Текст книги "Короткое пребывание в Аду (ЛП)"

Автор книги: Стивен Л. Пек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Я осмелился предположить, что, возможно, я попал в новую часть библиотеки. Может быть, здесь содержатся китайцы! Может быть, я встречу араба из пятнадцатого века! Но в глубине души я знал, что этому не бывать. Книги, напомнил я себе, полны латинских букв. Но, возможно, я встречу кого-то из Германии. Но ведь нет умлаутов. Из Англии? Возможно. Но, как я боялся, определяющей чертой этого Ада была его неумолимая униформность, отсутствие разнообразия. Если в конце этого есть рай, он должен быть наполнен великим разнообразием, возможно, множеством разумных видов, разбросанных по вселенным. Да, рай будет таким же полным различий, как Ад – однообразия.

Пока я поднимался, я думал о горах и лесах, которые помнил по своей жизни. Я думал о сложной структуре кутикулы муравья. Как нежна песня птицы, приютившейся в переплетенных ветвях высокой сосны, льющаяся в прохладное утро. Я думал о застегнутых на замок перьях воробья и о его узорчатых цветах, полосатой крапчатости грудки, о его крошечных лапках, обвивающих шершавую коричневую кору, потрескавшуюся и изборожденную, дающую опору этим крошечным когтистым лапкам. Я бы отдал все, чтобы увидеть здесь хотя бы таракана. Его бы приветствовали как сокровище, которое невозможно купить за выкуп короля. Увидеть его шесть ног, расходящихся от грудного отдела, стоило бы очереди в тысячу лет. О его тонких многосегментных антеннах слагали бы песни. Его крылья вдохновили бы на такую поэзию, что люди плакали бы десятилетиями.

Но здесь, глубоко в Аду, не было ничего, что могло бы сравниться с таким чудом. Нам было отказано в таких всплесках разнообразия. Наши попытки музыки были всего лишь тенью того, чем мы наслаждались на земле, но даже больше, чем музыку, мы тосковали по естественным звукам. Свист ветра в желтеющих листьях дуба в прохладный день поздней осени. Плеск воды по гладкому камню в маленьком ручье, прокладывающем путь вниз по крутой горе. Даже гудок поезда или вой грузовика на шоссе казались бы симфонией.

Топот моих ног, поднимающихся по ступеням, напоминал мне о бедности ощущений, которую мы здесь выносили. Но я продолжал подниматься, мечтая встретить мужчину или женщину из Индии, которые знали бы песни, которые я не мог бы повторять до тошноты. Звон моих ног, ударяющихся о ступени, становился суммой того однообразия, из которого не было спасения. Тем не менее, я поднимался. И поднимался. И поднимался.

Это заняло у меня четыре недели, но наконец я встретил кого-то. Я вошел на этаж, совершенно обессиленный, доковылял до киоска и попросил стакан "Гаторада"^[4]. Напиток был ледяным, и я с наслаждением осушил его. Я заметил мужчину, сидящего в центре стеллажей и просто смотрящего в бесконечную пустоту пропасти.

– Здравствуйте, – сказал я.

Он поднял взгляд, и я был потрясен пустой печалью на его лице. Его глаза были красными и опухшими, словно он плакал несколько дней, но теперь в его пораженном взгляде читался холод – скорее потерянность, – которая испугала меня. Он ничего не сказал, но, тупо посмотрев на меня, отвернулся и продолжил безучастно смотреть в пропасть.

Я решил оставить его, ушел в спальню, принял душ и лег в постель. До выключения света оставался еще час или около того, но подъем целый день был изнурительной работой.

* * *

УТРОМ МУЖЧИНА ВСЁ еще был там. Я съел миску хлопьев "Cap'n Crunch" и тост, снова пытаясь вовлечь его в разговор, но он оставался безмолвным. Я снова начал подниматься. Примерно на каждом пятом этаже вверх я выходил из лестничной клетки и заглядывал в стеллажи, надеясь встретить больше людей. Около десяти утра я наткнулся на группу людей. Они теснились в небольшой кучке, плакали и говорили приглушенными скорбными голосами, словно произошла великая трагедия. Когда я приблизился, я осторожно поприветствовал их. Одна девушка разрыдалась. Все скорбели так, как я никогда прежде не видел в Аду.

