Текст книги "Красота в глазах смотрящего (СИ)"

Автор книги: Светлана Строгая

Соавторы: Леся Лимерик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– Спасибо, зая, можешь идти, – не отрываясь от монитора, поблагодарил мужчина. – Ключи только на стойке оставь.

Администратор заторможенно кивнула и, окатив меня волной раздражения, покинула комнату. Я уже хотела было встать, чтобы шмыгнуть за ней в приоткрытую дверь, но тут белый экран мигнул и раскрасился изображением рыжеволосой девочки в синем платье. Портрет малышки уставился на меня в ожидании приговора, и даже шорохи за спиной резко стихли.

– Ну что, нравится? – поторопил меня нетерпеливый голос, наверное принадлежащий создателю этого кадра.

Сердце затопило облегчение: даже в зале с собранием памятников Древней Греции можно было увидеть больше разврата. Я еще раз всмотрелась в юное лицо запечатленной модели, прошлась взглядом по ее маленьким рукам и фигурке, скользнула по холодному фону – и тяжело выдохнула. Покосилась на замершего в углу Никиту и, прочистив горло, осторожно начала:

– Симпатичная работа…

Парень с выбритыми висками, сидящий по правую сторону, довольно ухмыльнулся, а его друзья о чем-то зашептались, хитро поглядывая в мою сторону.

– Предположу, что автор хотел подчеркнуть невинность ребенка, его непосредственность и искренность. Вот только это не получилось.

– А? – подал голос молодой человек, с лица которого тут же сползла прежняя самоуверенность. – В смысле?

Приятели рядом с ним оживились, не скрывая смешков.

– Я имею в виду дисгармонию смысла образа и его визуального воплощения, – пояснила я извиняющимся тоном. – Мягкие детские черты не соответствуют резкой светотени. Посмотрите: левый глаз превратился в черное пятно, а тень от носа пересекла губы. Лицо словно разделили на две половины – белую и черную. И я поняла бы, если б художник, то есть фотограф, поставил перед собой цель показать светлую и темную стороны человека. Но перед нами девочка, искренняя и добрая. Ее кристальная чистота подчеркнута лилией, которую она держит в руках. Правда, тоже неудачно.

– Почему это неудачно? – нахмурился парень, шикнув на не в меру разошедшихся сокурсников, которые начали показательно утешать его похлопываниями по плечу. – Цветок-то чем не угодил?

– Нет-нет, сам цветок прекрасен! – поспешила я уверить расстроенного автора. – Немного смущает его искусственность, однако, не исключаю, что в этом кроется особый замысел. Но почему красный? Белая лилия была бы понятна, ведь она издревле считается цветком Девы Марии, несет в себе символику чистоты и непорочности. Но алая лилия, согласно библейской легенде, поменяла свой цвет под взглядом Христа, полным страданий и скорби. Устыдившись собственной гордыни, она покраснела, и яркий румянец навсегда покрыл ее лепестки. Так зачем вручать деталь с подобной семантикой маленькой девочке? Да еще и на синем фоне, практически сливающемся с платьем? Простите, но если уж делать акцент на драматичности образа, почему бы не обратиться к классическому черному фону, как поступал Рембрандт на своих полотнах? Подобный тон помог бы создать характерный, выразительный и очень необычный портрет, вам не кажется?

Я прервалась, давая возможность окружающим высказать свою точку зрения. Однако местная публика не торопилась разубеждать меня в ложных выводах: в классе повисла тишина, а взгляды присутствующих скрестились на мне.

– Я неправильно поняла концепцию? – рискнула предположить, поерзав на жестком стуле. – Извините.

Никто не шелохнулся. Только Никита, на лице которого мелькнуло ошарашенное выражение, внезапно расхохотался, вдрызг разбивая настороженное молчание. Закинув ногу на ногу, он развалился на кресле и шумно отхлебнул свой кофе, щурясь от неприкрытого удовольствия.

– Так, сегодня объявляется двойное занятие. Не благодарите, – объявил мужчина, обводя аудиторию веселым взглядом. – Диночка, сокровище ты мое нежданное, продолжай!

