчал Никита, насупившись. – Смазанная фотография может быть хорошей, если в ней сохранена правда пережитого опыта. Я увидел тебя вот так, и никто не посмеет сказать, что я не прав. Удачность снимка не равна четкости и технической безупречности!

– Хм, – протянула я, отчего Ник еще больше нахмурился. – Раз техника не первостепенна, можно мне тоже попробовать?

– Попробовать? – На лице фотографа отобразилась растерянность, которая тут же сменилась неприкрытым энтузиазмом. – Конечно!

Я осторожно приняла у него из рук фотоаппарат, заметив, как ярко сверкнули сияющие азартом глаза. Даже сгустившиеся на небе тучи не могли скрыть их блеска.

– В сумерках снимать труднее, но и результат может выйти интереснее, – инструктировал меня Ник, тыкая пальцем в настройки. – ISO ставим повыше, но не слишком, чтобы не было зернистости. Ага… А теперь самое сложное.

Он встал за моей спиной и, практически обхватив руками, тоже взялся за фотоаппарат, продолжая пояснения:

– Нам нужна длинная выдержка, а за это время рука может дрогнуть. И раз мы без штатива, то держим фотоаппарат крепче и поближе к телу. Что бы ты хотела запечатлеть?

Я отбросила мысли о том, как мы выглядим со стороны и сосредоточилась на съемке. Перспектива с видом на мост показалась заманчивой, и я указала в ту сторону. Никита повернулся вместе со мной, прикрывая мою спину от ветра и создавая ощущение защищенности.

– Отличный выбор, – похвалил он, щекотнув шею теплым дыханием. – Если пустить в кадр дорогу, то можно сделать волшебство. Нажимай.

Я слегка опустила объектив и щелкнула затвором. Через пару секунд на экранчике появился результат: фары проезжающих машин слились в слегка неровный поток света. Стало понятно, о чем говорил Ник: действительно, волшебство.

– Одна из ценностей фотографии в том, что ты можешь остановить время, причем столько времени, сколько тебе нужно. – Его голос звучал над правым ухом, пробираясь куда-то под кожу. – При желании можно в одном кадре поймать полный оборот звезд на ночном небе.

Я представила себе поле под бескрайним небосводом, штатив в высокой траве, фотографа, терпеливо и задумчиво сидящего на своем пледе в ожидании рассвета. И себя рядом с ним. Сердце замерло на миг от восторга. Интересно, поймал бы он их для меня? Все эти звезды?

– Пойдем еще что-нибудь сфотографируем? – попросила я, поспешно отогнав картинку, которой не было места в моей жизни.

И мы пошли. Мимо длинного здания с колоннами и сводчатыми окнами, по площади с похожими на мыльные пузыри стеклянными холмиками и в сад, примыкающий к краснокирпичной стене старой крепости. Иногда останавливались, надеясь увековечить то взвесь воды над фонтаном, то всполохи вечного огня, или пытаясь выхватить из толпы самое интересное лицо. Срывавшаяся с неба мелкая морось и редкие крупные капли нас мало волновали: свернув на ярко освещенную широкую улицу, мы медленно брели вверх по ней, болтая обо всем и ни о чем.

– Так вот, решил он сделать перерыв, гасит лампу, моделька накидывает халатик, садятся за стол чайку попить, как вдруг… – Ник сделал драматическую паузу, нагнетая атмосферу. – Как вдруг в замке начинает поворачиваться ключ!

– И он такой: «Это жена, раздевайся скорее!» – продолжила я, посмеиваясь.

– Эй, а ты откуда знаешь? – возмутился Никита, останавливаясь и озадаченно глядя на меня.

– Да это известный анекдот про художника и натурщицу. Когда я училась в институте, его только ленивый не рассказал, – призналась я, смахивая с лица очередную каплю. – Сдается мне, фотографы его позаимствовали.

– Ну знаешь ли! – хохотнул Никита, глянув на окончательно почерневшее небо, которое где-то вдалеке прорезал яркий зигзаг. – Обвинять в плагиате…

Над головой громыхнуло, оборвав мужчину на полуслове, и я неосознанно схватилась за его руку.

– Бежим! – внезапно крикнул он, срываясь с места.

