Текст книги "Дьявольские будни (СИ)"

Автор книги: Светлана Иваненко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

А я сижу полночи в этом кафе, смотрю на дождь и на потоки воды на стекле, кусаю губы, и думаю о том, какое я все-таки ничтожество.

14.

Меня не искали. Спасибо и на том. Я не чувствовал себя чересчур опекаемым. Потребовал от официантки принести мне коньяку к кофе, и не пожелал слушать ее возражений о том, что у них, видите ли, нет лицензии. Если захочу – у вас и кафе не будет. И «Глобуса» не будет! Со мной решили не спорить, сбегали по быстренькому в круглосуточный супермаркет, и принесли мне очень приличного коньяку. И лимонов.

И вы бы принесли, даже если бы и не содержали кафе.

А я сидел, напивался и думал, что если бы договорился с Гавриилом разобраться с Энжи, так сказать, не отходя от кассы, то мне бы даже не пришлось ее искать, меня бы проводили под белы рученьки прямо к ее постельке. А если она сейчас не спит – прямо к тому парню, чье сердце она сейчас поедает. И руку. Или что там принято предлагать? А она наверно... она все буквально понимает... руку, значит.... и сердце... хи-хи!

А я предлагаю тост! За мир во всем мире! За погибель "неких могущественных суч.. чушь... сущ-нос-тех... тей", чтоб они, короче, сдохли! И не угро... угро... эт я о чем? Об уголовном розыске? Ну, да... розыск... иск... ик!... искать мне надо... девочку... хорошенькую... а ну, иди сюда! Эй ты, с ногами! С... с-сука... с-сюда иди, сказал! Не-е-е, вали отсюда! Ой, пить нада меньше... меньше нада пить...

Получше мне стало уже на улице, под дождем. Я вымок до нитки. Стоял под потоками воды и ничего им не делал. Позволял меня освежать. А дождь, идиот, перестарался, и намочил меня всего.

В гостиницу вернулся под утро. Возвращение мокрого мужа из командировки. А поскольку меня пошатывало, я натыкался на кресла и столики, (и откуда у нас в номере столько столиков взялось?) и раздеться самостоятельно у меня почему-то все никак не получалось, то перебудил, наверно, пол-этажа. Или даже этажа два-три.

В конце концов, они меня вдвоем раздевали. А я все равно обозвал их сущностями. Хорошо, что соображал достаточно, чтобы не растрепать лишнего. Меня уложили в кроватку, обняли с двух сторон, согрели и убаюкали. Они сволочи и сущности, но обращаться со мной умеют.

Наутро я был готов убить их еще раз. Потому что проснулся с дикой головной болью. Еще раз позавидовал сам себе, своему статусу дьявола, потому как выпил водички, заботливо поставленной на тумбочку, и в два счета разобрался со своей головой. То бишь с болью в ней.

Но и вскочить бодрячком из постельки у меня не вышло. И ночное пьянство тут ни при чем. У меня просто не было никакого настроения. Вообще. Я завернулся поглубже в одеяло, пожалел о том, что дождь прошел, подумал, не стоит ли его позвать обратно, но передумал, мало ли... вдруг затоплю чего, или какие-нибудь яровые погниют, или что там еще на полях всходит-зреет. А крестьян я всегда уважал. Мне, например, в облом было бы в земле возиться, а они – ковыряются. Окучивают, удобряют, пропалывают всю эту хрень. И потом кормят таких никчемных лентяев, как я. Но нежиться в постели и заниматься самобичеванием мне не дали.

Ио присела рядом, положила ладонь мне на лоб:

– Ты что, Люцифер, ты ко всему еще и алкоголик?

– Да-а-а, – рычу из-под одеяла, – я – редкая дрянь.

– Ты пьешь редкую дрянь, – поправляет она меня.

– Нет, коньяк был очень хороший... выдержка лет пятьдесят.

– Зато у тебя никакой выдержки нет. С чего это ты напился?

– Я ж говорю – с коньяка.

И почему-то чувствую себя самым обыкновенным мужем в самой среднестатистической семье. Эй, мужики, вы, когда напиваетесь – у вас тоже жены такие непонятливые?

Я продолжаю тему:

– А вот скажи – ты мне жена?