В месте, где нет настоящей смерти, я видел боль, гнев, ненависть, жестокость, полыхающую безумную злобную ярость, часто скуку, часто разочарование, любовь, радость, удовлетворение, волнение, печаль по утраченной любви и множество других эмоций, но не такую скорбь. Не такое оплакивание. Столь разительного сочетания утраты и чистейшего отчаяния я не видел со времен своей земной жизни.

– Что случилось? – только и смог спросить я.

Один из мужчин повернулся ко мне, его лицо было маской горя.

– Значит, вы не слышали?

Я кратко рассказал о своем падении и приземлении в этой части библиотеки.

– Вы проделали долгий путь, – был его единственный комментарий.

Я заметил, что удивлен, что до сих пор не достиг дна. Одна из женщин и двое мужчин разрыдались.

Я посмотрел на говорившего и как можно деликатнее спросил:

– Что произошло?

Он уставился на меня, как будто я только что сошел с корабля в чужой стране.

– Мастер Тук завершил свои расчеты. – Снова взрыв слез среди собравшихся.

Он повернулся ко мне и сказал:

– Возможно, вам стоит сходить к нему самому. Я больше не могу говорить об этом. – Его голос сорвался, но он добавил: – Он примерно на семнадцать этажей выше. Он расскажет вам, что происходит.

Наступила каменная тишина, когда я отступил и снова начал подниматься. Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы взбежать на семнадцать этажей.

Я вошел в зал и был ошеломлен горем. Люди плакали. Некоторые казались почти кататоническими, уставившись в пустоту, их лица были застывшими масками без всякого выражения. Я увидел мужчину и спросил, где найти мистера Тука. Он махнул вниз по коридору.

– Третья площадка вниз, – сказал он бесстрастно. Я пробирался сквозь толпу скорбящих душ.

Мистер Тук сидел на своей кровати, сжимая голову руками.

– Мистер Тук? – спросил я. Он поднял взгляд. Сначала он не ответил, поэтому я спросил снова.

– Что? – холодно сказал он.

Я объяснил, что я новичок на этом этаже и прибыл примерно с тридцати тысяч миль вверх.

Он покачал головой и саркастически спросил:

– Значит, даже там, наверху, все еще только белые англоговорящие американцы? Я должен был знать. Что вам нужно? – Он казался отстраненным.

Я колебался.

– Мне просто было интересно... о горе.

Он рассмеялся надо мной и швырнул в меня листы, вырванные из книги. Поля были загромождены угольными уравнениями, нацарапанными заостренной костью и чем-то обожженным из киоска.

– Посмотрите на это. Это ответит на ваш вопрос. Посмотрите и плачьте, потому что они скажут вам, что именно значит быть в этом Аду. Смотрите! Смотрите!

Я на мгновение испугался, что он может стать агрессивным, и отступил, но он просто сел на кровать и опустил голову на руки.

Я поднял бумагу и бессмысленно уставился на расчеты, но не мог понять в них ни черта.

– Как долго вы работали над этим? – спросил я, когда его дыхание вернулось в норму. Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Что?

– Вы занимались этим долгое время?

– У меня была оценка всего через несколько минут, но точный ответ занял у меня некоторое время – я не хотел верить своей догадке.

– Что это за расчеты, если не секрет?

Он вздохнул.

– Я вычислил количество книг в библиотеке. – Он остановился и посмотрел на бумаги, которые швырнул в меня.

– Сколько их? – спросил я. – Их число конечно? – Это был один из самых обсуждаемых вопросов в Аду. В нашем университете, несмотря на наличие людей, знающих математический анализ, не было никого, сведущего в теории вероятностей. Неужели он действительно вычислил количество книг, которое, как считалось, конечно, но очень велико? Я чувствовал, как во мне растет волнение. – Сколько? – спросил я с большим напряжением в голосе, осознавая значение того, о чем спрашиваю.

– Девяносто пять в степени один миллион триста двенадцать тысяч.

– Это много. Не так ли?

– Вы не понимаете. В нашей старой вселенной было всего десять в семьдесят восьмой степени электронов.

– Вы хотите сказать, что в этой библиотеке больше книг, чем было электронов во всей нашей предыдущей вселенной?

– Намного больше. – Затем он добавил со злобным, лукавым видом: – Более того, я вычислил размеры библиотеки. Вы говорите, что вы с тридцати тысяч миль вверх? Вам интересно, когда вы достигнете дна?

Я медленно кивнул.

Он горько рассмеялся.