КАДР 3. ИСКУССТВО БЛАГОДАРНОСТИ

Живой огонь взволнованной души

Возможно ль передать бездушным камнем?

Где грань между создателем найти

И воплощенным в жизнь его созданьем?

Наступит день, когда Пигмалион

Зевнет от совершенства Галатеи.

Завоевав сердечный бастион,

Амур вдруг заскучает у Психеи —

Забрав колчан и стрелы, улетит

Искать в других погрешность четких линий.

Орфей без Эвридики погрустит

И не пойдет в подземные глубины.

Кто вам сказал, что не сулит измены

Любовь богини, вышедшей из пены?

Когда я проснулась, Леша уже ушел. Он вообще обладал невероятной способностью собираться настолько тихо, что не нарушал даже мой чуткий сон.

С одной стороны, я почувствовала легкий укол разочарования, от которого привычно отмахнулась: у мужа сейчас сложный период на работе и было бы эгоистично жаловаться на то, как мало времени он уделяет семье. С другой же – утро, проведенное в полном одиночестве, позволяло не объяснять, где я вчера задержалась, и наконец разобрать те самые фотографии, которые недавно жгли руки сквозь запечатанный конверт. Тем удивительнее, что, засидевшись в фотостудии, я напрочь о них забыла и, вернувшись домой, даже не выложила снимки из сумки.

Я спустила голые ступни с постели на вязаный коврик и вдруг перенеслась мыслями в комнату, где ледяной бетон студил ноги под взглядом фотографа. И почему я вдруг об этом подумала? Ужасно смешавшись от яркой вспышки воспоминаний, завернулась в плюшевый халат и отправилась на кухню за утренней порцией чая.

Не глядя включила телевизор и, пока диктор неестественно торжественным голосом прославлял подвиги наших дедов и прадедов, приготовила кашу. Позавтракала, вполуха слушая, какие улицы перекроют в связи с Парадом Победы, заварила вторую чашку травяного сбора и поймала себя на том, что невольно оттягиваю момент, когда все-таки увижу собственные фотографии. Странно, чего я так испугалась? Я ведь в состоянии посмотреть на свое отражение без одежды, так? Так. Значит, и фотографии переживу. Выдохнув, встала, быстро достала конверт из сумки и вернулась на прежнее место. Помедлила еще мгновение – и, решительно надорвав бумагу, вытряхнула на стол распечатанные снимки, будто нырнула в ледяную воду. Сверху с глухим стуком на них шлепнулась флешка, которую я тут же сдвинула в сторону.

Поток бессвязных мыслей пронзило острое чувство узнавания: я вижу ту хрупкую женщину, которую тщетно искала в зеркальном шкафчике в ванной, темном глянце кухонных дверок и отражении музейных витрин. Но все без толку, потому что такая я живет не на поверхности, а где-то там, глубоко, спрятавшись от чужих любопытных взглядов.

– Больше объема! Больше ухода! Без компромиссов! – ударила по ушам реклама, сулившая безупречное удлинение ресниц и миллионы комплиментов.

Подскочив на стуле от резкого звука, я торопливо нажала на кнопку пульта, гася экран, и вновь опустила взгляд на снимок. И что-то – то ли внезапная тишина, разлившаяся по квартире, то ли хрупкая фигура, застывшая на грани света и тени, – вдруг оглушило и застряло комом в горле.

На первый план выступила обнаженная женственность, трогательная и беззащитная до дрожи. Но, казалось, именно в этой беззащитности кроется невероятная сила. Даже не будучи мужчиной, я понимала, что самое естественное желание при виде узких худеньких плеч и трогательно поджатых пальчиках на ногах – схватить и укрыть от всех бед, оградить от целого мира, сохранив лишь для себя.

Дрожащими руками я отложила верхнее фото в сторону, чтобы утонуть в собственном взгляде на втором снимке. Щеки вмиг заалели, а дыхание сбилось. Будто время и пространство сместились, вновь отправив меня, обнаженную и полностью открытую, под яркий свет софитов. Тело бросает то в жар, то в холод, и я опять теряюсь в этих непривычных ощущениях, наполнивших обыкновенные карие глаза каким-то нереальным, потусторонним сиянием.

