Текст книги "Красота в глазах смотрящего (СИ)"

Автор книги: Светлана Строгая

Соавторы: Леся Лимерик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Когда я все же нашла подходящие снимки и отправила их данные Варе, дышать носом у меня уже не выходило. Организм, ослабленный разыгравшимся в последние дни поллинозом, взбрыкнул и напомнил о давней, заработанной еще в начале музейной практики непереносимости пыли. Увы, полтора года в должности хранителя наградили меня не только бесценным опытом, но и аллергическим ринитом, спровоцированным различными грибками, бактериями, пылевыми клещами и отравой от крыс, то и дело норовящих закусить ценностями мировой культуры. И, как бы мне ни нравился незаметный труд хранителя, от которого зависела сохранность шедевров великих мастеров, их прием, маркировка, систематизация и даже транспортировка, состояние здоровья вынудило перейти к экспозиционерам, под теплое крыло Ренаты Геннадьевны. Она многому меня научила, в том числе созданию экспликаций, за которые я сейчас и засела, стараясь не обращать внимания на собственное разбитое состояние. Надеюсь, копировально-печатный центр войдет в положение и оформит информационную табличку уже сегодня…

– Да-а, Динка, в хранилище тебе путь заказан, – протянула Варя, вернувшаяся со стопкой архивных коробок в руках. – Глазки красные, нос опухший! Красотка!

– У беня птосто насбок, – виновато прогундосила я, отсмаркиваясь в бумажную салфетку и возвращаясь к работе.

– Чего-чего??? – насмешливо переспросила девушка, сложив свою ношу на стол. – Сама поняла, что сказала?

– У беня…

– Так, стоп! – Варвара выставила вперед пятерню, прерывая мою попытку объясниться. – Сначала лекарство!

Затуманенным взглядом я проследила, как коллега сноровисто распечатывает выуженную из-за стеллажа бутыль, отмеряет необходимую дозу и протягивает мне мензурку, наполненную темно-янтарной жидкостью.

– Пей!

Подчиняясь приказному тону, я залпом опрокинула в себя микстуру и надрывно закашлялась, когда адское снадобье обожгло горло.

– Чт… кхе-кхе… это такое? – выдавила я из себя, как только ощущение огня, пожирающего легкие, сменилось на согревающее тепло.

– Лучший коньяк из моих запасов! Руфик презентовал, – с нежностью добавила Варя, предусмотрительно пряча бутылку в свой тайник. – Ну-ка подыши!

Возмущенная происходящим, я гневно раздула ноздри и с удивлением замерла, когда пробитый алкоголем нос не только беспрепятственно втянул в себя воздух, но и распознал насыщенный фруктовый аромат, исходящий от пустой мензурки. И правда помогло, даже голова прочистилась.

– Еще рюмашку? – деловито поинтересовалась Варя, наслаждаясь моим ошарашенным видом.

– Я же на работе!

– И что? Глядишь, экскурсии пойдут веселее.

– У меня сегодня методический, – призналась я, на что трачу день, отведенный для научных исследований. – Ой, изо рта теперь спиртом пахнет, наверное.

– Не спиртом, а отличным бренди, – оскорбилась Варвара за свое чудодейственное средство. – Не ссы, скоро выветрится.

– Точно? Так ведь даже в зал не выйти…

– Скажите пожалуйста! То есть с легким коньячным шлейфом ей не выйти, а с этой похабщиной – нормуль!

– С к-какой похабщиной?

– С этой!

Девушка обвинительно указала перстом на мою щеку и, натолкнувшись на стену абсолютного непонимания, перевела палец на зеркало за моей спиной. Повернув голову, я впервые за сегодняшний суматошный день посмотрела на собственное отражение и искренне ужаснулась.

– Я же так по улице шла… – прошептала одними губами, разглядывая четкий отпечаток на правой стороне лица.