– Что ж, если вы находились где-то в середине Ада, вам осталось около десяти в степени один миллион двести девяносто семь тысяч триста семьдесят седьмого световых лет. – Я никогда не забуду его холодного смеха. – Вам лететь более чем на миллион порядков световых лет больше, чем было электронов в нашей старой вселенной.

Я отшатнулся.

– Рейчел! – вскрикнул я. – Я никогда не достигну дна.

Мужчина с отвращением покачал головой.

– О. Вы достигнете дна, – горько рассмеялся он, – только очень, очень не скоро.

5. ГЛУБОЧАЙШАЯ БЕЗДНА

ПОСЛЕ ЭТОГО Я БЛУЖДАЛ МНОГО ЛЕТ. Я был парализован. Я наконец понял, что мы с Рейчел никогда не встретимся вновь, но сто лет я надеялся, что однажды случайно наткнусь на нее. Я снова и снова проигрывал это в уме. Однажды я подойду к киоску, и она будет там, заказывает хумус с фалафелем, который так любила. Она увидит меня, вскочит и бросится мне на шею. Я никогда не отпущу ее. Иногда в моем воображении я находил ее сидящей на полу библиотеки, снимающей книги с полок и рассматривающей их. В других видениях она пролетала мимо меня в падении, выкрикивая мое имя. Я перепрыгивал через перила и, ныряя, как Супермен, наконец ловил ее. Мы обнимались и никогда не отпускали друг друга. Мы бы не разжали объятий, даже когда через зиллионы и зиллионы лет достигли бы дна. Но этому не суждено было сбыться. Я так и не нашел ее. Я знаю, что она обитает где-то в этой бескрайней библиотеке; как и книга моей жизни, она существует где-то. Прямо сейчас она где-то, вероятно, одна, как и я, и где-то она, без сомнения, снимает с полки одну книгу за другой, просматривает и отбрасывает в сторону. Вероятно, как и я, она держит при себе одну-две книги. Возможно, в одной из них она нашла роман или длинную замысловатую поэму. Может быть, она нашла свою историю и покинула этот Ад – нет, как и я сквозь эоны, она охватила лишь каплю в океане книг, ожидающих нашего просмотра.

Мне кажется странным теперь, что спустя столь долгое время я все еще сосредоточен на мгновении, столь кратком, что оно составляет лишь долю мгновения в том времени, что я здесь проведу, но это мгновение так мощно впиталось в меня, что я держусь за него с безнадежным отчаянием. Века вселенных проходят, пока я просматриваю книги бессмыслицы, а я думаю и думаю о любви, столь далекой в прошлом, что невозможно поверить, будто она вообще была реальной. Что такое любовь, если у нее такая сила? Что бы это ни было, маловероятно, что этот Бог, поместивший меня сюда, знает о ней хоть что-то. Если бы Он любил меня хоть чуточку, разве мог бы Он причинить мне то, что причинил? Кто может понять? Когда-то я боялся произносить такие слова, страшась худшего наказания. Но какая более страшная участь может быть? Помнить о любви и знать, что она недостижима? Знать, что любовь блуждает где-то за световые годы и световые годы отсюда, вечно зная, что она навсегда вне досягаемости? Навсегда скрыта? Итак, я беру следующую книгу. Открываю. Вижу страницу случайных знаков. Бросаю ее через край. Беру следующую. Повторяю. Повторяю. Повторяю. Повторяю... бесконечно, многоточие означает продолжение. Я иду дальше, световой год за световым годом, эон за эоном...

Я блуждал сотни лет. Поднимался, спускался, снова поднимался. Я заводил друзей, брал любовниц, сражался с некоторыми, защищал других. Я рад сказать, что больше никогда не встречал группу, подобную той злой, что отняла у меня Рейчел. Но я уже никогда не был прежним. Мои любви не были столь глубокими и редко длились больше года или двух. И вот однажды утром я прыгнул. Не оставалось ничего другого, кроме как найти дно и всерьез начать поиски своей истории. Мне предстояло падать целую вечность световых лет. Итак, я заказал в киоске баранью голень, сделал из кости нож, привязал его к руке полосой ткани, оторванной от моего балахона, и прыгнул.

Эонами длился мой полет в никуда. Каждое утро я просыпался, вонзал нож в шею и просыпался на следующее утро только для того, чтобы повторить то же самое. Снова и снова, каждый день. Иногда я бодрствовал около часа, но затем наступала скука, и я снова пускал в ход костяной нож.