Ливень обрушился внезапно, застигнув нас посреди тротуара. От нахлынувших ощущений, контраста крепко держащей меня горячей ладони и холодной воды за шиворотом, от вихря проносящихся мимо сияющих витрин и наползающей сверху тьмы, от полноты жизни в одном моменте – от всего этого охвативший меня восторг вырвался на волю радостным смехом. Мы бежали, казалось, целую вечность, хотя на самом деле всего метров двадцать, пока не влетели под козырек ближайшей троллейбусной остановки, запыхавшиеся и мокрые. Хохоча, Ник повернулся ко мне, отпустив руку. И тут же обнял и прижал к себе, дав почувствовать, как гулко бьется его сердце.

– Холодно? – спросил он, заглядывая мне в лицо. – Замерзла?

Я качнула головой, улыбаясь в ответ.

В его глазах плескался огонь. И когда он склонился и прижался губами к моим губам, я поддалась, ощущая, как внутри меня вспыхивает и оседает пеплом невидимый кокон, позволяя раскрыться чему-то новому, неведомому, но, без сомнения, самому прекрасному, что может быть в женщине. Никита касался меня нежно, но уверенно, и я первая шевельнула губами. Он тут же подхватил мое движение и, будто в танце, повел за собой. Наши дыхания смешались, заставив вцепиться в полы его куртки, чтобы устоять на ногах: голова закружилась как от того коньяка, с пьяным запахом и обжигающим вкусом. Ник прижал меня к себе еще крепче, и это слегка отрезвило. Что я делаю? Как могла забыть, что практически замужем за другим?

Я отпрянула от горячих губ и оттолкнула мужчину, глядя на него расширенными от ужаса глазами.

– Дина, погоди… – начал он, подавшись в мою сторону.

– Нет, – шепнула я, выставив перед собой ладони и делая шаг назад. – Прости, пожалуйста, это я виновата, я не должна была…

– Дина, постой, – попросил он тихо, будто боясь спугнуть меня громким голосом. – Не уходи, прошу.

Но я продолжала пятиться и, когда он, не выдержав, сделал шаг ко мне, развернулась и побежала. Прямо под струи дождя, больно хлеставшие по щекам, словно наказывая за предательство.

А где-то позади разносилось мое имя, утонувшее в новом громовом раскате.

КАДР 14. ИСКУССТВО ВЫБОРА

И красота моя в твоих глазах —

Достойная причина для свиданья,

И поцелуй горячий на губах —

Нежданно-долгожданное признанье.

Тепло живое предпочту огню

Из дамского любовного романа.

Мне бы поймать упавшую звезду,

Забрать себе ее шальное пламя

И загадать ту позднюю весну,

Которая меня с тобой связала.

А если жизнь есть сон, то пусть засну

В твоих объятьях под девятым валом.

В том мире, что создали я и ты,

Искусство – вечный кладезь красоты.

– Динусь, ты чего так рано? – Несмотря на единолично уполовиненную бутылку коньяка, Варя первой из всего коллектива заприметила мои сборы. – Может, еще посидишь?

– Простите, но мы с мужем договорились провести вечер вместе, – смущенно оправдалась я, вставая из-за стола, накрытого Инной Львовной как прощальный жест перед ее отъездом в Германию. – Мне правда надо…

– Ничего-ничего, Диночка, семья прежде всего, – поддержала меня Рената Геннадьевна.

– Верно, – закивала виновница сегодняшнего сабантуя, взбивая рукой кудряшки с ниточками седины. – Я вот тоже сначала все за работу держалась, а сейчас так рада, что к дочке еду! Теперь понимаю: нечего было тянуть. А то видимся раз в год по обещанию, а у меня там, между прочим, внук на подходе.

– Очень рада за вас, – искренне сказала я счастливой женщине, – хоть мы и будем скучать.

– Ох, ну что вы, новые обязанности скучать точно не дадут! – со смехом отозвалась Инна Львовна. – Зато я спокойна, что передаю работу в надежные руки.

– Уж кто-кто, а Диночка с ней справится, – подтвердила Рената Геннадьевна.

– За это даже переживать не стоит, – тут же высказалась и Варя, закусив очередную стопочку тарталеткой с салатом. – Наша тихоня, может, и выглядит цветочком, а за срывы конференций и публикаций головы всем поотрывает. Та еще венерина мухоловка.

– Наглый поклеп, – гордо опровергла я нелестную характеристику. – Никакая я не мухоловка, а красивая бабочка. Правда, Руфик?

– Ну, кхм… так-то оно конечно… – Великан-археолог с опаской покосился на хрупкого музейного хранителя и добавил с виноватой улыбкой: – Мы это… просто шутим, не обижайся.