Новенькое издание «Венеры в мехах» сыграло со мной злую шутку, изощренно отомстив за сон на своих страницах. Некачественная типографская краска буквально въелась в кожу и весьма читабельно сложилась в рецепт «чувственных наслаждений» и «пламенной страсти». К счастью, руководство оказалось несколько обрывочным по причине несовпадения форматов моего лица и приобретенной книги, но отдельные слова и даже фразы не оставляли сомнений в том, какую именно литературу я читала нынешней ночью. Щеки невольно заалели, бесстыдно подкрасив цитаты из творения Захер-Мазоха.

– На! – Увидев мое расстройство, Варя все же нацедила еще полмензурки волшебного лекарства от аллергии – видимо, для нервной системы оно было не менее действенным. – Да не парься, это я знаток зеркального кода, шпарю на нем как да Винчи. А другие, если и заметили надпись, то приняли ее за абракадабру.

– Думаешь?

– Зуб даю! – Девушка подтолкнула ладонью донышко импровизированной рюмки, заставив меня опрокинуть предложенное угощение. – Так-с, полечились, а теперь за дело. Пусть эта «Артмуза» в жопу идет, у нас и свои яйца есть!

* * *

Когда я, выжатая словно лимон, покидала музей, работа в зале еще кипела. Рената Геннадьевна со всей ответственностью контролировала развеску, благодаря Всевышнего за то, что в свое время не поддалась на уговоры художника-архитектора и не дала выкрасить стену в яркие цвета, построенные на взаимодействии с предполагаемыми работами. Нейтральный серый фон позволил без проблем поместить на стене монохромные фотографии, лишь слегка отрегулировав освещение: из-за малого количества снимков пришлось следовать европейской традиции, увеличив дистанцию между экспонатами. Но, по мне, такой минимализм смотрелся даже более современно и выигрышно, в чем я не преминула убедить взволнованную женщину.

Любуясь старыми снимками со следами времени, придававшими им особое очарование, я поймала себя на мысли, что тяга к прекрасному существовала во все эпохи. Что тогда, что сейчас люди неуклонно стремились к совершенству, созданному человеческим сознанием и воплощенному руками гениев. Из века в век идеалы сменяли друг друга, но вызванные ими любовь, трепет и страсть никуда не исчезли из глаз тех, кто умеет видеть. Вот фотография сороковых годов, запечатлевшая молодых художниц в Греческом зале, – они похожи на юношу и девушку, которых я постоянно вижу в музее. А здесь изображение из пятидесятых, на котором реставраторы осматривают Афродиту Хвощинского, – в памяти тут же всплыл образ местного ловеласа, сравнивающего каждую свою пассию с древнегреческой богиней. Даже взгляды работников мастерской живописи с соседнего фото почему-то напомнили мне о женщине, что каждый день часами стоит перед одной и той же картиной. Я всматривалась в незнакомые лица, ставшие частью истории, и невольно представляла на их месте своих современников. Каждый из снимков протянулся незримым мостиком от прошлого к настоящему, все в них подчинялось общей идее и радовало глаз.

– Спасибо тебе, дочка, – проникновенно поблагодарила меня Рената Геннадьевна, расчувствовавшись едва ли не до слез. – Без тебя бы я, старая, не справилась!

Добрые слова теплым огоньком согрели сердце, превращая усталость в приятное чувство удовлетворения.

– Ты иди, Диночка, иди, – погнала меня старушка домой. – Приболела, что ль? Вон щечки какие красные! А нам все равно немного осталось. Сейчас от Никитина должны замену привезти – и считай отмучились.

Прощаясь с Ренатой Геннадьевной, велела ей поцеловать от меня Моне и Мане в пушистые мордочки. Напоследок посмотрела на пустующее место среди разноформатных фотографий в центральной части зала: большому прямоугольнику отводилась роль стоппера, на котором застынет взгляд каждого посетителя. Если работу не привезут, это будет катастрофа.

КАДР 5. ИСКУССТВО КРАСНОРЕЧИЯ

Все преходяще в мире, полном мук.

Казавшееся важным испарится,

От прошлого доносится лишь звук

Дождя по полусгнившей черепице.

