Текст книги "Дьявольские будни (СИ)"

Автор книги: Светлана Иваненко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

23.

Едва зайдя в номер, они скидывают свои окровавленные одежки. И разгуливают голенькими, как так и надо. Я раздеваться не тороплюсь. Достаточно хорошо их знаю, чтобы приготовиться к очередным сюрпризам. Как они мне отомстят?

Прислоняюсь спиной к стене, складываю руки на груди и жду. А больше-то ничего не остается. Ио придирчиво расчесывает волосы. Фэриен, облачившись в халатик, не спеша, подходит ко мне. Началось...

– Ждешь наказания? – он внимательно изучает свои ногти.

– А что – не надо ждать? – спрашиваю скорее для поддержания разговора, смысловой нагрузки мои слова не несут.

Они ведь уже решили, что именно будут делать.

– Какой ты наивный... – тянет Фэриен.

– Какой есть, – отвечаю мрачно.

– Пожалуй, не буду тебя за это наказывать. Я тебя понимаю.

– Я тоже понимаю, – говорю, – себя.

Он усмехается, окидывая меня взглядом:

– Тебе так нравится дерзить?

– Тяжелое детство, – я краток и отменно мрачен.

Мне не нравится этот разговор. Мне не нравится, когда надо мной вот так посмеиваются.

А он продолжает:

– Удивляюсь, как ты вообще какое-либо время продержался подле твоего Бога, с твоим-то характером.

– Видимо, и ЕМУ я казался "интересной игрушкой".

– Только ОН перестал с тобой играть, – едко колет меня Фэриен.

– А может, ОН никогда со мной и не "играл"? – я вкладываю совсем другой смысл в это слово.

– Гордыня – смертный грех, – напоминает мне он.

Вот тут я откровенно улыбаюсь:

– В моем арсенале все десять!

На что улыбается он:

– Только пользы от твоего арсенала нет.

Бурчу едва слышно:

– Смотря кому...

К нам подходит Ио:

– Не умничай!

Естественно, это она говорит мне. Кто виноват? Невестка!

Ио продолжает:

– Иначе могу изменить свои намерения обойтись без наказаний!

– Сколько угодно! Я весь к вашим услугам! – а голос у меня и правда дерзкий... пожалуй, я нарываюсь...

Она насмешливо улыбается:

– Тебе что, нравится, когда тебя ломают? Когда тебя вынуждают подчиниться? А то что-то не пойму твоего поведения... чего добиваешься?

Усилием воли заставляю себя остыть. Мое поведение действительно выглядит так, будто я нарываюсь, чтобы меня унизили. Не нужно мне этого. И отвечаю совершенно спокойно:

– Просто не надо мне угрожать... это меня злит.

Она целует меня в щеку:

– Я знаю.

Кажется, мне повезло. Инцидент исчерпан. А потом она начинает расстегивать пуговицы на моей рубашке, и я понимаю, что ни фига не исчерпан. Только не могу понять, неужели то, что я разбил машину вместе с ними, настолько возбуждающе?

Вообще-то люблю, когда меня достают из одежды, как конфетку из обертки. Когда я стою, расслабив руки, а на мне одну за другой расстегивают пуговицы, и при этом лукаво смотрят мне в глаза. Потому что возникает иллюзия, что мое тело привлекательно, что меня хотят попробовать на вкус, как ту же конфетку, что сам факт моего присутствия действует на кого-то возбуждающе... Понимаю, что дело во мне... мне нравится, когда кто-то любит до меня дотрагиваться, нравится осознавать, что кто-то испытывает ко мне симпатию... видимо, слишком долго я был этого лишен.

Но она лишь сняла с меня грязную рубашку и отправила в душ. После чего я обнаружил их в спальне совершенно обнаженных. Нет, все-таки я не ошибся с самого начала. Они обжимались, чуть прикрывшись тонким покрывалом. А я вошел в спальню в одном полотенце. И сразу отступил назад, в гостиную. Но меня уже заметили и позвали.

– Я что-то устал, – сказал нейтрально.

Ио засмеялась:

– Ты еще скажи, что у тебя голова болит!

– Нет, правда – я не робот.

– А мне робот и не нужен. Сюда иди!

Я иду... смотрю на ее грудь и его, и думаю, что буду их сейчас целовать... и завожусь мгновенно.