Ракурс третьей фотографии заставил зажмуриться от смущения. Неужели все эти изгибы и впадины, сложившиеся в прихотливый маршрут под взглядом фотографа, – это все я? Следующий снимок, где запечатлено то же самое, но под другим углом, развеивает сомнения. Теперь в кадр попадают приоткрытые губы, влажная прядь волос на щеке… Как будто меня застали в разгар вот этого самого. Ох!

Я распахнула халат, который вдруг показался слишком теплым.

Когда просмотрела все пятнадцать распечаток, чай давно остыл, спина намокла, а дрожь перешла с рук на все тело. Пожалуй, Никите удалось сотворить чудо на ровном месте. Фотосессия определенно стоила потраченных на нее денег и нервных клеток, а ведь это я еще не видела остальные фото. Интересно, что представляют собой другие снимки, охарактеризованные администратором как «удачные кадры»? Подцепив черную флешку, я в нетерпении шмыгнула в свой крохотный кабинетик, переделанный из чулана, и села за ноутбук.

– Доброе утро, Умка, – поздоровалась я со своим компьютером, поднимая белую крышку. – Ты только не подглядывай, хорошо?

Открыв папку с фото, я развернула первое на весь экран. Ой, это самое начало съемки, у меня еще макияж на лице. Я грустно улыбнулась, вспомнив, как искала в интернете обучающие ролики по смоки айс и как тщательно красилась. Но сейчас, глядя на себя в этом образе, я понимала, что фото, хоть и красивое, показывает совсем не меня. Странно, как это сразу заметил незнакомый мужчина. А с другой стороны, на то он и профессионал, разве нет?

Съемка продолжается – и вот я гневно смотрю в объектив, похожая на взъерошенного воробушка. Снимаю чулки – кто бы мог подумать, что это может быть так красиво? Даже моя неловкая поза смотрится естественно и мило. Лицо немного меняется, когда я раздеваюсь дальше – еще ранимее, еще нежнее. Тут я заливаюсь краской стыда и закрываю глаза, чтобы спрятаться от нацеленного на меня объектива. Стою, зажав в руке трусики, – этот кадр заставляет меня закусить губу. Неуверенно поднимаю взгляд на фотографа – все мои эмоции запечатлены здесь. Собственное изображение оказывает на меня какой-то странный, гипнотический эффект. Долгое время не могу отвести глаз от снимка и невольно вспоминаю полноватую женщину, которая вот уже месяц приходит в музей, чтобы посмотреть на одну и ту же картину. Я всегда задавалась вопросом, что хочет рассмотреть она в одном-единственном полотне. Скрытые детали? Тайный замысел? Причудливую игру света? Теперь я, кажется, ее понимаю: есть работы, завораживающие зрителя своей цельностью и гармоничной завершенностью без отсылок к логике и анализу. Как эта – попадающая в самое сердце.

Я встряхнула головой, отгоняя наваждение, и щелкнула мышкой. В отдельной папке нашлись и те фотографии, что уже были знакомы мне по распечаткам. Только каждая со множеством вариантов: с чуть сдвинутым ракурсом, с едва различимым поворотом головы, в цвете и в черно-белой обработке. Зря я волновалась насчет количества. Пожалуй, я могла бы радовать Лешу своими изображениями еще долго, выдавая по одному в день. Но моя цель вовсе не в этом, правда? Я ведь хочу не только привлечь его внимание, но и напомнить, что я этого внимания стою.

И, облегченно закрывая крышку ноутбука, я отчетливо осознала, что да, стою. Определенно стою.

Воодушевленная этой мыслью, я сложила снимки обратно в конверт и спрятала в ящик стола, на самое дно, под ужасную шаль, присланную мамой еще осенью. Завтра как раз выходной, у меня будет отличная возможность подготовиться к романтическому ужину, где они пригодятся. Только бы дождаться!

Напевая под нос «Хабанеру», я кружилась по тесной однокомнатной квартирке, собираясь на работу. Уже в коридоре надела мягкий бежевый кардиган, прицепила к нему георгиевскую ленточку и, нырнув в удобные туфли, вышла за дверь.