– И не думала. – Я улыбнулась другу в ответ, заметив, как осторожно он приобнял разрумянившуюся Варвару, положившую голову на его огромное плечо. – Вы извините, мне пора. Рената Геннадьевна, завтра нужна помощь с выставкой Жанны Волинской?

– Угомонись, дочка, сами все сделаем, – отмахнулась моя наставница. – У тебя вообще сейчас отпуск, вот и потрать его на себя. Да не вздумай работать, ясно? Справишься?

Старушка притворно нахмурила брови под смех и подшучивания других музейных сотрудников. На душе стало тепло, как от зажженной свечки, уютно потрескивающей фитильком в самом сердце.

– Хорошо, я постараюсь.

Забрав сумку и со всеми попрощавшись, я покинула комнату и, сделав пару шагов, остановилась. Сегодня. Сегодня все получится. Стоит поспешить домой, поздравить Лешу с его повышением, обрадовать своими успехами в музее, а затем… Наконец поговорить о том, чего я так долго ждала, пока пыталась поймать идеальный момент для нашего вечера и для моего признания. Даже не верится, что все-таки дождалась!

За своими мечтаньями совсем не заметила, как свернула в один из залов – тот самый, в котором Ник учился отличать Моне от Мане. И зачем я вдруг решила сделать ненужный крюк? А впрочем, пусть этот визит станет маленьким прощанием с прошлым: с весной, переходящей в лето; кофе, выпитым на брудершафт; странными, но такими уютными прогулками; разговорами под закатным небом и поцелуем под дождем. Воспоминание о последней встрече обожгло губы и невольно притянуло взгляд к полотну Климта, перед которым замерла неизменная поклонница австрийского художника. Полноватая дама завороженно смотрела на влюбленную пару, увековеченную на краю обрыва, и тихо плакала, время от времени промакивая платком уголки глаз.

– Вам плохо? – обеспокоенно спросила я, увидев, как посетительница сжала на груди свою синюю блузку. – Может, стоит вызвать врача?

– Нет… нет, все в порядке, спасибо, – отозвалась женщина, спешно вытерев платочком хлюпающий нос. – Просто вспомнилось…

Я внимательно посмотрела на немолодое уже лицо с застывшей на нем вымученной улыбкой и чуть нахмурилась. Из музеев Флоренции каждый месяц приходят новости о людях с синдромом Стендаля. По свидетельству зарубежных коллег, эстетические переживания посетителей порой перерастают в нервные приступы со слезами, головокружением, частым сердцебиением, а в редких случаях даже эпилептическим припадком или инфарктом. Могла ли картина настолько поразить эту даму, чтобы она испытала подобное душевное напряжение? Вполне, она выглядит очень впечатлительной.

– Когда я была в Вене… давно, почти тридцать лет прошло, – вдруг заговорила женщина, немного успокоившись и вновь взглянув на знаменитый «Поцелуй», – то познакомилась там с удивительным мужчиной. Он был старше меня, совсем не говорил по-русски, а я плохо знала немецкий, но каким-то образом мы понимали друг друга даже без слов. С вами когда-нибудь такое случалось?

Она даже не повернула головы, по-прежнему жадно рассматривая холст, будто хотела в нем раствориться, сделать шаг – и перейти в сверкающий золотом мир. Я проследила за взглядом собеседницы в тщетной попытке вычислить магическую точку, не отпускавшую ее внимания, но вскоре отвела глаза и ответила немного невпопад:

– Кажется, я понимаю, о чем вы.

– Мы были вместе чудесные девять дней, – продолжила дама, вряд ли услышав мою реплику за завесью личных воспоминаний. – Поднимались на смотровую площадку собора Святого Стефана, слушали «Травиату» в Государственной опере и гуляли по Бельведеру. Отчетливо помню, как Мартен подвел меня к этой картине и начал рассказывать ее историю. Что-то про графа, заказавшего портрет невесты, и художника, влюбившегося в девушку с медальона. Я могла разобрать только отдельные слова и все смотрела, смотрела на его губы – такие красивые, четко очерченные, идеальной формы. Смотрела и думала лишь о том, как мне хочется их поцеловать.

– Но вы не решились, – прошептала я с неподдельным сочувствием.

– Нет, не смогла… – призналась несчастная, торопливо смахнув слезы своей горечи. – И сейчас жалею об этом больше всего на свете. Молодая была, глупая, испугалась разницы в возрасте, менталитете, мировоззрении. Теперь язык выучен в совершенстве, расстояния перестали пугать, а годы дошли до той границы, когда и десяток не играет особой роли. Но ничего уже не исправить, всему свое время.