И был секс... я снова находился "между" и плавился в неге и сладости... и он был сильным и мужественным, а она – слабой и нежной... а я – ни тем, ни другим. Я стал мужчиной для нее и женщиной для него... одновременно... и мой оргазм был ярким и многоцветным, как радуга. Мне сложно это сравнить с чем– либо, разве что, действительно – с радугой... плавный переход цвета... изменчивое марево. Так и я – испытал целую гамму ощущений – от радостно-оранжевого до сложного темно-синего.

Вероятно, это неправильно и непонятно – сравнивать оргазм с цветом... я могу еще – с музыкой... и тогда могу сказать, что испытал смесь тяжелого рока и легкого джаза.

Вы не поймете... и я не понимаю... а рассказать, правильно передать то, что ощутил – не могу... двумя строчками этого не описать, да я и не мастер. И вообще не только о моей гипернасыщенной сексуальной жизни хочу вам поведать.

Я пытаюсь рассказать о том, что со мной происходит, со всеми более-менее печатными подробностями. Хотя бы – чтобы кто-нибудь изменил бы обо мне свое мнение. Или попытался понять меня. Мою боль, мое одиночество, вынудившее меня радоваться даже такому извращенному вниманию к моей персоне.

Я... никого не призываю пробовать мой опыт на себе. И, в общем, тоже без особой радости приобщился к этому... думаю, мне не нужно никому напоминать обстоятельства.

И потом – это просто сопутствующие события. Понимаю, звучит так, будто я оправдываюсь.

Но я... всего лишь откровенен.

24.

Энжи сидит на дешевом пластиковом стульчике у фонтана, пьет сок. Сплошная демократия. Ей не идет ни эта общественная кафешка, ни стул, ни стол, ни пластиковый же стаканчик в ее руках. Она напряжена, агрессивна и дьявольски красива.

Я добивался этой встречи два дня. Как? Очень просто – я ее преследовал. Ха! Вздохнуть ей свободно не давал! Сфокусировал на ней все внимание, объяснив Ио и Фэриену свою почти полную медитацию почти правдой – раскрыл некоторые свои карты, рассказав им, как я могу ее искать, как могу просматривать город людскими глазами.

Пришельцы маялись в номере гостиницы, время от времени тормоша меня и требуя развлечений и секса. Я давал им и то и другое, а потом возвращался обратно.

Врал им, говоря, что не нахожу ее, а на самом деле не спускал с нее глаз. Два дня я видел только ее и ничуть не был разочарован. Не заметил ни единого некрасивого жеста или какой-нибудь банальной глупости. Нет. Она была безумно, безумно, безумно хороша! И тогда, когда я подглядывал из дома напротив за ней, принимающей ванну, глазами тринадцатилетнего мальчишки, и тогда, когда она красила губки новой помадой в бутике, а я смотрел на нее глазами излишне завистливой чужой красоте продавщицы.

И все это время пытался с ней поговорить.

В первый раз, когда парень, на которого она уже положила глаз, вдруг поменялся в лице и спросил, не хочет ли она поговорить с некоей ручной собачкой, называемой Люцифером, она с перепугу чуть не убила парня. Но сдержалась. Потому что дело происходило в людном месте. Поэтому она завела наивного меня в место менее людное и убила уже там.

Потом, когда встреченные люди через одного стали говорить ей, что хотят сказать ей нечто очень важное, она поначалу психовала, начала метаться по городу, но я уже знал ее слишком хорошо, я уже ее чувствовал.

Через два дня она согласилась. Для меня это была удача, и в то же время – огромный риск. Я дождался, когда вконец измучавшиеся Ио и Фэриен бросили меня в номере отстраненно сидящим в позе лотоса (смешное название, всегда хотел это сказать, да только никто меня не слушал), и назначил ей встречу.

Она в ответ слегка коснулась длиннющим острым когтем подбородка парня, через которого я с ней говорил в тот момент, погладила его тем когтем, чудом не отрезав ему голову, и оскалилась:

– Давай, приходи, не пожалеешь!

И вот – пришла, сидит, меня ждет. Опять одета в черное. Нет, малышка, ты слишком консервативна в одежде. Один и тот же стиль. Впрочем, ей идет.

Небрежно говорю ей:

– Привет, ты перепутала кафе.