– Ты в своем уме?

– Нет, правда, это сейчас модно – без официальной регистрации, а про венчание вообще молчу – это называется "гражданский брак". Знаешь, по аналогии с гражданской войной, наверно. А вот интересно, бывает "негражданский брак", или "брак лиц без гражданства"?

Она еще раз щупает мой лоб:

– У тебя все градусы из крови вышли?

– Куда?

– Не куда, а откуда. Из крови твоей.

– Не все, – признаюсь честно.

Боль я снял, а так бывает, когда поутру выпиваешь водички, и голова будто опять пьяная.

– Нет, ты мне скажи – ты мне гражданская жена? – продолжаю допытываться.

– Жена, жена, – бормочет Ио.

– А кто мне тогда Фэриен? – любопытствую я, – муж, наверно?

– Наверно.

Ой, она опять мой пульс проверяет! Описаться можно от смеха.

– А кто тогда я? – и припираю ее этим вопросом к стенке, – пешка в твоей игре?

Она застывает на секунду, ее лицо каменеет, губы сжимаются в тонкую линию.

Надо же, она еще и обижается на меня за то, что я посмел просчитать ее игру!

– Если будешь стараться, можешь быть повышен до офицера... ты же не захочешь быть конем?

Твои шутки сейчас неуместны, думаю я, тем более такие дебильные.

Она улыбается мне обычной снисходительной улыбкой:

– И вообще мне, как это у вас говорят, по фонарю или по барабану?

– И так, и так говорят.

– Значит, мне и по фонарю, и по барабану, к каким там выводам и каким путем ты пришел. Ты сделаешь то, что от тебя требуется, при любых раскладах!

– А что от меня требуется?

Она ненадолго замолкает. Кто меня знает, может, я беру ее на понт (как у нас говорят), может, я ее проверяю? Поэтому она не спешит раскрывать свои карты и продолжает гнуть прежнюю линию:

– Ты должен убить девчонку!

Прелестно, думаю, пришельцы заодно с архангелом! Это заговор?

– А я думал, что должен только забрать свою силу.

– Нет уж, – лицо Ио некрасиво искажается злобой и гневом, – ты должен убить эту дрянь!

Но она сразу же берет себя в руки, глубоко вдыхает и спокойно добавляет:

– По-другому у тебя не получится забрать силу.

Ах, ты за силу мою переживаешь, думаю. Прямо всех подряд волнует в последнее время моя сила.

– Я не смогу ее убить, и ты это знаешь. Она сильнее меня. Так что давай попробуем сначала – что я должен сделать в твоей игре?

– Я попробую тебе помочь. И могу...

Но я ее перебиваю:

– Почему ж ты вчера мне не помогла?

– Была не готова! – восклицает она, – Все произошло слишком неожиданно! И я думала, что ты ее задержишь!

– Ну, если ты думала, – хмыкаю я.

– Не дерзи мне, мальчишка! – Ио шипит ничуть не хуже Энжи, – обратно в болото захотел?

И где они все так здорово шипеть научились? На курсах по злобному шипению?

В дверях появляется Фэриен, в его руках – подносик с завтраком:

– И чего вы ругаетесь с утра пораньше? Позавтракали бы сначала.

И потом уже мне:

– Как самочувствие у нашего пьяницы?

Ио отворачивается от меня, а я смотрю на поднос, заставленный едой, и мое самочувствие резко ухудшается.

– У тебя рассола нет часом? – спрашиваю его.

– А что это?

– Все понятно... иди отсюда... и блюдо свое забери...

Он понимающе ухмыляется и уходит обратно, в комнату, оборачивается на выходе:

– Не смей мне хамить.

– Не смей меня трогать!

Поднос вместе со всеми чаями-соками летит на пол, Фэриен летит ко мне и наваливается всей тушей, прижимая к кровати:

– Этот вопрос закрыт, детка, считай, что трогать тебя – моя слабость.

– Уйди, правда... а то меня и вырвать может... невзначай.

Он брезгливо с меня поднимается. Медведь хренов.

– И в порядок себя приведи! – бросает напоследок, спрыгивая с кровати.

– Ага... а задницу ершиком не почистить?