Ушедших чувств насильно не вернуть,

Забытых грез нам лучше не тревожить —

Я знаю это, выбирая путь,

Который мне спокойствия дороже.

Мир словно разделился пополам,

Вразмах перечеркнув мои сомненья.

Минувшее осталось где-то там.

Там – тишина, покой, оцепененье.

Здесь – Рубикон. Здесь, между берегами,

Все бренно под нетвердыми шагами.

«Это катастрофа! – вопил мой внутренний голос перед огромным цифровым отпечатком, занявшим почетное место в центре внутренней драматургии экспозиции. – Лучше бы не привозили!»

Сглотнув ком в горле, я обвела взглядом зал, в оформление которого было вложено столько сил. Стена, ставшая причиной вчерашних переживаний и бессонной из-за волнения ночи, смотрелась очень гармонично: музейная тема совсем не выбивалась из общего эстетического фона, а напротив, удачно его дополняла. Беда же пришла, откуда ее не ждали.

Прогулявшись мимо совсем старых архивных работ и восхитившись снимками середины прошлого века, я обернулась, чтобы оценить достижения современных художников, и замерла, лишенная дара речи. Посреди красивых модельных лиц с безупречной кожей и томными взглядами я увидела себя, запертую в тонкой белой раме. Гигантский портрет повис перед глазами словно портал в мир самых страшных кошмаров.

– Круто, скажи ведь?

Я в панике отскочила от фотографии и едва не врезалась в подкравшегося сзади мужчину. Когда же подняла глаза от вычурного жилета с бархатными вставками и свисающей из кармана медной цепочкой, буквально задохнулась от возмущения, опознав в непрошеном комментаторе ухмыляющегося Никиту. С чрезвычайно довольным видом он стоял перед собственной работой и ее прообразом, не потрудившись даже снять с лица громоздкие темные очки, выглядевшие в зале музея так же неуместно, как пирсинг в пупке тициановской Данаи.

– Я же говорил, что будет шедевр. А ты не верила!

– Ты? – От негодования я поперхнулась воздухом и не сразу исправила вылетевшую ненароком грубость: – Вы! Да как вы вообще посмели? Вот это! В музей? Меня! Чтобы все?

Запутавшись в собственных обрывистых вопросах и восклицаниях, я прижала руку ко рту и в панике уставилась на знакомый снимок из той серии, которую Никита задумывал как концептуальную. На переднем плане фотографии красовались мои лодыжки в испачканных грязью ботинках, а на лице, почти полностью спрятанном в сложенных лодочкой ладонях, виднелись черные подтеки, похожие на дорожки от слез. И все бы ничего, окажись на мне хоть клочок одежды, но единственным предметом туалета были злосчастные полусапожки. Неосознанно я перевела взгляд с компрометирующего портрета на свои ноги и с облегчением осознала, что стою в удобных балетках, давно ставших для меня привычной сменной обувью на работе. Вот в них и пойду домой – не так уж сегодня и холодно.

– Дин, тебе что, не нравится?

Я яростно помотала головой, ощущая, как обида поднимается во мне горькой волной. За что он так со мной? Я же просто хотела привлечь Лешино внимание, а вовсе не внимание посторонних людей.

– Но я же здесь… – выдавила из себя и, сделав глубокий вдох, с трудом озвучила обличительный факт страшным-престрашным шепотом: – голая!

– Не голая, а обнаженная, – наставительно произнес Ник, совершенно не стесняясь стоявших рядом посетителей и впервые в жизни всколыхнув во мне желание стукнуть собеседника по голове. – Моя лучшая работа, без шуток. Ты, кстати, как о ней узнала-то?

– Сердцем почувствовала, – глухо отозвалась я, парализованная происходящим.