Женщина прижала платок ко рту и беззвучно всхлипнула. Раз, другой… Ее полные, покатые плечи мелко затряслись, и я безотчетно коснулась их, желая хоть как-то утешить, остановить эту болезненную дрожь, рвущуюся из прошлого.

– Позвольте сделать вам подарок, – сказала я и протянула выуженный из сумочки янтарь. – Если его поднести к лампе – вот так, повыше, – то свет становится золотистым, совсем как у Климта. Красиво, правда? Иногда даже кажется, что бабочка внутри оживает и пытается улететь. Но знаете, это ведь все иллюзия. Такая же призрачная, как несостоявшийся поцелуй.

Я мягко коснулась женской руки и опустила камушек в послушно раскрывшуюся ладонь.

– Иллюзия…

– Мне кажется, от этого она не становится хуже. По крайней мере, до тех пор, пока не заставляет нас плакать. – Я послала своей случайной собеседнице ободряющую улыбку, на которую она неловко ответила. – Положа руку на сердце, история, рассказанная вашим другом, тоже в некотором роде иллюзия, не более чем легенда. Версия, по которой художник влюбился в портрет девушки, заказанный неким графом, и изобразил себя на месте ее жениха, действительно существует. Но большинство искусствоведов считают, что Климту позировала Эмилия Луиза Фреге – его близкий друг и неизменная муза. Живая, реальная женщина из плоти и крови, понимаете? Но кто знает? Может статься, настоящей моделью послужила Адель Блох-Бауэр, чей муж заказал картину Климту, чтобы любовники поскорее надоели друг другу. Или это все же иллюстрация к мифу об Аполлоне и Дафне? Мы никогда не узнаем правду. Мотылек никогда не вылетит из янтаря. Наше прошлое никогда не изменится. Но они все – и картина, и бабочка, и воспоминания – по-прежнему прекрасны. Так стоит ли расстраиваться из-за того, чего уже не исправить?

– Наверное, вы правы. – Женщина со вздохом сжала в руке мой подарок. – Умом я это понимаю, но каждый раз, когда смотрю на картину… Каждый раз невольно представляю, как повернулась бы жизнь, если б в свое время я была чуточку смелее.

Кивнув, я не стала спрашивать, почему она решила, что скрывшийся за горизонтом лет жизненный поворот непременно привел бы к счастью. Невыбранный путь, припорошенный нашей фантазией, всегда кажется более правильным.

– Не совершайте моей ошибки, – продолжила дама, подняв на меня раскрасневшиеся глаза. – Если у вас есть дорогой человек, дайте ему знать о своих чувствах и надеждах, не скрывайте их, не откладывайте важных слов на потом. Ведь это «потом» может прийти слишком поздно.

– Я знаю. – Мой взгляд, напротив, переместился на холст, где влюбленная пара слилась в объятьях под коконом золотых одежд. – Поэтому мне очень надо домой.

* * *

Я сидела за пустым кухонным столом и бездумно смотрела на часы. Красная секундная стрелка щелкала по кругу от одной цифре к другой, превращая поздний вечер в раннюю ночь. Неожиданно появилось много времени, чтобы сделать макияж, прическу, надеть красивое белье и платье, подобрать правильные слова… Но ничего этого не хотелось. В голове и в сердце царило совершеннейшее оцепенение.

Стало зябко. Я передернула плечами и покосилась на окно: форточка закрыта, на улице беспросветная темень. С усилием заставила себя встать и дойти до крохотного кабинетика. Где-то здесь был убран присланный мамой платок, который я так ни разу и не надела. В кофре на шкафу-пенале его почему-то не оказалось, на полках тоже… На спинке кресла висел мягкий плед, но мне хотелось укутаться именно в шаль, что связана мамой, из ярко-красной пряжи со сверкающими пайетками.

Я выдвинула ящик стола и обнаружила в нем подарок, который в свое время сочла на редкость безвкусным и спрятала подальше от глаз. Красивый платок. Теплый. На дне опустевшего ящика мелькнул белый конверт – что это? Накинув на плечи алое кружево, взяла в руки находку и с удивлением опознала в ней свои фотографии. И как я могла забыть, что убрала их именно сюда? Видимо, в бесконечных попытках подгадать день, когда лучше поразить Лешу, сама не заметила, как глянцевые бумажки с моим изображением из простого способа соблазнения превратились в абстракцию, идею, за которой я гналась без оглядки.