Он замахивается, а я перехватываю его руку и не даю ему меня ударить. Обойдешься, "родной". Фэриен усмехается, развратно облизывает мою щеку и отталкивает меня обратно в постель:

– Позже.

Ненавижу!

15.

А позже, когда я выбираюсь из постели, наступаю на осколок разбившегося стакана, заливаю ковер поверх апельсинового сока еще и своей кровью, ругаюсь и быстро излечиваю рану, Фэриену становится не до меня. К счастью.

Потому что из милицейских сводок он узнает о следующем убийстве. Произошедшем, вероятно, прошлой ночью, когда я был в стельку пьян. Опергруппа, на выезд!

А ехать приходится на этот раз далеко, в один из спальных районов. Я же говорил, что мы будем мертвецов собирать по всему городу! Хотя лучше, конечно, по всему миру! Заодно покатаюсь, посмотрю, что изменилось за последние двенадцать лет. Постарайся, Энжи, не попасть нам на глаза раньше, чем я решусь тебя убить. Потому что не хочу этого делать сегодня. Не порти мне сегодняшний день, Энжи, он и так не ахти как начался! Не хочу отягощать его еще одним убийством.

Мы подъезжаем. У панельного двенадцатиэтажного дома машин стоит и так предостаточно. А тут еще мы со своим краденым джипом.

Я не ошибаюсь, это все милиция-прокуратура? Ну, так задержите нас, мы, между прочим, воры! А я столько человек уже убил, что... да куда вам понять?

Фэриен протягивает мне удостоверение следователя по особо важным делам Генеральной Прокуратуры Украины. Хорошо хоть, не самого Генерального прокурора! Где ты видел, Фэриен, следователей Генпрокуратуры в драных джинсах? И разъезжающих на джипах стоимостью примерно тысяч семьдесят долларов? Мне ли не знать, какие им зарплаты платят, правоохранителям украинским, они же как раз мне о деньгах молятся! Заработная плата капитана средней руки всего долларов триста в месяц. Ну, в Генеральной Прокуратуре им, может, и все пятьсот платят. Не спорю, это ж бешеные деньги! И машину купить на них можно, и квартиру! Не от таких ли зарплат огромных они с ума сходят пачками? И купить их можно за копейки...

Итак, три важняка из Генпрокуратуры, все – премиленького возраста только что окончивших вузы, среди них – девчонка с грудью практически напоказ, это Ио так подчеркивает свою сексапильность, выскакивают из ворованного джипа, как чертики из коробочки. Уж точно, что один чертик среди них имеется. И важно, под стать своему высокому статусу, следуют сквозь небольшую толпу народу, собравшегося в ожидании выноса тела. Какой этаж-то?

Фэриен сует удостоверение в лицо ближайшему лейтенанту и требует организовать сопровождение. Лейтенант проводит нас до дверей, у которых и застывает в ожидании дальнейших распоряжений. Лейтенанту все равно, что мы из Генпрокуратуры. Но он видел, на какой машине мы приехали, поэтому и выводы сделал правильные – мы – чьи-то детки. Золотая молодежь. Может быть, детки министров. Может быть, сами почти министры. Чего только не бывает в таких странах, как Украина! Да и во всех остальных тоже. Депутаты бывают двадцатипятилетние. Прокуроры бывают двадцатипятилетние. Судьи бывают двадцатипятилетние. Почему не быть таким же министрам?

В трехкомнатной квартире народу не так много – работают эксперты. Пусть себе работают. После того, как я уйду. Поэтому еще в прихожей говорю громко:

– Все пошли вон!

Они мелькают мимо меня, согнувшись, как мышки – в норку. Ну, в нашей ситуации наоборот – из норки. А мы проходим в спальню. Тело лежит на кровати, голое, между прочим, тело. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, Энжи, с кем ты трахаешься. А ничего, мальчик был симпатичный. До того, как тебе понравился. Та-а-ак... полкровати залито кровью... ты проверяла, действительно ли в среднестатистическом мужчине пять литров крови?

Сердце у парня отсутствует. Значит, ты продолжаешь сидеть на той же самой диете.

Руки парня раскинуты в стороны. Интересно, он сопротивлялся или не успел? Ты могла вырвать сердце одним махом, так, что он и не понял, что умер, а могла издеваться над ним хоть три часа. Зачем это тебе нужно, Энжи?