Вокруг нас скапливалось все больше людей. Казалось, каждый из них пялился на меня, без труда распознав личность хрупкой девушки на фотографии, а я так и стояла перед своей копией не в силах сделать шаг в сторону. Ужас, неверие, смущение смешались в невообразимый коктейль, сковавший по рукам и ногам. Все, что я могла, – смотреть на собственное изображение, подмечая даже самые незначительные детали: вот маленькая родинка на левом плече, едва заметный след от белья на бедре, крупинки песка, прилипшие к протекторам ботинок… По отдельности это были мелкие несовершенства, но вместе они складывались в образ, тугим комком пробравшийся в самую душу. Я закусила губу, ощущая, как глаза начинает неприятно пощипывать.

– Да ладно, Дин! Колись, кто о выставке рассказал? Администратор, что ли? Как ее… с ботоксом на волосах которая… и ресницами ламинированными… Блин, забыл!

– Анастасия, – машинально подсказала я имя длинноволосой девушки, где-то на задворках сознания удивившись причудливым названиям процедур в индустрии красоты.

– Точно! – Никита победно щелкнул пальцами, радуясь удачной догадке. – Она, да? Ну давай, признавайся!

Увлеченный выдвинутой версией, подлый фотограф приобнял меня за плечи и притянул к себе, чтобы удобнее было секретничать. Как ни странно, от такого возмутительного вторжения в личное пространство оцепенение спало и я вдруг почувствовала почти непреодолимый порыв содрать с этого самодовольного павлина раздражающие темные очки. Стоит здесь весь такой гордый и уверенный в себе! Конечно, не он же красуется на стене голый! То есть обнаженный!

– Вы не могли использовать мои фотографии без разрешения, – выпалила я вместо ответа, отшатнувшись от мужчины. – А я вам его не давала.

– А? Вообще-то давала. – Ник, словно бы удивленный моей реакцией, приподнял брови. – Все мои клиенты подписывают договор.

И тут я вспомнила, что Анастасия действительно протягивала мне какие-то бумаги на подпись. Но их было так много, а я настолько сильно нервничала перед фотосессией, что едва ли просмотрела половину из подписанных документов. А что если…

Пугающая мысль прошила насквозь, заставив поежиться и приобнять себя за плечи в глупой попытке защититься от растекшегося по телу холода.

– Значит, вы можете вот так выставить все мои фото?

– Только те, что не раскрывают личность модели.

– Но ведь здесь мои ботинки! – воскликнула я и тут же прикусила язык, боясь привлечь лишнее внимание посетителей выставки.

Два молодых человека, почти уткнувшихся носом в соседнюю работу, оказались слишком близко, чтобы продолжать разговор, не предназначенный для ушей посторонних.

– Ммм? – Никита с самой серьезной миной осмотрел фотоулику и перевел взгляд на мои ноги. – Думаешь, тебя кто-то опознает по ботинкам?

– Тссс! – Испугавшись, я зажала ладонью рот слишком болтливого собеседника и вздохнула с облегчением, лишь когда парочка фотолюбителей вдосталь обсудила технику выполнения снимка и перешла в следующий зал. – Ой, извините!

С запозданием почувствовав неловкость от собственной дерзости, я поспешно отстранилась и на всякий случай убрала руки за спину. Глаза невольно уткнулись в пол, прячась от пронизывающего мужского внимания.

– Дина, солнышко, – произнес Ник, на этот раз понизив голос, чтобы не провоцировать мою и без того повышенную нервозность, – поверь, твои ботиночки определенно прелестны, но отнюдь не…

Фотограф покрутил пальцами в воздухе, явно подбирая для моей обуви определение помягче.

– Не эксклюзивны? – подбросила я подходящее слово, стараясь заполнить красноречивую паузу: не сомневаюсь, что сам Никита предпочитает если не индивидуальный пошив, то по меньшей мере вещи из лимитированных коллекций.

– Увы. Даже несмотря на царапину на левом мыске, так что расслабься.

Что? Там еще и царапина?

– Да не в ботинках дело, как вы не понимаете! – Я мотнула головой, стараясь подавить в себе накопившуюся за последние сутки раздраженность. – Человек ведь не из одежды состоит. Есть же узнаваемые черты и линии…

– Правда? – Ник даже на секунду приподнял солнечные очки, чтобы с показным любопытством взглянуть на фотографию, ставшую причиной нашего спора. – Это какие?