– Они все тут одинаковые, – возражает она.

– Нет, – говорю, – некоторые лучше.

– Мне все равно! – в ее голосе слышны визгливые нотки. Она нервничает.

Присаживаюсь рядом, достаю сигарету, закуриваю:

– Как жизнь?

– Ты меня искал для того, чтобы о жизни спросить? – ее ноготки стучат по поверхности стола.

– И для этого тоже.

– Выкладывай, чего тебе надо?

– Грубиянка, – безразлично заявляю я.

– Вся в тебя!

А и правда, думаю, вся в меня. Яблочко от яблоньки...

– Чего ж ты грубишь папочке?

– Да пошел ты! – она вскакивает, расправляет крылья и взмывает вверх.

Она только одного не учла, мышь летучая, что вверху вовсе не открытое небо, а купол "Глобуса". Был. Потому как она проделала в нем приличных размеров дыру.

Меня обдает ветром и осыпает битым стеклом.

Вижу перепуганные лица посетителей кафе, понимаю, что народ находится на грани паники и заявляю:

– Улыбнитесь! Вас снимает скрытая камера!

После чего все вокруг облегченно выдыхают и расслабляются, начиная искать взглядом скрытую камеру. Стряхиваю осколки с плеч и пепел с сигареты и встаю со стула. И натыкаюсь взглядом на фанатика, на того самого, на Константина Петровича. В этот раз его челюсть отвисла ниже, чем в прошлый.

Я не могу сдержать смех, мне его искренне жаль, бедного фанатика, столкнувшегося с нереальным и не готового к таким встречам. Он из всех сил пытается делать свою работу, следит за мной, разрабатывает планы по моему изгнанию, обдумывает, как мне помешать, а я преподношу ему сюрприз за сюрпризом. Ни в каких инквизиторских инструкциях не описано ситуаций, выпавших на его долю. Он и с одним-то дьяволом не знал, как справиться, а тут оказалось, что есть кто-то еще помимо дьявола, опасно-агрессивный и высоко летающий. Опасно-агрессивная и высоко летающая, если быть точным.

– Господи, что это? – тихо бормочет фанатик. Слов я не слышу, но, во-первых, догадываюсь, что он может бормотать, а во-вторых, читаю по его губам.

– Это моя дочь! – заявляю, – что, инквизиция, проморгали? Ушами прохлопали? У меня есть дочь! Я размножаюсь! Почкованием! Здорово летает, да? Моя школа!

Оставляю ошарашенного фанатика горестно смотрящим мне в спину и убираюсь отсюда. Выхожу на площадь и ищу ее. Нахожу. Она сидит практически возле разбитого купола, на каменном парапетике, болтает босыми ножками. Туфельки держит в руке.

Я опять присаживаюсь рядом, на теплый парапет. Мы – два студента, отдыхаем после семинара. А что за нашими спинами разбитый "Глобус", так это бывает. А девчонка сильна, исключительно сильна, она не просто стекло выбила, она и железную арматуру купола погнула, как бумажную.

– Извини, – говорю я.

Что-то часто в последнее время мне приходится извиняться и просить.

– Ничего, – говорит она.

Она немного успокоилась, так всегда бывает, когда психуешь и срываешься – потом попускает. Опускаю ладонь в теплую воду фонтана за парапетом. И думаю, что хорошо еще, дырку в куполе она сделала выше уровня воды. Хотя, с другой стороны, если бы дыра была ниже уровня воды в фонтане вокруг купола, то получился бы неплохой водопад.

Достаю сигарету, предлагаю ей. Какое-то время мы молча курим.

– Все намного сложнее, чем ты думаешь, – говорю чуть погодя, – если коротко – мне выдали лицензию на твое убийство.

– Кто? – удивленно выдыхает она.

– Тот, кто властен и над тобой и надо мной... над всем... БОГ... ты его не знаешь...

– Ты не сможешь меня убить! – надменно фыркает она, – ты слабее! – в ее голосе звучит наслаждение.

– Слабее, – соглашаюсь с ней, – но я смогу тебя убить. Мне помогут.

Она мне верит. Я вижу, как дрожат ее губы.

– Почему ты мне это говоришь? – спрашивает она, – почему тогда ты не убьешь меня и не заберешь свою силу? Ты ведь хочешь этого!