Да, не спорю, парень не был идеалом. Он живет... жил... в этой квартире, доставшейся ему при помощи квартирных махинаций. В результате только этих его действий двое стариков остались без крыши над головой. И доживают сейчас свои дни в неприспособленном для жизни флигеле у дальних родственников. Ну и что? Он же не убил их! И не ел ничьих сердец! Я бы сам с ним разобрался... потом... правда, старикам все равно бы не помог. А что сделала ты? Тебе моя работа нравится? Или все-таки это было временное помутнение на почве секса? А я даже и не уверен, что ты с ним успела переспать.

А на стене его кровью печатными буквами выведено "ОТСТАНЬТЕ!!!"

Нет, мне все понятно... а вот понятно ли следователю из местной прокуратуры?

Ио указывает рукой на тело, как будто я его не вижу, и вопрошает:

– По-твоему, это нормально – то, что она делает?

– Ненормально, – соглашаюсь для порядка, – для девочки Анжелы – ненормально. А вот для дьяволицы – в самый раз. Я тоже так могу.

Окно выбито. Значит, нашей детке нравится летать. Правда, это удобно, Ангелочек?

А еще, думаю я, неужели Гавриил знал, чем она занимается, и ничего не сделал сам? Почему он не испепелил ее сам? Почему это обязательно должен сделать я? А если я не хочу? Если она мне нравится?

– Пошли отсюда, – говорю чужакам.

– Ты ее нигде не чувствуешь? – спрашивает Ио.

– Нет.

А если бы и чувствовал, тебе бы не сказал. Мне нужно найти ее без тебя, без свидетелей.

– Ты меня тревожишь, Люцифер, – говорит она.

Я вздыхаю:

– Давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз, не стоя над телом.

– Фэриен! – восклицаю, потому как вижу, что он делает.

Он склоняется над трупом и пристально рассматривает его пенис. Звучит как – обалдеть! "Пенис трупа". Б-р-р! Меня даже передергивает от омерзения. И это я думал, что это я – дьявол!

А Фэриен-то покруче будет, как он его в руки не взял?

Он смущенно оглядывается на нас:

– Да просто понять хочу, трахались они или нет?

Я хватаю его за плечо и тащу к двери:

– Пошли отсюда, сексуально озабоченный ты мой...

На выходе разрешаю экспертам продолжать работу, мы едва разминаемся с настоящей бригадой из прокуратуры, только не из Генеральной, а из городской, прыгаем в машину и уезжаем.

16.

– Поехали на Подол, – предлагаю чуть позже.

– Это что? – спрашивает Фэриен.

Ну, конечно, откуда ему знать исторические названия районов Киева? Он знает только то, что на картах написано.

– Подол – это... короче, давай на набережную.

Я не настроен рассказывать сейчас, как он строился, кто на нем селился и другие подробности. Подол – он и есть Подол. Хорошее название. Меткое.

– А еще лучше, – говорю ему, – давай к памятнику Богдану Хмельницкому, а дальше пойдем пешком. Хочу показать вам кое-что.

Да ничего я не хочу им показать. Не достойны. Сам посмотреть хочу. Давно здесь не был.

Мы останавливаемся у Софиевского собора (София Киевская его сейчас называют) и идем по площади. Потом – по Владимирской улице. Прямо над дорогой вижу броскую зеленую вывеску "Sofiyskiy", мельком думаю, что это очень правильно, повесить такую вывеску-указатель, хотя, в общем-то, София Киевская и так уже хорошо видна, а потом вглядываюсь внимательнее и вижу, что меленьким шрифтом ниже написано "фитнесс-центр", и мне становится смешно. Вот так вот! Пусть люди думают, что Софиевский – на самом-то деле финтесс-центр, а не какой-то там собор, простоявший несчастную тысячу лет!

Тем временем Владимирская улица плавно перетекает в Андреевский спуск. Тут все равно что Арбат. Картины, поделки, вышиванки, камешки, бусики, статуэтки, всякого хлама навалом. А мне нравится. Я вообще люблю в людях творческое начало, наверно, потому что сам лишен такового начисто.