– Да вы издеваететсь, что ли?! – окончательно вышла я из себя, сбитая с толку просто чудовищной бестактностью. – Или действительно ничего не видите? Я что, настолько… стандартная?

Ник повернулся ко мне, вновь водрузив на нос свои ужасные очки. Из-за широких темных стекол было совершенно непонятно выражение лица фотографа, и я будто снова оказалась под прицелом его объектива.

– Ты не стандартная. Это они, – вдруг произнес Никита, указав на соседние портреты с красавицами: знойными, роковыми, утонченными, ослепляющими своей безукоризненной внешностью, – все как под копирку. А ты нет.

Слова мужчины, внезапно решившего поделиться своими мыслями, прозвучали слишком спокойно, чтобы заподозрить в них шутку. Вот только эта откровенность болезненно задела какую-то жилу в груди, отчего я отвела глаза, не торопясь с ответом.

– Поверь, Дина, твои черты и линии эксклюзивнее даже черевичек императрицы, – продолжил Ник, а затем окончательно выбил у меня почву из-под ног, прошептав на самое ухо: – Я бы узнал их в любом ракурсе, но сомневаюсь, что здешние ротозеи могут похвастаться тем же.

От откровенного намека, в каких именно ракурсах меня видел он сам, и от горячего дыхания, стекшего по позвоночнику россыпью колючих мурашек, я нервно повела плечом и поплотнее запахнула кардиган, не зная, куда деть руки. Поэтому, когда в следующую секунду в моем кармане в беззвучном звонке задрожал телефон, я схватилась за него как за спасительную соломинку. Лешенька, если это ты, жди сегодня самую пылкую благодарность, на которую я только способна!

– Ты где? – раздался в трубке голос Варвары, предпочитавшей в любом разговоре переходить сразу к сути. – Проверила выставку?

– Да, доброе утро… – произнесла я на автомате, совершенно беспричинно расстроенная тем фактом, что моим освободителем оказался не любимый человек, а музейный хранитель. – Я сейчас в первом зале, у входа в…

– Вижу, – перебила меня девушка и сбросила вызов.

Не успела я осознать, что снова оказалась один на один с щекотливой ситуацией, которую сама и создала, как плеча коснулась чья-то рука, заставившая обернуться и облегченно выдохнуть.

– Поздравляю, выглядит все прилично. – Варя махнула в сторону стены с музейными фотографиями, выуженными из фонда благодаря ее стараниям. – Я только от Палыча, он доволен. Просил тебя, кстати, помочь с какой-то инклюзивной программой, а то Ира приглашенного экскурсовода встретить не успевает.

– Спасибо, мне уже сказали. Познакомься, это Никита… – Я на секунду замялась, но, спешно выцепив глазами этикетку под скандальной фотографией, представила мужчину по всей форме: – Никитин.

Это точно его фамилия? Как-то не вязалась такая незамысловатая тавтология со стоящей напротив персоной.

– Никита Никитин? – повторила Варя, по-видимому тоже впечатленная получившейся комбинацией.

– Мои родители не отличались оригинальностью.

– А по вам и не скажешь. – Девушка изучающим взглядом пробежалась по фигуре фотографа, с отрешенным видом застывшего возле своей коллекции. – В очках-то все видно? Может, снимете?

– Боюсь, не поможет, – прокомментировала я, все еще раздраженная недавним спором. – Тут особый случай.

Варя снова задержала внимание на темных стеклах и внезапно сказала:

– А, так вы уже! Неожиданно. – Не успела я вникнуть в суть ее реплики, как коллега с обезоруживающей прямотой продолжила: – С глухими экскурсоводами мне приходилось сталкиваться, но о незрячих даже не слышала. Какой-то новый проект?

– Что? Это не…

– Программа «Слепой ведет слепого», – не дав мне слова, подхватил озвученное предположение лжеинвалид и протянул руку намного правее необходимого. – Очень приятно!