Улица ударила запахом весны, тут же защекотавшим нос. Я чихнула в ладонь и сделала мысленную пометку зайти после работы в аптеку: начался период цветения, способный вычеркнуть из моей жизни целый месяц, если вовремя не принять лекарство. Подумав об этом, на несколько секунд прикрыла глаза, подставляя лицо теплому майскому солнцу. А потом снова чихнула и со вздохом зашагала в сторону музея.

– С праздником! Здоровья и мирного неба над головой! – от всей души желала я проходящим мимо ветеранам, и те рассыпались в благодарностях, будто это я, а не они, совершила подвиг.

С улыбкой я посмотрела на девочку с алой гвоздикой в руках. Оглядываясь на маму, она несмело подошла к пенсионеру в усеянном медалями кителе и вручила ему цветок. Старческое лицо озарилось таким счастьем, что сердце защемило и глаза невольно поймали вывеску цветочного магазина неподалеку.

– Доброе-утро, – встретила меня бойкая продавщица приветственной скороговоркой, стоило только переступить порог. – Вам-что-нибудь-подсказать? Рекомендую-тигровые-лилии-сегодня-они-идут-по-акции!

Я покосилась на яркие букеты, похожие на огненные звезды, и невольно почесала нос, раздраженный приторно-сладким запахом.

– Можно мне эти? – поторопилась я с выбором, показав на вазу с нежными цветами белого цвета. – Пять штук, пожалуйста.

– Хотите-дополнить-эустому-альстромерией-или-розой? – тут же выпалила женщина, половину слов которой я с трудом могла разобрать. – Они-прекрасно-сочетаются-и-великолепно-смотрятся-в-единой-композиции!

– Нет, спасибо, пяти цветов будет достаточно. Просто перевяжите лентой.

– С вас тысяча двести пятьдесят, – недовольно объявила продавщица, речь которой тут же приобрела чеканную точность.

Платежный терминал радостно пикнул, проглотив мой обычный недельный расход. Ничего, скоро аванс, а человеческое внимание дороже любого букета.

– До свидания, – попрощалась я с флористом и, получив в ответ отработанное «Приятного-дня-заходите-еще-будем-рады-вас-видеть!», направилась к музею.

Я работала в главном здании, напоминавшем античный храм с горделиво выставленной напоказ ионической колоннадой. Каждый раз, ступая под его своды, испытываю невероятный восторг от одной мысли, сколько сил и таланта было вложено в строительство этого мраморного гиганта. И хотя за пять лет рутинного труда в величественных стенах глаз замылился, перестав выхватывать чудесные детали рельефных фризов и разглядывать уникальную конструкцию арочных стяжек, чувство благоговения никуда не делось. Сердце по-прежнему охватывает радостное волнение, стоит только подняться по широкой каменной лестнице, чтобы пройти сквозь время и погрузиться в привычные запахи, звуки и атмосферу волшебства.

Заглянув к экспозиционерам, я поздравила с праздником Ренату Геннадьевну – старейшего сотрудника нашего музея. Война застала ее восьмилетним ребенком и научила ценить жизнь так, как это умеют делать только люди, чудом выбравшиеся из лап смерти. Наверное, именно из-за непреодолимой жажды созидать пожилая женщина посвятила себя музею. Оформление выставок уже давно стало ее отдушиной, а бережно расставленные по залам экспонаты заменили давно выросших детей, внуков и даже правнуков.

– Что ты, дочка, не надо! – замахала руками Рената Геннадьевна, пытаясь отказаться от протянутого букета. – Я же не ветеран какой! Ни на фронте, ни в тылу не отличилась – малышкой еще была. Зачем же?

– Мне просто хотелось вас поблагодарить, – призналась я, с трудом вручив подарок. – Вы многое для меня сделали, многому научили. Все-таки почти два года в одном отделе работали!

– Да, было время… – Старушка зарылась лицом в нежные бутоны и сделала глубокий вдох, наслаждаясь тонким ароматом. – Красивые цветочки! Я таких и знать не знаю!

– Это эустомы, мои любимые.

– Мать честная, будто болезнь какая!

– Их еще лизиантусами называют.