– Что ты знаешь о пришельцах? – не считаю нужным отвечать, а спрашиваю.

– Какое это имеет...

– Прямое! – обрываю ее.

И остро понимаю, как же я ее хочу! Вот ведь попал... впервые в жизни хочу то, чего не могу взять! Никак.

– Я мало что о них знаю. Они больше рассказывали обо мне, о моей исключительности и предопределенности моей миссии.

– Поподробнее о миссии, пожалуйста.

– Ах, это были разговоры о том, как сильно может измениться мир... хотя до конца мне так и не стало понятно, как. Они говорили – я буду королевой всего мира, всей вселенной... а они будут рядом, мои мудрые наставники... и я долго им верила, ведь слушала такие речи с самого детства.

– И что случилось потом?

– Ничего, – ее губы жестко сжимаются, и на студентку она больше не похожа.

Осторожно-осторожно накрываю ее ладонь своей... заглядываю в ее глаза, в ее душу, вижу ее боль и стыд...

Она вырывает руку, но я уже все знаю. Я видел, как она стояла над растерзанным телом паренька лет пятнадцати, прижимала ко рту окровавленные руки и плакала... плакала, размазывая слезы и кровь, свои слезы и его кровь. Я видел, как грубо сдвинулось что-то в ее сердце, неуклюже ломая привычную мораль вместе с полудетским ее чувством к нему. Знаю, что боль почти прошла, почти забылась. Она потому и убивает их, других парней, вторых и третьих, только для того, чтобы заглушить ужас потери первого. Убедить саму себя в том, что это – обычное дело.

Вздыхаю... я ничем не могу ей помочь. У каждого – свой крест. У нее – ужас первого убийства, которое она не хотела совершать, память о мальчике, которого она любила и которого убила в помутнении. У меня – осознание того, что меня бросили, как ненужную вещь. Не возьмусь сказать, чей крест тяжелее.

Она поднимает на меня глаза:

– Что... что ты решил?

– Уходи, – говорю я.

– Не поняла...

– Уезжай, улетай, исчезай из города, из страны. Может, получится выиграть время, что-то придумать.

– Никуда я не уеду! У меня есть свои планы!

– Хочешь, угадаю, какие?

– Ну, попробуй! – она начинает дерзить.

Понимаю, такая манера поведения – не что иное, как защитная реакция. Я сам такой.

– Тебе все еще хочется силы и власти. Несмотря на все, что я тебе сказал.

Она хмыкает:

– А может, я тоже планирую что-нибудь придумать, чтобы избавиться от тебя и отобрать у тебя все!

– Ну-ну, планируй! – усмехаюсь, – долго будешь планировать? Я-то тебя прямо сейчас могу убить! А ты, наверно, еще и с девственностью не рассталась, да? А ты бы попробовала кого-нибудь покрепче, – заявляю нахально, – того, кому ничего не сделается от когтей твоих и твоей несдержанности, – говорю это с вызовом, но что-то екает в сердце, – меня, например!

Все, я это сказал. Ужасно получилось. Грубо и насмешливо. Совсем не то и не так, как я предполагал. Потому что с ней невозможно нормально разговаривать! Конечно, она меня сейчас пошлет. Я бы на ее месте точно послал бы.

Она смеривает меня презрительным взглядом:

– Успокойся, ты не в моем вкусе! К тому же ты... как бы это помягче сказать... бисексуал? Ты с ними обоими спишь? Кто там у вас кого трахает?

Вот теперь точно разговор окончен. Потому что как нарочно так себя ведет. Чтобы я решился исполнить то, о чем меня умоляют буквально все вокруг, прямо здесь и сейчас. То есть – приходится практически сдерживаться, чтобы не сорваться! Блин, почему она не считается с моей неуравновешенностью?

Поднимаюсь, бросаю на нее хмурый взгляд и ухожу. Мне не о чем с ней говорить.

Слышу за спиной звук раскрывающихся крыльев и ее раздраженный голос:

– Надо же, какие мы нежные!

Лети уже, птичка, думаю я, надоела ты мне, самоуверенная ты моя.

Итак, разговора не получилось. Ничего не получилось. Никаких идей. И даже... странная пустота... а на что я рассчитывал? Сам нагрубил. С самого начала. А потом еще приправил. Чтобы таким образом повести переговоры – это надо было очень постараться. Это надо было загодя придумать, каким образом побольнее ее задеть. И то наверно, так едко не получилось бы.