Затем наступили столетия мучительных размышлений. Я знал, что еще не пролетел и светового года. Мне предстояли гуголы и гуголы световых лет. Существует отчаяние глубже самого бытия; оно проникает в самую сердцевину сознания, в средоточие души. Смогу ли я жить так вечно? Как я могу продолжать существовать в этом Аду? И все же выбора не было. Существование здесь длится и длится. Конечность мало что значит, если ты не чувствуешь практической разницы между конечностью и бесконечностью. Каждое утро меня охватывало отчаяние, холодное отчаяние, проникающее внутрь, создающее кататоническое онемение. Ощущение падения, голода и невыносимой жажды присутствовало, но казалось отдаленным. Далеким. И впервые с момента моего прибытия я потерял осознание течения дней. Как долго я падал – я до сих пор не помню. Свойственная этому Аду способность не забывать была приостановлена, и в этом онемевшем безумии я стремительно падал вниз. Сколько эонов прошло – не могу угадать. Но выход из этого оцепенения был медленным. Я был больше похож на растение, чем на человека – мое сознание было лишь тенью самосознания, лишь слабое ощущение качества проникало сквозь мою умственную пелену. Я перестал мыслить, перестал воспринимать. Я осознавал свое существование не больше, чем улитка или даже амеба.

Наконец, медленно, я обрел некоторую ясность ума и решил прекратить падение. Мне потребовалось тридцать две попытки, но в конце концов я проснулся в знакомых коридорах библиотеки. Инстинктивно, все еще надеясь на удачу, я снял одну из книг с полки – и, конечно, она оказалась бессмысленной.

Я обратил внимание на киоск. Я заказал картофель и мороженое. Довольно заурядная еда, но я был голоден.

Теперь я пропускаю детали – рассказывать больше почти нечего, – но следующие сто сорок четыре года я блуждал по стеллажам. Я знал, что в какой-то момент снова начну падение, но долгое время я просто хотел что-нибудь найти. Я нашел вот это:

"ловить деревья как ветреные точки"

Это было ранним утром, когда я увидел, как кто-то пролетает мимо меня вниз. Мне было одиноко. Так одиноко. Конечно, на этой глубине библиотеки я не встречал никого, поэтому, увидев падающее тело, я немедленно перепрыгнул через перила.

Ее было нетрудно догнать. Она падала мертвая, а я летел вниз, как пуля – руки прижаты к бокам, нырнув головой вперед. Когда после короткой погони я держал ее мертвое тело в руках, я плакал, как ребенок. Она была так прекрасна! Как ангел. Весь день я гладил ее волосы, обнимал и плакал с ее мертвым телом на руках. У нее не хватало одной руки и одной ноги. Должно быть, она пыталась вернуться на стеллажи. На запястье у нее был привязан костяной нож. (Конечно – сколько вообще существует конструктивных решений, чтобы избежать времени в этом месте?) Я использовал его, чтобы разрезать мой балахон на полосы и привязать ее к себе. Я примотал ее оставшуюся ногу к своей, а затем привязал ее туловище к своей талии. Я надеялся, что это не даст нам разлучиться в тот час перед рассветом, когда сознание покидает нас. Я даже, кажется, молился.

Утром мы проснулись одновременно. Она уставилась на меня лишь на секунду, прежде чем обнять меня и крепко прижаться. Я обнял ее и заплакал вместе с ней. Она отстранилась и посмотрела на меня.

– Ты настоящий? – спросила она с изумлением.

Я не мог ответить. Я просто плакал и прижимал ее крепче. Она ответила тем же.

Она попыталась снова.

– Я уже сдалась.

Я только кивнул. Затем выдавил из себя слабое "я тоже". Не нужно было объяснять, что мы имели в виду.

Ее звали Ванд. Все остальное не имело значения. Мы не обменивались историями. Мы просто цеплялись друг за друга так, как могут понять только проклятые, одинокие и потерянные. Мы очень тщательно спланировали, как попасть на стеллажи. Мы не хотели потерять друг друга, поэтому падали несколько дней, разрабатывая план, как остаться вместе. Мы обнаружили, что, держась за руки, словно два краба, сцепившиеся в схватке, мы можем начать вращаться. Толкая и притягивая, мы могли создать вращение, подобно семени клена. Увеличивая темп вращения, как когда раскачиваешься на детских качелях, работая ногами, мы разгонялись все быстрее и быстрее.