– Час от часу не легче! – охнула моя старая наставница, но цветы все же бережно поставила в вазу, выуженную из узкого шкафчика. – Спасибо тебе, дочка. Теперь бы уследить, чтоб мои усатые шкоды такую красоту не сожрали. На днях фикус объели, представляешь? Уверена, что зачинщиком был Моне, а Мане идет у него на поводу!

– Зато они у вас обои не дерут и в лоток ходят, – заметила я с улыбкой. – Для таких малышей это уже немало.

– Малышей, как же! Такие лоси вымахали!

Рената Геннадьевна полезла в телефон и, несколько раз сосредоточенно ткнув пальцем в экран, развернула фотографию с двумя милыми котятами-подростками: дымчато-черного и пятнистого кремового окраса. Едва различимые отметины на лбу в виде буквы «М» придавали обоим особое очарование.

– И правда сильно подросли.

– Не то слово! Время летит, что поделать… Попьешь со мной чаю, дочка?

– Не могу, у меня через полчаса занятие с малышами, надо подготовиться, – с сожалением отказалась я от приглашения.

– Эх, у меня тоже работы непочатый край, – пожаловалась коллега в ответ. – Оля заболела, а у нас новая выставка через четыре дня. Придется одной этикетажем заниматься.

– Хотите помогу? – предложила я и, пока не услышала отказ, быстро добавила: – У меня сегодня две экскурсии всего, времени хватает.

Рената Геннадьевна замялась, не зная, что мне ответить. Я видела, как отчаянно она нуждается в чьей-то помощи и в то же время не хочет обременять никого своими заботами. Но бросить пожилую женщину, подслеповато щурившуюся сквозь толстые стекла очков, я никак не могла. Оформительская работа была не только интересной, но и кропотливой, изнурительной для внимания и тяжелой для глаз.

– К тому же я сама соскучилась по аннотациям и информационным табличкам, – призналась я, продолжая уговоры. – Иногда хочется отдохнуть от людей и немного покопаться в бумажках, согласны?

– Отдохнуть – это хорошо, дочка, – улыбнулась мне старушка, отчего частая сеточка морщин вокруг ее глаз превратилась в длинные лучики. – Вот только отдыхать бы тебе не с бумажками, а с любимым.

Я засмеялась и, уверив добрую женщину, что мой муж – человек понимающий и влюбленный в работу не меньше, чем я сама, пообещала прийти после обеда. Если постараемся, то справимся за один день и выходные, следуя мудрому совету, я проведу с любимым.

* * *

Несмотря на то что в музее я пробыла до самого закрытия и домой вернулась затемно, квартира встретила меня тишиной. Вначале я этому даже обрадовалась: ужиная в одиночестве, смогла детально обдумать, как именно украшу комнату к завтрашнему вечеру. Куда лучше всего повесить фотографии? Пожалуй, на темных шторах, они будут смотреться особенно выигрышно. Особенно если придвинуть к окну столик и разместить на нем два высоких фужера с бутылкой шампанского, заранее припасенного мной для такого случая. Или лучше сделать дорожку из снимков от входной двери прямо к разобранной постели? Мысленно представив картину, как Леша подбирает мою самую откровенную фотографию и восхищенно застывает на месте, я улыбнулась и смущенно закусила губу. Думаю, завтра мне точно удастся его удивить!

Прошел час – и сладкие фантазии были раз десять прокручены в голове, все телеканалы пролистаны, чай выпит, а печенье съедено. Бесцельно побродив по дому и дождавшись сообщения от мужа о том, что сегодня он вряд ли освободится раньше полуночи, я оторвала взгляд от потухшего телефона и с сожалением посмотрела в окно. Люди неспешно гуляли по переулку, держась за руки или просто шагая рядом друг с другом. Они выглядели по-настоящему счастливыми и беззаботными. Вот у входа в подъезд девочка споткнулась о вздыбленную брусчатку тротуара, но была вовремя подхвачена отцом и залилась заразительным смехом. А чуть дальше, на углу, солидная дама испуганно ойкнула и неосознанно прижалась к своему спутнику, когда фонарь над ней резко погас и замерцал дребезжащим светом. Мужчина обнял ее и, проворчав что-то с недовольным лицом, поцеловал в висок.