Ох, Люцифер, гениальный ты переговорщик! Проще, да и надежнее, было бы сразу вонзить в нее свои прославленные вилы. Эффект что от вил, что от таких "душевных" разговоров был бы одинаковым. Может, от вил результат был бы даже лучшим.

Потратить два дня, сконцентрироваться на поисках – чтобы так бездарно опозориться! И возразить самому себе нечего, потому как сам и виноват. Начал с хамства. Закончил грубым предложением своей кандидатуры в качестве дефлоратора. А она тебя назвала всего лишь бисексуалом... а могла бы – и пидаром. А ты еще и оскорбился!

Но извиняться перед ней не собираюсь! Я – грубое животное... мне положено так себя вести... и нечего сожалеть! Не хочет помочь сама себе – ну и обойдусь! Сам справлюсь!

Что там говорил Гавриил – я должен сделать выбор? Значит, у меня есть выбор? Между чем и чем?

– Гавриил! – ору во всю мощь моих человеческих легких, приплетая сюда дьявольскую силу, а потом уже потише добавляю, – а ну-ка встань передо мной, как лист перед травой! Или что надо сказать – избушка-избушка, встань ко мне передом, а к лесу – задом?

– Нет, "Гюльчатай, открой личико", – басит архангел за моей спиной.

Все телепорты куда бы то ни было открываются точнехонько за моей спиной, давно подмечено.

– Чего орешь? – по-свойски спрашивает он.

Это звучит таким родным образом, и голос его, и слова, что я готов расплакаться. Он был моим лучшим другом, зараза, мне его давно не хватает! А ведь он меня точно так же предал и бросил, как и... как все они...

Упрямо стискиваю зубы и беру себя в руки. Не хватало еще, чтобы он любовался моей слабостью!

– Ответь на один вопрос, – говорю я.

– Смотря какой вопрос, – невозмутимо говорит он.

– Какой выбор? – спрашиваю.

Он качает головой.

Но потом все же отвечает:

– А разве тебе непонятно? Или ты выходишь из игры, отказываешься работать с пришельцами, и они тебя нейтрализуют, или ты разрешаешь проблему сам. Так или иначе.

– Как? Как – так и как – иначе?

– Если ты не видишь выбора – значит, у тебя его нет, – печально говорит он, и повторяет с нажимом, – ты должен убить девчонку!

Я опускаюсь прямо на тротуар, прислоняюсь спиной к парапету, где минутой ранее сидела Энжи, и рычу:

– Убирайся!

Он смотрит на меня с вселенской печалью, всегда ненавидел этот его профессиональный взгляд, даже пытаюсь вспомнить, неужели я тоже когда-то умел смотреть так же печально? Нет, я никогда не был таким правильным ангелом. Меня тошнит от его правильности!

– Ты сам знаешь, – терпеливо говорит Гавриил, – неисповедимы пути Господни.

– Убирайся! – рычу агрессивно, – своими Господними путями!

– Мне не хотелось бы оставлять тебя с таким ожесточенным сердцем, – вы не поверите, он говорит это с искренней заботой в голосе.

– У меня нет сердца! – представляю, как злобно выгляжу со стороны.

Он медленно тает в воздухе, не сводя с меня озабоченного и расстроенного взгляда. Он даже не стал при мне раскрывать свои крылышки, а предпочел тихонечко растаять. Чтобы лишний раз меня не злить. И все равно – ненавижу!

– Лучше б ты с фанатиками своими говорил бы так... сочувственно, – бурчу ему вслед.

Силуэт Гавриила уплотняется у меня на глазах, архангел возвращается и интересуется:

– Какие фанатики, Люцифер? Кто старое помянет...

– Того святой водой обольют, – обрываю его я.

Он чуть улыбается:

– Что, правда, облили?

– Ну... – подтверждаю я.

Он улыбается шире:

– Может, ты им грязным показался? Вот они и решили тебя искупать.

– Ой, ладно... под ногами только мешаются...

– И много их?

– Один, – нехотя отвечаю я.

– Люцифер, тебе мешает целый один человек? – иронизирует архангел.

– Все, вали отсюда!