Устроившись в кресле, принялась перебирать откровенные снимки, читая в них свою историю. Теперь я видела их по-другому, как вспышки камеры: боль и решимость, отчаяние и надежда, стыд и чувственность… Один портрет за другим – и нигде мне не удалось разглядеть счастья. Интересно почему? Я ведь счастлива, так?

Нет, не так. Все не так…

Рядом пиликнул телефон, и я не задумываясь смахнула сообщение со вспыхнувшего экрана. Глаз выхватил что-то про срочный вызов и новый проект, кажется там даже была строчка с извинениями, но вчитываться я не стала. Вместо этого взяла телефон и, покопавшись в контактах, нажала на кнопку вызова.

– ДИНКА, ЗАЧЕМ ТРЕЗВОНИШЬ ПО НОЧАМ?! – прогрохотали динамики после пары гудков.

– Привет, мам, – произнесла сдавленным голосом и невольно улыбнулась: есть люди, которые никогда не меняются. – Просто хотела сказать тебе спасибо за шаль. И узнать, как дома дела. Все здоровы?

Молчание разлилось по моей каморке и сжало сердце тугим комком.

– Шо случилось, доченька? Нежто хахаль твой обидел?

– Леша не хахаль, он… парень очень ценный, – отозвалась я фразочкой, понятной только своим. – Мам, скажи, ты счастлива?

– А куда деваться?

– Не жалеешь, что замуж за папу вышла?

– Шо ж я, не человек? – отозвалась она в привычной манере. – Жалко его, конечно.

– Мам, я серьезно.

– Ой, Динка, не делай мне нервы, их и так есть кому портить! – взорвалась родительница, не выдержав моего странного допроса. – Шо за странные разговоры? Ты подшофе?

– Нет, я… очень соскучилась, – выдавила признание и неожиданно для самой себя шмыгнула носом. – Можно мне приехать? Домой.

– Отчего ж нельзя? Разве мы с тобою поссорились? – откликнулась мама и, кажется, тоже украдкой высморкалась.

– Только я одна, без Леши.

– Оно и правильно, зять – инородное тело в доме. Сдался он нам!

– Спасибо, мам, – сказала я от души, чувствуя, как по щекам скатываются слезы. – Извини, что так неожиданно. Ты иди лучше покушай, да и я проголодалась…

Попрощавшись, сбросила вызов и, вытерев глаза, оглядела комнатку. Потом встала, вытащила из угла огромный чемодан, с которым в свое время приехала в эту квартиру. Аккуратно сложила вниз книги и памятные вещички. Их оказалось не так уж и много: старинные настольные часы на гнутых ножках, коллекция камушков от Руфика да картонная коробочка из-под шоколадки с морским пейзажем. Умку убрала в боковое отделение, как раз по размеру подходящее для ноутбука, туда же поместилась папка с документами. Молча прошлась по квартире, то тут, то там выхватывая свои пожитки. Одежда и обувь заняли большую часть багажа. Косметичка с непочатым флакончиком духов, парой тюбиков крема, расческой и зубной щеткой на их фоне совсем потерялась.

Окинула взглядом кухню: я ухожу, а здесь все по-прежнему, как будто меня и не было. Почувствовав горечь вперемешку со злостью, вынула из конверта первую попавшуюся фотографию и написала на обороте несколько строк. Все они были сказаны не раз, но, видимо, недостаточно убедительно. Что ж, этот будет последним – на карточке, где грустная девушка в грязных ботинках спрятала лицо, не желая никому показывать свои слезы. Если Леша захочет сделать так, чтобы она больше не плакала, то ему придется приложить усилия.

Семь лет моей жизни поместились в один чемодан. Очень большой, но все же. Только шубка не влезла – она была легкой, из красивого лоснящегося меха и, наверное, дорогой. Первый Лешин подарок, после того как он сменил работу. Я всегда ее берегла и надевала только по праздникам, в остальные дни предпочитая более теплый пуховик. Но сейчас, подумав, набросила ее на плечи, словно королевскую мантию, и вышла из дома.

Колесики чемодана стучали по асфальту, нарушая тишину ночной улицы. И мне совсем не было дела до того, что подумают случайные прохожие, увидев в середине июня странную женщину, облаченную в меха и везущую за собой громыхающую поклажу. Я уверенно шла вперед, обернувшись лишь единожды: когда сломанный фонарь за моей спиной вдруг загорелся ровным, спокойным светом.