Наверное, все идут в парк, чтобы полюбоваться салютом. Бросив взгляд на часы, подумала, что и сама бы могла успеть к первым залпам. Разве вечерний променад не лучше унылого ожидания в одиночестве? Так? Так. Кивнула собственным мыслям и, подчиняясь внезапному желанию сбежать из пустого дома, быстро обулась, накинула куртку прямо на домашнее платье и вышла за дверь.

КАДР 4. ИСКУССТВО ИМПРОВИЗАЦИИ

Любовь богини, вышедшей из пены,

Непостоянна, как ее черты:

То равнодушны, холодны, надменны,

То полны нежности и теплоты.

За хрупкостью скрывается упорство,

За мнимой силой – раны на душе,

Смиренье вдруг сменяет непокорство.

И даже если ты настороже,

Дорога сердца неисповедима.

Сегодня солнце мило, завтра – ночь.

То, что дурным считалось, вдруг любимо,

То, что желанно было, гоним прочь.

Горят и гаснут страсти, сделав круг:

Все преходяще в мире, полном мук.

Когда вернулась домой, в нос ударил густой сладкий запах, от которого тут же заслезились глаза. Источник столь головокружительного аромата обнаружился в комнате: на тумбочке, стоящей с моей стороны разобранного дивана, сквозь сумрак проступал силуэт вазы с цветами. На цыпочках, чтобы не разбудить спящего мужа, я подошла ближе и с нежностью коснулась загнутых книзу лепестков. В глазах опять защипало, но теперь уже от нежданной заботы, а по сердцу будто прошлись мягкой лапкой. Растроганная, я невесомо погладила Лешу по предплечью и виновато отдернула руку, стоило ему заворчать во сне и перевернуться на другой бок. Устал, бедный, в последнее время работает на износ.

Тихонько прокравшись в ванную, я умылась, стараясь лишний раз не шуметь флакончиками. Здесь же переоделась в захваченную с собой ночнушку, бесшумно скользнула в комнату и нырнула в постель.

Сон не шел. В носу свербело, напоминая о том, что в аптеку я сегодня так и не заглянула. Несколько раз глухо чихнув в ладонь, попеняла себя за забывчивость и попыталась заснуть, спрятав голову под байковое одеяло. Приторный запах цветов с едва уловимой горьковатой ноткой удалось приглушить, но вскоре стало нестерпимо душно и жарко: Леша пробурчал что-то сквозь сон и по привычке подгреб меня под свой бок, придавив тяжелой рукой. Промучившись с четверть часа, я аккуратно выбралась из захвата, шмыгнула носом, протерла слезящиеся глаза и, обхватив вазу, отправилась на кухню.

Щелкнув выключателем, зажмурилась от яркого света, ударившего в лицо. Почему-то резкий аромат лилий, букет которых я сжимала в своих руках, здесь казался не таким уж и сильным. Поставив вазу на стол, немного полюбовалась изящными оранжевыми соцветиями, усыпанными черными крапинками, промыла лицо водой из-под крана и, погасив люстру, вернулась в комнату. Вот только запах словно поселился рядом с постелью, комом встав поперек горла. Даже открытая форточка, впустившая в квартиру зябкий ветерок, не спасала. Вдобавок сломанный фонарь на улице так и продолжал мигать, раздражая рваными отсветами, пробивающимися через тонкие шторы. Когда в висках заломило от едкой пыльцы и скачущих перед глазами желтых пятен, я не выдержала и сбежала в свой маленький чулан-кабинетик.

– Позвольте вас побеспокоить? – вежливо спросила я у полки над рабочим столом, проводя пальцем по корешкам книг. – И кто же составит мне компанию этой ночью, ммм?

В ладонь лег небольшой томик, на обложке которого темноволосая дама с вызовом смотрела на мир поверх обнаженного плеча. Невольно я представила себя на ее месте и попыталась изобразить такой же надменный взгляд, провокационно спустив бретельку ночнушки. А что если бы Никита сфотографировал меня в таком виде? Получилась бы из меня «Венера в мехах»? Невероятно смутившись от этой мысли, я быстро подтянула лямку сорочки, пока она окончательно с меня не сползла, и, поежившись, в два слоя обмоталась серым пледом, висевшим на спинке кресла.