У нее было много проблем с попаданием на стеллажи во время свободного падения – ей не хватало массы, чтобы достаточно сильно удариться о край и зацепиться конечностью за перила. Ей удавалось лишь дважды даже приблизиться к тому, чтобы погасить падение, и в последний раз она была убита, когда я нашел ее, на 783-й попытке. Я вспомнил о Рейчел. Сколько раз пыталась она?

План заключался в том, чтобы раскрутиться достаточно быстро, чтобы, когда я отпущу ее, она получила достаточный горизонтальный импульс, чтобы перелететь через перила и влететь на стеллажи до того, как разобьется. Если у нее не получится, я поймаю ее, мы свяжемся и попробуем снова на следующий день. Когда она наконец добьется успеха, я попытаюсь врезаться как можно быстрее и взбежать вверх, чтобы встретить ее.

– Мне может потребоваться год, чтобы подняться к тебе, – сказал я.

– Я буду ждать сто лет, если понадобится, – сказала она, озорно улыбнувшись, и крепко поцеловала меня в губы.

Мы занимались любовью дважды, прежде чем сделать попытку. Мы оба падали так часто и так долго, что стали словно воздушными существами, и это казалось таким же естественным, как в постели. Целый день я видел, каким должен быть рай.

Мы начали вращаться, готовясь к броску на стеллажи. Я никогда в жизни не крутился так быстро. Библиотека вращалась вокруг меня с такой скоростью, что я думал, не удержусь, но мы держались и продолжали размахивать руками взад-вперед, наращивая угловой момент. Не знаю, отпустил ли я ее, или центробежная сила вырвала ее из моих рук, но мы разлетелись в разные стороны. Сработало даже слишком хорошо. Она улетела от меня, как пуля. Я врезался в перила с такой силой, что чуть не потерял сознание, но, к счастью, сломал только бедро и спину. К моей радости, когда я соскользнул с перил в новое свободное падение, я увидел, что она попала на стеллажи – с первой попытки! Она даже не была убита и, лежа на полу коридора, сумела улыбнуться, пока я проваливался в беспамятство.

Я проснулся на следующее утро и сразу попытался врезаться в стену. Было глупо спешить и не подготовиться лучше, и я лишь лишился руки и сознания. На следующий день я продумал план более тщательно, прежде чем выполнить его. Я почти попал на стеллажи с первой попытки, но на подходе потерял равновесие, и когда я отлетел, не смог зацепиться ногами за перила. Меня не убили, поэтому я попытался снова немного позже, во второй половине дня, но боль от утренней попытки была такой сильной, что это было безнадежно. К этому моменту я начал беспокоиться; я подсчитал, что падаю примерно на 2880 миль в день, 62 000 лестничных пролетов, и каждый потерянный день добавлял около трех месяцев подъема. На следующий день я был крайне мотивирован и выложился полностью. Я влетел в стеллажи ногами вперед. Мои ноги зацепились за перекладину и вырвались из суставов, но это замедлило меня настолько, что я смог сделать сальто назад и зацепиться руками за перила следующего этажа, удержавшись. С нечеловеческим усилием воли я перетащил свое тело через перила.

– Я иду, Ванд, – сказал я, сияя от счастья, и умер.

На следующий день я понесся вверх по лестнице. Я летел. Перепрыгивал через две ступеньки. Я был неумолим. Через месяц, хотя я знал, что еще не поднялся достаточно высоко, я выкрикивал ее имя на каждом этаже. Каждая моя мысль была о том, чтобы найти ее, и я бежал еще долго после того, как свет гас, пока не терял сознание в тот странный предрассветный час, когда сон неизбежен, и все вещи восстанавливаются, исправляются и обновляются в Аду.

Дни проходили словно во сне. Я снова и снова представлял нашу встречу, проигрывал ее в уме до тех пор, пока почти не протер канавку в своих мыслях – так глубоко, что, казалось, я мог думать только о нашем воссоединении. Ожидание – это дар. Пожалуй, нет дара больше. Ожидание рождается из надежды. Поистине, это высшее выражение надежды. Но потеря надежды – величайшее отчаяние.