У подножия смешной Андреевской церкви, нет-нет, никого не хочу обидеть, но цвет у нее, правда, смешной, светло-голубой, невинный, как свежекупленная пеленка, так вон, забыли о церкви, я говорю о ее подножии... там я вижу новенькое – статуи Свирид Петровича Голохвостова и Прони Прокоповны. Статуи мне нравятся. Очень похожи.

Ио и Фэриен, естественно, ничего не понимают и вообще выглядят, как настоящие иностранцы. Они удивлены таким обилием сувениров и поделок, а еще больше удивлены моим поведением. Еще бы... это ж не вы жили шесть тысяч лет среди людей.

Я уже беру в руки перстень из последней коллекции, полдня назад законченной, какого-нибудь Сидоренко или Недайвода, у украинцев вообще фамилии смешные... очень натуралистичные. И не нужно рисовать никаких генеалогических деревьев, чтобы понять, чьи предки чем занимались. Коробейник называет мне цену, смотрит, как легко я сминаю в порошок его "полудрагоценный камень", а на самом деле удачно сваренное стекло, и не знает, как реагировать. Я снимаю задачу, грозящую зависанием всей программы, тем, что просто разворачиваюсь и ухожу.

Иду ниже... ниже... не задерживаясь ни у смотровой площадки, ни у крохотного театра, не обращаю внимания на многочисленные галереи и художественные салоны, хотя и очень хочу зайти. У меня просто нет на это времени.

И останавливаюсь напротив дома под номером 13.

Здесь жил Михаил Булгаков. Он писал обо мне книгу. Нет, не обо мне. Он писал о любви, всегда о любви. Я к любви отношения не имею. Мне сложно об этом говорить.

В этом доме сейчас музей. Если будете в Киеве, зайдите, не пожалеете. Только обязательно берите экскурсовода, без него вы ничего не поймете. В экскурсии есть одна изюминка... впрочем, я вам не скажу, какая... а то будет неинтересно.

А эти идиоты – мои спутники, они даже и не способны ничего понять, хоть двадцать раз перескажи им "Мастера и Маргариту"!

Этот спуск – он особенный. Как Арбат или Монмартр. Здесь есть даже "Музей одной улицы". А вот ходить по Андреевскому спуску крайне неудобно и утомительно. Собственно проезжая часть вымощена булыжником, и мне чуточку жалко Ио, вышагивающую на высоких каблуках. Я лишь усмехаюсь, когда она едва не падает в очередной раз и хватается за мою руку.

Ой... привет, ромашки... надо же... нарисованные красками ромашки на тротуаре... и это настолько в духе Андреевского спуска, что кажется очень правильным. Ромашки на тротуаре – это сродни улыбке ребенка, подаренной тебе просто так.

Потом мы сидим в пришвартованном прямо к набережной кораблике, этаком "ресторане на воде", и завтракаем. Нет, это я – завтракаю, а они – обедают. Рядом – Речной вокзал, старенькие катера ждут желающих покататься по Днепру.

– Экскурсия прошла успешно, спасибо, – без особой благодарности говорит Ио.

Дождешься от тебя благодарности, как же.

– Что помню, то и показал, – отвечаю безразлично.

– Ты это ценишь?

– В каком плане?

– Ну, то, что делают все эти люди – их творчество, здания, история – это имеет для тебя значение?

– А что вы вообще видели на Земле? – интересуюсь в свою очередь.

– Да все мы видели, – это уже в разговор включается Фэриен, – и пирамиды, и Эйфелеву башню, и Пизанскую, и даже город лодок в Гонконге. И что? Люди живут, как могут. Строят, что им взбредет в голову. Записывают на бумаге опять же все, что им придет в голову. Иногда получается в рифму. Тогда это называется поэма, и все в восторге. Ну и что?

– Как – что? – не понимаю я, – это – жизнь... это – история... это – то, что от них остается, от смертных...

– Люцифе-е-ер, – насмешливо тянет Ио, – только не говори мне, что это для ТЕБЯ имеет какое-то значение. Смертные – все равно что пыль у наших ног.

Спорить с ними? Зачем? У них есть свое мнение – ну и пусть будет. У меня свое. Я доспорился однажды.