– Ночью в голову всякая глупость лезет, – поделилась я с портретом высокомерной дамы, после чего поспешила открыть книгу, приятно скрипнувшую новеньким корешком, и углубиться в чтение вступительной статьи.

* * *

Утро началось с неожиданного телефонного звонка, пропевшего голосом Клары Румяновой про белогривых лошадок. Но радоваться новому дню, вопреки жизнеутверждающему тексту, совсем не хотелось: голова гудела, а шея затекла от сна в неудобной позе за рабочим столом. Поморщившись, я не сразу поняла, где нахожусь, и ответила на вызов машинально, даже не посмотрев на высветившийся на экране номер.

– Алло, – выдохнула в трубку, попутно пытаясь понять, который сейчас час и почему тело плохо меня слушается.

– Диночка! Дочка! – Голос Ренаты Геннадьевны звучал взволнованно, и я моментально подобралась, резко выпрямившись на стареньком, потертом кресле. – Прости, что звоню ни свет ни заря, но я в совершеннейшей растерянности! Представляешь, «Артмуза» в последний момент отозвала свою коллекцию, а у нас половина первого зала стоит пустая!

– Отозвала коллекцию… – хрипло повторила я и только потом осознала смысл сказанного, нервно воскликнув: – Как отозвала коллекцию?! Завтра же открытие выставки! Что нам на стены вешать?

Ох, как нехорошо! Мысли в голове тут же встали на свои места, и я вспомнила, как ночью сбежала в свою каморку от вездесущего цветочного запаха, зачиталась и, похоже, уснула прямо на книге, прильнув щекой к раскрытой странице. Неудивительно, что теперь каждое движение отдавало болью в затылке.

– Антон Павлович уже звонил, – прозвучало на другом конце телефона, – обещал самолично сфотографировать всех сотрудников отдела и вывесить вместо недостающих портретов.

Старшая коллега неуверенно хохотнула над угрозой заведующего, но в ее коротком смешке мне послышалось больше тревоги, чем веселья.

– Рената Геннадьевна, вы только не волнуйтесь! – Я перевела взгляд на старомодные часы, стоявшие на полочке рядом с коллекцией красивых камушков. – Сейчас приеду, и мы обязательно что-нибудь придумаем, хорошо?

Скомканно попрощавшись, я бросилась из кабинета в ванную. Там наскоро почистила зубы и, на ходу расчесывая волосы пятерней, практически не дыша пробралась в комнату за одеждой. Леша еще спал и лишь ненадолго приоткрыл глаза, перед тем как я аккуратно затворила за собой дверь.

Будить Варю в столь ранний час, зная, как она ненавидит вставать по утрам, было чрезвычайно неудобно. Я несколько раз брала и вновь откладывала телефон, пока наконец не решилась нажать на кнопку вызова: все-таки без хранителя в создавшейся ситуации никак не обойтись. После десяти длинных гудков, когда руки начали мелко дрожать от подступившей паники, недовольный женский голос прохрипел в трубку что-то непечатное, закончив тираду уже с меньшей экспрессией:

– Семь утра, мать твою, Дина! Будь на твоем месте кто другой – убила бы! Какого рожна?

Так повелось, что на работе меня по большей части окружают два типа людей. Первые с улыбкой кивают начальству и благополучно забывают о только что данных поручениях в следующую минуту. Вторые же фырчат и плюются на каждую новую задачу, но выполняют ее с исключительной добросовестностью. Варвара была образчиком людей второй категории. Поэтому, когда я примчалась в музей задолго до его открытия, в хранилище меня уже ждала хмурая девушка с патчами под глазами и небрежным пучком из кудрявых волос на макушке. Повезло, что квартиру она снимает неподалеку.

– И? Что делать будем? – вместо приветствия поинтересовалась Варя, сдирая с лица зеленоватые наклейки и водружая на нос очки. – Из какой задницы нам за сутки достать столько портретов?