Я так и не нашел ее. Не знаю, что случилось. Я обыскал все места, где она могла быть. Я неустанно выкрикивал ее имя, но она исчезла. Я так и не нашел ее. Я продолжал спускаться после двадцати тысячелетий блужданий, изредка открывая книги, но в основном ища ее. О Ванд я не нашел никаких следов. Теперь я задаюсь вопросом, была ли наша встреча реальной. Возможно, это был сон? Может быть, моя память о том, как она попала на стеллажи, была иллюзией, и она упала на световые годы ниже меня. Ее нет. Это, по крайней мере, ясно.

Всякая надежда также исчезла. Всякая надежда на что-либо угасла – встретить человека, найти книгу, обнаружить какой-нибудь скрытый выход. Минуло столько времени – да и есть ли что поведать? Всякое разнообразие утрачено, и миллиарды лет, проведенные в поисках книг, сделали из меня жалкого собеседника. Я мог бы рассказать вам о своем падении на дно – о том, как я голодал и умирал снова и снова в бесконечных циклах боли и забытья. Я мог бы рассказать, как начал серьезные поиски с нижнего этажа. Как медленно поднимался на световые годы и световые годы по лестницам. Как открывал книги без счета. Я мог бы рассказать, как изредка, раз в эон, встречал человека, с которым мог остаться на миллиард лет. Но что с того? Через миллиард лет говорить уже не о чем, и вы расходитесь в разные стороны, в конце концов безразличные друг к другу. Надежда на человеческие отношения больше не имеет для меня глубины или веса, и весь смысл давно поблек в бесконечную серую пустоту. Теперь важен только поиск. Я знаю, что настанет время, когда я найду свою книгу, но это далеко в будущем. И я знаю без сомнения, что это будет не сегодня. И все же странная надежда остается. Надежда, что каким-то образом кто-то – Бог, демон, Ахура Мазда, кто-то – увидит, что я стараюсь. Я действительно стараюсь, и этого будет достаточно.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ВАВИЛОНСКАЯ БИБЛИОТЕКА содержит все книги определенного объема, которые только можно написать. Я исхожу из предположения, что используются все символы стандартной клавиатуры, и что каждая книга (как описано в оригинальном рассказе Хорхе Луиса Борхеса) имеет 410 страниц, по 40 строк из 80 символов на каждой странице. Таким образом, общее количество символов в книге составляет:

410 × 40 × 30 = 1 312 000

При примерно 95 возможных символах на стандартной клавиатуре это означает, что количество возможных книг равно 95^1 312 000^, что является числом довольно большим, если учесть, что во вселенной существует всего (согласно Артуру Эддингтону [1882–1944]) 1,5^80^ электронов. Теперь, если предположить, что книга имеет толщину около 1,5 дюйма и для ее вертикального размещения на полке требуется около 1,5 фута, принимая примерно 8 полок длиной 200 футов и около 100 квадратных футов жилого пространства, ширина и глубина библиотеки (при условии двух рядов стеллажей, по одному с каждой стороны) составляют около 7,16^1 297 369^ световых лет в ширину и глубину.

Перевод: Грициан Андреев

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR «EXTREME HORROR» 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

BAR «EXTREME HORROR» 18+

https://vk.com/club149945915

Примечания

1

Микки Спиллейн (англ. Frank Morrison Spillane; Фрэнк Моррисон Спиллейн, 9 марта 1918 – 17 июля 2006) – американский писатель, автор популярных произведений в жанре «крутой детектив». Написал более 20 романов тиражом более 140 млн экземпляров. 2

Хо́рхе Луи́с Бо́рхес (исп. Jorge Luis Borges; 24 августа 1899, Буэнос-Айрес, Аргентина – 14 июня 1986, Женева, Швейцария) – аргентинский прозаик, поэт и публицист. Борхес известен прежде всего лаконичными прозаическими фантазиями, часто маскирующими рассуждения о фундаментальных философских проблемах, принимающими форму приключенческих или детективных историй. В 1920-е годы стал одним из основателей авангардизма в испаноязычной латиноамериканской поэзии. Был многократно номинирован на Нобелевскую премию по литературе, но так и не получил ее. 3

Знаменитая французская фраза «C'est la vie» переводится как «такова жизнь». Она означает принятие реальности: то, что в жизни бывают ситуации, которые мы не можем изменить, и с этим нужно просто смириться. Это не всегда пессимизм, часто это способ отпустить ситуацию и двигаться дальше с легкой иронией. 4

Gatorade (часто произносят как «гатораде» или «геторейд»). Это известный бренд спортивных изотоников, который производит компания PepsiCo.