Но все же осторожно говорю:

– Смертные – любимые творения Господа.

– А тебе-то что до ЕГО любимых творений?

– Долго объяснять, – отмахиваюсь и внимательно смотрю по сторонам.

Мне чудится или я что-то чувствую?

Так. Закрываем глазки, расправляем плечи и прислушиваемся. Что тут у нас?

Кораблик... "Макдональдс", метро. Все набито людьми. Обычными людьми. Не отвлекайте меня, не до вас!

Нет... показалось...

А ну, кто тут меня отвлекал? Сейчас получите по полной программе!

Молоденькая официанточка стоит метрах в пяти от меня и думает об аборте. А почему, глупая? Может, тебя изнасиловали? Или ты нездорова? Почему ребенка-то не хочешь? Я не ханжа, понимаю, что бывает разное. И аборт не рассматриваю, как убийство. Тут я лоялен. Особенно – сейчас, когда меня самого насиловали неоднократно. Мне прискорбно вам это сообщать, но раньше я был жестче в этом плане. Намного жестче. Часто... часто такое бывало, что женщины после аборта уже не могли иметь детей. Или вообще погибали от кровотечения. Иногда я могу быть жестоким, я уже это говорил. Но времена изменились, и мое мнение изменилось тоже. Теперь я согласен, что женщина сама имеет право решать, рожать ей ребенка или не рожать. И никак не буду наказывать эту девочку. Но мне хочется узнать, почему она не хочет ребенка. М-да... она его просто вообще не хочет. Она замужем за таким же молоденьким парнем, им так хорошо вдвоем, ах, он мусик-пусик... они много-много трахаются, каждый день по полночи... и еще оба бегут домой на обед и трахаются еще и днем... точно что мусики-пусики... а еще – кролики... сколько вам лет-то, дети? Ах, по девятнадцать... все с вами понятно... трахайтесь дальше... А вот если ты такое же мне заявишь лет через десять – извини, девочка, но я тебя не пойму. И накажу.

Так, проехали... дальше что? Еще одна официанточка. Обсчитывает кого-то... казалось бы, какие пустяки! Только делает она это постоянно, с утра до вечера. Понемногу, по чуть-чуть. Курочка по зернышку клюет, говоришь? И курочка, и по зернышку... а на что ты там копишь-то? На телевизор новый? А твоя зарплата и так позволяет тебе его купить! А на зарплату ты хочешь купить себе новый мобильный телефончик? А то твой старый у тебя уже целых полгода и уже устарел? Да ты с жиру бесишься! Хотя это, конечно, пустяки, но твой телевизор сломается ровно через три дня. А фирма, которая тебе его продала, откажется принимать его на ремонт. И ты пойдешь жаловаться в общество по защите прав потребителей. Ты провозишься в общей сложности полгода, истреплешь себе все нервы, и телевизор тебе все-таки починят. Через полгода. А потом, в тот день, когда срок гарантии истечет, он сломается опять. И ты поймешь, что левые деньги не приносят ничего хорошего. Все, свободна!

Мальчик-мажор, мальчик-альфонс подумывает, как бы обмануть очередную подружку и выманить у нее денег на машину получше... ой, как некрасиво, не по-мужски. Значит, работать мы не хотим, не царское это дело, мы думаем, что мы умеем круто трахаться, и поэтому девочки нам должны за это платить денежку. В принципе, ничего плохого он никому не делает. Только он женат, давно женат, и бросил жену с ребенком где-то в Чугуеве, что под Харьковом. А ребенку сколько? Года четыре... и бедная мать там на двух работах крутится, чтобы его растить, а ты, значит, такой красивый, приятно живешь в Киеве. Вот за то, что их бросил, и получай – сначала у тебя презерватив порвется, и ты подхватишь сифилис. Ты будешь долго лечиться, у тебя сдадут нервы, ты напьешься и разобьешь машину. Если у тебя хватит мозгов, ты задумаешься и вернешься в Чугуев содержать свою семью. И будешь работать. А не хватит мозгов – жди следующих неприятностей. Все, пшел вон!

Надоели! Давно надо было помощников завести! Пошли все к черту!

Раздраженно поднимаюсь и предлагаю моим пришельцам пройтись.