– Специалист по Брейгелю? – Варя пожала ладонь и деловито поправила собственные очки, скользнув пальцем по переносице. – Варвара. Местный хранитель.

– Звучит крайне внушительно, – отметил самозванец, проигнорировав и вопрос Вари, и мои распахнутые в ужасе глаза. – Я бы даже сказал сакрально.

Варвара, давно привыкшая к своей рутинной работе, скептически покосилась на отвесившего комплимент мужчину. Но, положа руку на сердце, я его понимала: когда-то и сама пошла в хранители, привлеченная красивым названием, наводящим на мысли о некоем священнодействии.

– Выглядит так же, поверьте на слово, – отметила я и резко замолчала, с запозданием поняв нечаянно сложившуюся двусмысленность.

И что, спрашивается, теперь делать? Сказать о глупой, неудачной шутке? Или пустить все на самотек? Как ни крути, а положение крайне неудобное. Даже не верится, что я позволила себя в это втянуть. Зла не хватает!

– Дина была хранителем до меня, – глазом не моргнув, пояснила мою реплику Варя. – Она уже похвасталась, какую лепту внесла в сегодняшнюю выставку?

Я невольно метнула взгляд в сторону экспоната, определенно ставшего вершиной моего вклада в искусство, и предостерегающе уставилась на Никиту. Но тот, похоже, уже вжился в роль, устремив невидящий взор поверх наших голов.

– Нет, Дина ничего об этом не говорила, – протянул мужчина и даже изобразил удивление в голосе.

– Она у нас скромница. – Варя беззастенчиво мне подмигнула, усугубляя неловкость момента. – От заслуг отмахивается, а сама ведь целую стену за день оформила.

– Вряд ли Никита сможет это оценить, – пролепетала я, отчего Варино лицо недоуменно вытянулось. – Ой! Я имела в виду, что у него другая сфера интересов…

– Да? И какая же?

– Специализируюсь на портретной фотографии, – тут же откликнулся мужчина. – Но я всегда стараюсь расширить свой кругозор. Все-таки в моем случае трудно поддерживать высокий уровень профессионализма в мире визуального искусства.

– Даже не представляю насколько.

– На самом деле не все так ужасно. Как говорят, глаза боятся, а руки делают.

– А вы, выходит, бесстрашный! – не сдержалась я, дойдя до той точки кипения, когда слова рождаются раньше понимания, стоит ли их произносить.

Нет, посмотрите на этого нахала за мой счет! И ведь хватает наглости так бессмысленно и беззастенчиво врать! Я уже открыла было рот, чтобы разоблачить болтуна, но тут Ник показательно ощупал воздух перед собой и возложил руку на мое плечо, по-прежнему невидяще глядя в одну точку где-то на горизонте.

– Когда занимаешься любимым делом, любой страх отступает! – пафосно выдал он и неожиданно спросил, сбивая с какой-то важной, правильной мысли: – Вот что такое портрет? А, Дина?

– Произведение искусства, содержащее изображение конкретного человека или группы людей, – оторопело выдала я стандартную формулировку, пока мозг был занят поиском деликатного способа выбраться из цепкого хвата и сбежать из зала как минимум на край света.

– Но ведь не любое изображение, так ведь? Каждый портрет – маленькая история, и для фотографа нет задачи важнее, чем рассказать эту историю своей работой. Показать характер, настроение, внутренний мир человека – и все это в одном моменте, когда палец щелкает по затвору. Сто двадцать пятая доля секунды, как говорит Энди Готтс. Вот так: щелк! А в следующий момент уже ничего не будет. Ни зевка, ни усмешки, ни блика в волосах – ничего, все закончилось. Но фотограф – щелк! – он это поймал. Потом напечатал, повесил на стену… И что мы видим?

– Портрет? – раздалось робкое предположение откуда-то сбоку, заставившее меня обернуться и нервно икнуть при виде сбившейся в кучку группы людей, с интересом внимающих импровизированной лекции. – Лицо другого человека? Из прошлого?