Гавриил продолжает улыбаться и дотаивает в воздухе.

А я раскидываю ноги, подставляю лицо солнышку и пытаюсь сложить два и два. Но вместо складывания у меня получается сплошное вычитание. И первым вычитаюсь из задачки лично я. А потом, судя по зловещим пророчествам – все человечество. Ну и под конец – Энжи, ангелы-архангелы и БОГ. А количество Ио и Фэриенов растет в геометрической прогрессии.

Гейм овер.

25.

– Ай-яй-яй, совсем молодой, и не стыдно тебе попрошайничать? – не сразу понимаю, что старушечий голос обращается ко мне.

Приоткрываю один глаз и вижу над собой опрятную милую бабушку. Она качает головой точь-в-точь как Гавриил. И смотрит на меня так же озадаченно. Я даже думаю – а не он ли это придуряется? Нет, убеждаюсь, старушка обычная, человеческого роду-племени.

– Ты б работать пошел, хоть грузчиком, хоть сторожем, – продолжает она учить меня жизни, – ты ж здоровый, как бык, а на земле валяешься... в штанах рваных... некому зашить?

– Некому, – неожиданно для себя отвечаю, а потом трясу головой, – бабушка, они не рваные, – потом понимаю, что это не совсем правда, и добавляю, – то есть штаны таки рваные, но это мода такая. Так сейчас все ходят.

– Да ты вокруг-то посмотри, на людей приличных, – она вовсе не читает мне морали, она по доброте душевной это говорит, – где ты видишь кого в драных брюках?

Честно смотрю по сторонам и действительно не вижу ни одного представителя продвинутой молодежи.

Неизвестно зачем пытаюсь оправдаться:

– Бабушка, я джинсы в бутике купил, в магазине модном.

– А не все покупать надо, что продается, – наставительно говорит она, – и не все, что модно, носить нужно. А выбирать нужно то, что идет именно тебе. Пойдем, внучек, накормлю тебя, – неожиданно предлагает она, – давно борща не ел?

– Нет, спасибо, я не голоден, – и думаю, что просто удивлен.

– Тогда чаем тебя напою вкусным, на травах настоянным, – она протягивает мне руку и на полном серьезе помогает мне подняться, – ты такого чаю нигде не найдешь. Сейчас все пьют незнамо что из пакетиков, а это – и не чай вовсе, а так, бурда какая-то.

Я уже открываю рот, чтобы еще раз вежливо отказаться, но она говорит то, что вынуждает меня согласиться:

– Гостей-то у меня почти не бывает...

Иду за ней и чувствую себя полным идиотом. А с другой стороны – если мир катится к логическому завершению, почему бы мне не попить чайку у старушки? Тем более, что заодно помогу донести ей до дома почти пустую сумку. Хоть кому помогу хоть чем-то.

Оказалось, что старушка живет недалеко. Ступив за порог ее квартиры, я внезапно попадаю в прошлое. Прошлое с чистенькими полупустыми кухнями. С дешевой белой мебелью, но идеально сохранившейся в умелых хозяйских руках. Прошлое с зелеными дорожками вместо современных ковровых покрытий и книжными шкафами вместо лазерного диска "Библиотека в кармане". Непривычно доброе прошлое. Такому времени и таким старикам не осталось места в современном мире. Они сейчас на грани вымирания – старики. Особенно – если жизнь детей сложилась неудачно.

Старушка снимает старомодную шляпку и спешит на кухню заваривать чай. И минут через пятнадцать я сижу за столом, заставленным вазочками с пряниками, печеньем, конфетами и клубничным вареньем.

– Как зовут тебя, внучек?

Вот так всегда, первый же вопрос застает меня врасплох.

– Дмитрий, – выдаю первое попавшееся имя.

Хотя бы начинается с одной буквы с дьяволом, думаю я.

– А Вас? – до меня доходит, что вроде как положено проявить ответную вежливость.

– Катерина Игнатьевна, – представляется бабушка, – рассказывай, Дима, что с тобой приключилось, – старушка пододвигает мне чай.

Пахнет это ее изобретение изумительно! Чего она туда намешала – никому не ведомо! Надеюсь, что марихуаной такие добрые старушки не балуются?