Мы идем по набережной, идем-идем... а потом я останавливаюсь. Метра на три выше – и ты попадаешь на одну из самых оживленных трасс Киева, машины тут летят, как бешеные, потому что здесь нет перекрестков или пешеходных переходов. Но здесь, на набережной, на пешеходной набережной, что пролегла ниже уровня остального города на спасительные три метра – внезапное затишье. Город продолжает шуметь где-то высоко над головой, и этот шум почти не слышен, не воспринимается – настолько здесь, внизу, спокойно. Ступеньки сходят до уровня воды. Там, дальше, мне не кажется, я точно вижу рыболовов. В центре Киева.

Спускаюсь по ступеням, стою на последней, нижней. Еще тридцатью сантиметрами ниже – поверхность воды, и я вижу сильное течение Днепра.

– Иди сюда, – зову Ио и протягиваю ей руку, чтобы она оперлась на меня.

Ио нервно улыбается, но спускается ко мне.

– И ты иди сюда, не бойся, – обращаюсь уже к Фэриену.

Он фыркает и спрыгивает на последнюю ступеньку, секунду балансирует, но удерживается и в воду не падает.

Опускаюсь на одно колено, и вовсе не потому что собираюсь просить руки Ио, просто мне так удобнее снимать туфельки с ее ножек.

– Что ты делаешь? – раздраженно спрашивает она.

– Ничего, стоящего твоего внимания. Ничего важного... садись сюда, ступеньки чистые и теплые, подбери подол платья, опусти ножки в воду и расслабься... Смотри, видишь на том берегу, далеко, там песок? Желтый, чистый, горячий песок. Там пляж. Видишь, люди купаются? Здесь в Киеве – кусочек лета. Кусочек моря. Согласна?

– Да... – шепчет Ио.

Фэриен снимает свои босоножки, закатывает брюки и тоже опускает ноги в воду.

И я делаю так же... Мы сидим втроем, подняв лица к солнцу, слушаем музыку, доносящуюся с пришвартованной неподалеку "Ласточки Киевской", и ощущаем удивительное умиротворение.

– Не думай ни о чем, – говорю негромко, – не строй никаких планов, ты будешь это делать потом, после... просто чувствуй тепло солнца и прохладу воды... не это ли – счастье?

– Счастье... – снова едва слышно говорит она, повторяет за мной, пробует это слово на вкус, пытается применить его к себе... я не знаю, получается ли у нее.

Зато точно знаю, что получается у меня... может быть, можно никуда не уходить отсюда, сидеть здесь вечно, болтая ногами в воде и следя взглядом за извивами водорослей?

Потом спрашиваю у нее:

– В твоем мире тоже текут реки?

А она кидает на меня косой напряженный взгляд и ничего не отвечает. А я понимаю, что сам разрушил волшебный миг покоя и почти примирения. И поднимаюсь, потому что чувствую тревожную вибрацию. Что-то коснулось меня... задело, как пролетевшая муха задевает краем крыла паутинку, но еще не прилипает. Пришельцы поднимаются следом за мной. И мы идем дальше.

Мы доходим до моста. Кажется, это Мост Влюбленных. Очень своевременно... кто у нас тут самый влюбленный? Я беру их под ручки и мы идем прогулочным шагом по мосту. А тревога не отпускает меня... гнездится где-то внутри, витает вокруг. Да что ж такое? И внезапно я вижу, что. Кто. Это, конечно, она. Мятежный Ангелочек, прямо, как я.

Она срывается откуда-то со смотровых площадок справа, там на холме их несколько. Ее крылья, ранее бывшие моими, хлопают тяжело, до сих пор ей непривычно. Она летит неровно, то почти срываясь вниз, то поднимаясь снова. Ей трудно, я и сам это вижу. А еще вижу, как вьются по ветру ее волосы, переливаются на солнце. Но своей цели она достигает. Зависает высоко над нами и поднимает из Днепра волну.