– Из фондовой, – робко предложила я, садясь на краешек колченогого стула.

Давно я здесь не была. Уже и забыла, каково это – открывать тяжелую сейфовую дверь, куда нет доступа посторонним; выдвигать огромные решетки, усыпанные разномастными картинами и напоминавшие лоскутное покрывало; перебирать шершавые конверты со спрятанной внутри графикой… Соскучилась.

– Умная, да? – Варя, прищурившись, уставилась на мое лицо и отчего-то весело хмыкнула. – Допустим, я распотрошу запасники. И что дальше? Мне Палыч голову снимет, если я новые работы без экспертизы на выставку допущу!

– А если старые?

– А что старые? – в унисон мне откликнулась острая на язык девушка, включая компьютер. – Старые лежат голенькие, в темной комнате отдыхают. Ни рам, ни этикеток – их никто к экспозиции одеть не соизволил, знаешь ли!

– Знаю, но еще ведь целый день впереди. Я быстренько все сделаю и в копицентр передам. Наберем работ Игу или Молет…

– С ума сошла?! – возмущенно перебила меня Варя, чуть не навернувшись с хлипкого кресла. – Ты бы еще Плюшова вспомнила! Скандала захотела?

Сусликом вытянувшись на стуле, я недоуменно хлопала глазами, пока коллега отчитывала меня за выдвинутое предложение.

– Значит так, дорогуша! Никакой обнаженки! – вынесла вердикт разбушевавшаяся девушка и, зачем-то ткнув пальцем в мою правую щеку, добавила: – А свои предпочтения оставь при себе, я перед руководством объясняться не собираюсь, понятно?

Я усиленно закивала, давая понять, что все услышала и усвоила. Удовлетворившись произведенным эффектом, Варя поправила очки и царственно опустилась перед компьютером, по-прежнему не сводя с меня грозного взгляда.

– Кхм! Может, на всю стену интерактивное полотно развернуть? – словно невзначай предложила она, неловко откашлявшись.

– У нас и так второй зал интерактивный, не получится. Да и не успеем… – отмела я идею, которую и сама недавно обдумывала. – Неужели совсем ничего нет? Из… эээ… безопасного и не порицаемого обществом?

– Родченко есть. Хочешь?

– На выставку «Красота спасет мир»? – Я мученически застонала, представив первые детища конструктивизма посреди работ современных фотографов. А через минуту замерла, осененная гениальной в своей простоте мыслью: – Погоди-погоди! Красота – это ведь как раз то, что мы здесь храним, верно?

– Да ты прямо зришь в корень, – пробубнила Варя, щелкая мышкой по рабочему столу с изображением айсберга, на верней части которого стояла подпись «Экспозиция», а на огромной подводной – «Фонды». Не хватало только «Титаника», переименованного в «Госкаталог».

– Это я к тому, что можно взять фотографии не с портретами, а с нашим музеем! Помнишь, где показана работа реставраторов и чистка экспонатов? Там и старые выставки были с посетителями, по-моему. Что скажешь, наскребем на стену?

Варя откинулась на спинку жалобно скрипнувшего кресла и, обдумывая мои слова, почесала норовившую рассыпаться гульку из темных кудряшек.

– Отчего не наскрести? Наскребем, – вынесла она наконец вердикт, заставивший меня воодушевленно подскочить на месте. – У меня к ним даже рамки со стеклышком есть, специально к юбилею подготовили.

– Ура! – Чуть не взвизгнув от радости, я отбарабанила на столе победный марш, готовая к бурной деятельности. – С чего начнем?

– Сиди тематико-экспозиционный план редактируй, маньячка, – фыркнула Варя, уступая мне свое рабочее место. – У тебя документы с собой?

– Конечно, мы с Ренатой Геннадьевной все оформили. Она скоро должна подъехать.

– Вот приедет – будет кому развеской заняться. А я в архив и к Палычу договариваться.

Оставшись одна, я тут же накинулась на документацию: развернула списки экспонатов поверх экрана и чуть не взвыла от объема предстоящей работы. Ничего, прорвемся! Главное не утонуть в этом океане инвентарных номеров, от которых спустя полчаса начали слезиться глаза.