– А почему именно лицо? Почему не руки балерины? – Совсем не смутившись повышенному вниманию окружающих, Никита продолжил свою речь и махнул влево, где и впрямь висела указанная им фотография. – Дина, я же правильно запомнил расположение экспонатов?

– П-правильно, – выдавила я из себя внезапно севшим голосом.

– Или, например, спина спортсмена? – На этот раз Ник ткнул пальцем на добрый метр выше, и мне пришлось опустить его руку под понимающие кивки нежданных слушателей. – Или вообще силуэты влюбленных? Эм, кажется … Дина, там ведь?

Скрипнув зубами, я взяла мужчину за локоть, корректируя его хаотичные движения.

– Конечно, обычно смысловым центром портрета оказывается лицо, тут вы правы. Майкл Фриман так и вовсе считает, что на девяти кадрах из десяти самым важным элементом будут глаза, взятые в фокус. Причем неважно, студийная съемка или репортажная, видят вас или не замечают. А вот Ричард Аведон определял портрет как снимок человека, знающего, что его фотографируют. Почему? Да потому что в это понятие входит также то, что делает портретируемый со своим знанием. Любая деталь, от позы до морщинки на лбу, играет немаловажную роль для конечного результата. Но даже так в нем запечатлена не истина, а всего лишь мнение, которое сложилось из восприятия фотографа и зрителя.

Привлеченные вдохновленной речью Никиты, еще несколько человек подтянулись к нашей компании и замерли перед оратором, как кролики перед удавом. Я глубоко вздохнула. Если сейчас начну говорить о возникшем недоразумении, то привлеку ненужное внимание. Значит, лучше подождать, скоро посетители сами потеряют интерес к разыгравшемуся здесь фарсу и разойдутся. Так? Так. Одно радует: необычный экскурсовод настолько поразил гостей музея, что никто не пытался рассмотреть меня внимательнее, дабы уличить в легкомысленном деянии позирования.

– Возьмем, к примеру, эту работу! – Мужчина, будто бы забыв о своей слепоте, со снайперской точностью указал на шедевр, для которого я послужила моделью. – Чей здесь портрет?

В глазах потемнело, и я невольно оперлась о руку Никиты, словно поменявшись с ним ролями. Казалось, вот сейчас, в ту же секунду, взгляды всех присутствующих схлестнутся на мне, а голоса проскандируют мое имя. Зажмурившись, еще сильнее сжала мужское предплечье, впиваясь ногтями в рукав бордовой рубашки, и не сразу осознала, что люди вокруг говорят совсем о другом. Вместо разоблачительных насмешек, со всех сторон посыпались реплики о ранимой девушке, на хрупкие плечи которой свалились непомерные тяготы жизни. Кто-то говорил о боли предательства и разрушенных надеждах, кто-то о чистоте души, показанной на контрасте с окружающей грязью. Мелькнуло даже сравнение с нежным цветком, пытавшимся пробиться сквозь камни. Оторопев, я слушала эти высказывания, попеременно краснея и бледнея, пока Варя не вернула меня в реальность, шепнув на ухо:

– Все-таки протащили обнаженку, ну хоть приличную. – Девушка посмотрела на часы, к счастью не заметив, как при этих словах у меня дернулся глаз. – Лады, Дин, я к себе. Там Руфик из экспедиции вернулся, хочет что-то любопытное показать.

– Простите, нам надо идти! – собравшись с духом, выпалила я в спонтанно сформировавшуюся толпу и, сжав запястье Ника, потащила его в сторону выхода, лавируя между людьми. – Извините! Пропустите, пожалуйста! Нас ждет другая группа!

– Что, правда? – удивился Никита, весьма убедительно спотыкаясь на каждом шагу и тем самым нещадно замедляя наше отступление. – Действительно ждет?

Я хмуро посмотрела на мужчину и, промолчав, продолжила путь к дверям. Единственное, что нас ждет за пределами зала, – это серьезный разговор.