Вы фильмы-катастрофы любите смотреть? Ну, конечно, любите, там спецэффектов много. Так вот – обычно как показывают цунами, к примеру? Такая большая-пребольшая волна зависает над городом, или деревней, или пляжем с пальмами, неважно, над чем, главное – сама волна. Она обычно прозрачная! Это неправда! Никогда не верьте! Потревоженная вода поднимает вместе с собой и песок, и камешки, и ветки, и бревна, и всякую подобную муть. Она на самом деле всегда грязная. И это необязательно одна волна, нет, это просто много грязной воды.

Вот такая, мутная, грязная, а в Днепре она вообще коричневая, вода поднимается перед нами.

– Убирайтесь! – ревет Энжи, и бросает всю толщу воды на нас.

Хорошо ревет, мельком отмечаю я, и хорошо бросает. И вообще права – если не может взять то, что хочет, так лучше сразу уничтожить. Чтобы меньше поддаваться соблазну и меньше жалеть.

Главное, думаю, чтобы эта дура Ио не вмешалась!

И удерживаю волну над нами, над мостом, над городом невдалеке. Над тем же ресторанчиком, где обедают вполне приличные люди, я заметил всего троих грешников, и то ничего особого, хотя, конечно, с другой стороны – воровство, прелюбодеяние, убийство, наконец!

Думать мне становиться все тяжелее, но я продолжаю удерживать волну, а с нее срываются грязно-пенные брызги. Шепчу Энжи:

– Я... хочу... поговорить.

– Не приближайся ко мне! – она непреклонна и давит на меня сильнее.

У меня даже нет времени, чтобы посмотреть, чем заняты Ио и Фэриен. Эй, Ио, кто там обещал мне помочь?

Она и помогает, как считает нужным, орет во всю силу:

– Убей ее, Люцифер!

Очень ты помогла, как же... хотя Энжи ты разозлила еще больше. Да ты этого и добиваешься!

Волна надо мной непроницаема, она темная, как ночь, но и мое зрение существенно острее обычного. Я вижу, как с другой стороны волны в нее погружается нос баржи. Куда тебя потащит дальше, баржа, вверх на край волны, чтобы ты дополнительным весом обрушила мост в одно мгновение, или ты пройдешь сквозь волну? Нет, ты скорее перевернешься, когда тебя потащит вверх.

Я не знаю, чем бы это закончилось.

Возможно, гибелью десятков тысяч людей и уничтожением одного из древнейших районов города. Я бы не пострадал, чужаки – тоже.

Мне все-таки помогли удержать волну. И помощь пришла неожиданно.

Мне помог князь Владимир. Тот, который принес христианство на Русь. Памятник которому стоит на правой стороне Днепра как раз недалеко от Моста Влюбленных. Он держит в руках древний крест, вот им-то он и осенил мою дьяволицу! А она к этому непривычна, ее вытянуло жуткой болью, по себе знаю, как оно бывает, когда святые лики пригладят от всего сердца. Девчонка вскрикнула и упала в ею же созданную волну.

И мне осталось только додержать ее, дождаться, когда волна сама собой стечет обратно в Днепр. После чего и я рухнул на мост.

И уже лежа смотрел, как Ио и Фэриен досадливо кусают губы. Одинаково, как близнецы!

– Слабак! – дала оценку моим действиям Ио.

– Сама виновата! – огрызаюсь я.

– Она где-то там, в реке! – бросается к парапету Фэриен.

– Ну и плыви за ней сам! – рявкаю и поднимаюсь постепенно, придерживаясь за тот же парапет.

Смотрю на князя. Он мне ласково улыбается. Он что, меня не узнал?

Пока парочка высматривает в воде Анжелу, князь поднимает еще раз свой крест. Ага, значит, узнал, сейчас и мне достанется. Ничего страшного со мной не случится, будет просто больно. Князь Владимир, не спеша, осеняет крестом и меня. И со мной ничего не происходит. Я смотрю на него во все глаза, а ощущаю лишь дружеское похлопывание по плечу. Нет, он меня все-таки не узнал...

Ниже по течению, недалеко, может, всего в километре, прямо из воды вылетает Анжела, выныривает, как дельфин, и расправляет мокрые крылья. И вся она мокрая, и даже водоросли успели запутаться в ее волосах и одежде. Она грозит нам кулаком, и совсем уже тяжело хлопая крыльями, чиркая их краями по воде, улетает.

Ну что, девочка, не так легко оказалось меня проучить?