Чувствую себя еще большим идиотом, но понимаю, что я ей нужнее, чем она мне, поскольку мне она вообще не нужна, и, медленно подбирая слова, пытаюсь придать моей истории правдоподобность.

– Меня выгнали с работы, – начинаю рассказывать, – и друзья от меня отказались.

Было бы еще большим шиком сказать, что и невеста меня бросила, но вот кого-кого, а невест у меня никогда не было.

– Я долго перебивался случайными заработками, а потом у моего бывшего шефа появились конкуренты, из тех, что хотят подмять весь рынок, создать монополию и повысить цены.

Катерина Игнатьевна цокает языком, видать, тема о ценах ей понятна.

– Они... раскопали кое-что из моего прошлого, сумели меня зацепить и требуют, чтобы я им помогал. И мне приходится это делать. Потому что если откажусь – они заставят это делать девушку, которая мне нравится. А потом меня нашел старый друг из конторы бывшего босса и предложил подставить эту девушку, и тогда меня возьмут обратно на работу.

Ф-фух! Ну и наворотил! Интересно, она поняла что-нибудь? Я наконец-то пробую чай. Вкуснота! В меру крепкий, по-детски сладкий, а запах! Старушка попала в точку! Меткая старушенция!

– О-хо-хо! – сокрушенно качает она головой, – детектив какой...

Сокрушенно пожимаю плечами. Никакой не детектив, все проще... но не легче...

А потом меня прошибает холодный пот... а вдруг – я только что проболтался? Вдруг эта бабушка, по виду старушка обыкновенная, вдруг она – засланец пришельцев? Да не может быть, я бы почувствовал!

Катерина Игнатьевна внимательно смотрит мне в глаза:

– И что ты делать думаешь, Дима? Кто-нибудь может тебе помочь?

Меня опять терзают сомнения... почему-то кажется, что бабка знает больше, чем говорит...

– Не знаю, Катерина Игнатьевна, – осторожно отвечаю я.

– Ты чай-то пей, пей. И послушай, что старушка тебе посоветует. Вижу, что человек ты хороший, Дима.

Вы это слышали? Я – хороший человек, обалдеть...

– Да, парень ты хороший, хоть и в драных штанах. (Дались они ей, мои штаны!) Да и штаны-то ни при чем, – продолжает бабка, а я думаю, что они все сговорились на мои мысли отвечать, все, начиная от пришельцев и заканчивая вагоновожатыми, – хороший, да только непутевый, – резюмирует Катерина Игнатьевна.

Страшно сказать, какой непутевый, думаю я.

– Нынешняя молодежь – вся беспутная да оттого запутанная, – продолжает высказываться старушка, откусывая пряник, – куда идут – не знают, чего хотят – не помнят. Главное забыли. Ты, Дима, в Бога веруешь?

От неожиданности разливаю немного чаю. Старушка ловко подхватывается с места и чистенькой тряпочкой промакивает стол.

Поднимает на меня мудрые глаза:

– Так как?

Чуть усмехаюсь и киваю. Не только верю, а лично знаком, думаю я.

Катерина Игнатьевна добро улыбается:

– Ты бы ЕГО спросил, Дима, как поступить-то?

– Я б спросил, – говорю чистую правду, – да только ОН не ответит.

Катерина Игнатьевна значимо поднимает вверх один палец и говорит:

– А все потому, что ты неправильно понимаешь суть Бога. Знаешь, как в народе говорят? Бог есть совесть! Вот и думай дальше. Как по совести поступать, думай. Будет чиста твоя совесть – будешь и ты чист перед Богом.

Снова улыбаюсь. Ее наивности и мудрости улыбаюсь.

– Я так понимаю, что ты и конкурентам не хочешь помогать, и девушку не хочешь подставлять, и на работу хочешь вернуться?

Киваю. Да, я все это хочу.

– Ты главное пойми, – говорит она тихо, – так не бывает, чтобы все получалось. От чего-то тебе придется отказаться. Если ты хочешь вернуться на работу – тебе придется отказаться от девушки, если ты хочешь девушку – придется отказаться от работы, а если ты не хочешь помогать конкурентам – тебе придется опять-таки отказаться от девушки. Вопрос только в одном – от чего ты готов отказаться и какой твой выбор будет по совести?

Молчу и думаю. И согласен с каждым ее словом. С поправкой на настоящие события, конечно.

– Слушай еще, Дима. Если тебе кажется, что девушка для тебя важнее, а ты парень молодой, и кровь, небось, играет, так подумай о том, что если победят конкуренты – пострадает много людей. Старикам хуже жить станет, – вздыхает она, – это плохо – когда растут цены.

– Спасибо, Катерина Игнатьевна, – тихо говорю я.

– А что ли собрался куда? – подхватывается старушка, услышав слово "спасибо", – да ты посиди еще, посиди, чаю-то не попил...

– Пора мне, – говорю.

И правда, пора, из меня только что ушел процент силы. Меня зовут. Потеряли.

В это самое время одна взбешенная красотка сложила крылья, приземлившись на крышу высотного дома. С ходу выбила ногой люк и спрыгнула вниз, в подъезд. Она давно поняла, что приземляться у людей не виду не стоит. Могут неправильно понять. Кулаки Энжи сжимались и разжимались, но она этого не замечала. Она отдалась во власть гнева, как всегда в непривычной ситуации.

Люцифер посмел требовать встречи! А она, придя на встречу, потому что ей хотелось его увидеть – повела себя беспардонным образом, продемонстрировав всю свою неуравновешенность! Он сказал ей жуткие вещи, сказал обыденным голосом, как нечто совершенно неважное, что он уполномочен ее убить... изверг! Он был опасен, равнодушен и абсолютно уверен в себе. Как же ей хотелось там, на месте, расправиться с ним! И что ей помешало? Его вранье?

Это состояние было уже знакомо ей – достаточно убить, чтобы оно прошло. Только сегодня она будет выбирать определенную жертву. Энжи зашла в лифт и усилием воли убрала крылья и загнала под кожу когти. Еще рано. Лифт раздражал медленным ходом, он плелся, как полумертвый, Энжи слышала, как скрипят механизмы и стонет давно используемый трос. А что будет, если его оборвать? Нужно будет поэкспериментировать как-нибудь. Наконец-то эта вечность в дряхлом лифте окончилась, и Энжи оказалась на улице. От облегчения чуть снова не расправила крылья, но сдержалась. Ей не хочется летать. Кое-чего другого хочется.

Где будем охотиться сегодня? Энжи пошла по улице, начиная присматриваться к молодым мужчинам. Да-да, все, как обычно, с некоторыми поправками.

Через полчаса она нашла то, что могло подойти. Этот парень чем-то выделялся из толпы. Может быть, некоторой долей уверенности в себе? Этакий нахал, умеющий раздеть девушку одним взглядом. Настоящий самец, в котором животное начало видно за квартал. О, нет, имеется ввиду не то, что в штанах, а то, что у него на лбу написано – что он дрянь, наглец и бабник. Но хорош, бродяга! Длинные темные волосы растрепаны ветром, губы зацелованы сотнями женщин, в мерзавце просто бездна шарма! Парень среднего телосложения и роста, но веет он него звериной выносливостью. При всем при том до оригинала ему далекое, но похож, гад, очень похож.

И ничего ведь вроде не делает – стоит, упершись плечом в ближайшую стену, курит, да цинично поглядывает вокруг. Одет в синие джинсы. Рубаха в штаны не заправлена, да еще и расстегнута почти наполовину. Это придает ему совсем уж расхлябанный вид. Парень из тех, что любят вольготно развалиться в кресле или на стуле, и в любой ситуации выглядят свободными и даже расслабленными. И чувствуется в то же время, что при малейшей необходимости он мгновенно превратится в дикого зверя, которым является в глубине души.

С таким можно быть откровенной сразу. Играть в романтику с ним бесполезно. Он не знает, что это такое. Энжи направилась прямо к парню наперерез дорожному движению, несколько машин просигналили, но зато парень сразу обратил на нее свое пресыщенное внимание.

Она подошла вплотную, и, не считая нужным завязывать глупые разговоры, медленным движением взяла из его пальцев сигарету. Издалека он был больше похож, подумала с сожалением. Ну, ничего, сойдет.

Энжи затянулась, не сводя взгляда с парня, потом выпустила дым, сложив губы, как для поцелуя. Парень оглядел ее с ног до головы, и тоже ничего не говоря, взял сигарету обратно, затянулся, вернул ей. Так они молча докурили, окидывая друг друга откровенными взглядами.