Текст книги "Короткое пребывание в Аду (ЛП)"

Автор книги: Стивен Л. Пек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Я указал на пол, и он плюхнулся рядом со мной. Мы свесили ноги через край, опершись руками на перила. Он ел яблоко и держал банку томатного сока V8.

– Странный Ад, – сказал он, кивая на людей по ту сторону пропасти.

– Не то, что я ожидал, – согласился я.

– Тоже не зороастриец?

– Мормон.

– А. Я был агностиком, так что, конечно, не думал о таком финале, – сказал он, неопределенно махнув рукой. – Вы из Юты?

– Да. А вы?

– Я из Санта-Розы, Калифорния.

– Никогда там не бывал.

Мы молча посидели несколько минут, задумчиво поедая свой обед. Думаю, тогда мы все еще переваривали происходящее. Он допил свою банку и швырнул ее в бездонную пропасть, разделявшую нас от этажей напротив. Мы оба смотрели, как она падает, пока не стала такой маленькой, что исчезла. Мы оба затаили дыхание, ожидая какого-нибудь звука от ее удара о дно. Его не последовало.

– Глубокая яма, – заметил он.

– Интересно, как далеко до дна? – сказал я, наклонив голову вниз.

Он пожал плечами, покачивая головой.

– Не могу представить. Что вы думаете о правилах? – спросил он, откусывая еще один кусок яблока.

– Не очень информативные. Кажутся довольно простыми. Интересно, что будет, если их не соблюдать? Я имею в виду, сказано, что если мы не будем добры друг к другу, то плохо проведем время. Это потому, что нас как-то наказывают?

Мужчина посмотрел на меня с некоторым испугом. Наконец он спросил, видел ли я озеро огня и серы. Я рассказал ему, что наш демон говорил, что все они – актеры.

– Какое странное место. Что ж, могу сказать одно: я выберусь отсюда как можно скорее. Я найду свою книгу и засуну ее в эту прорезь в два счета, – решительно заявил он. – Я не собираюсь торчать здесь двадцать лет, прежде чем начать, а потом потратить еще двадцать на поиски.

Я кивнул и сказал, что собираюсь сделать то же самое. Провести двадцать лет в поисках книги не казалось приятным. А что, если это растянется на пятьдесят или даже сто лет? – размышлял я. Оглядывая размеры этой библиотеки, нетрудно было представить, что на полках, уходящих вверх, вниз и в стороны, насколько хватало глаз, находится более миллиона книг.

Мы проговорили большую часть дня. Я рассказал ему о своей смерти. Он рассказал о своей. Он умер от сердечного приступа в возрасте девяноста трех лет во сне. Похоже, это был приятный способ умереть.

– Конечно, я был немного удивлен, обнаружив себя сидящим в комнате с демоном и наблюдающим сцену из Дантова "Ада". Я все еще немного удивлен, что оказался здесь. Но все это так реально. Присутствует чувство подлинности, которое я просто не могу отбросить. Я довольно рад снова обрести себя таким молодым и сильным. Если бы Салли могла меня сейчас видеть. Она бы повеселилась, не так ли? Боже, в какой странной вселенной мы живем.

Около этого времени мы заметили молодую женщину, стоявшую у киоска рядом с нами и, казалось, ждавшую возможности что-то у нас спросить.

– Здравствуйте, – просто сказал мой спутник. Она выглядела печальной и потерянной. И казалась настолько близкой к слезам, что больше не могла их сдерживать.

– Мы в Аду? – она вздрогнула.

Мы оба неловко встали. Я посмотрел на своего спутника, а он на меня. Он заговорил первым.

– Мы так думаем.

С этими словами она сорвалась и горько разрыдалась, закрыв лицо руками. Я посмотрел на моего спутника – по его щекам текли слезы. Мне потребовалась минута, чтобы понять, что я тоже плачу. Она подняла взгляд, и вскоре мы уже стояли в групповых объятиях, отчаянно рыдая.

Мы посмотрели друг на друга – все незнакомцы, все потерянные и одинокие, – и абсурдность нашей ситуации поразила нас. Мы внезапно разразились неловким смехом, который так же быстро перешел обратно в рыдания.

Потребовалось время, но в конце концов мы обрели некоторое самообладание. Я сбегал в ближайшую ванную, взял туалетную бумагу и раздал ее нашей маленькой группе. Мы представились. Я узнал, что моего спутника зовут Эллиотт Каллингтон. Женщину – Лариса Симс. Она умерла от рака груди в возрасте пятидесяти четырех лет. Казалось странным, стоя здесь, в Аду, но понимание того, как каждый из нас умер, казалось самым важным в нас. Теперь я понимаю, однако, что это было лишь потому, что это было самым свежим в нашей памяти – и тем, что мы так или иначе беспокоились всю жизнь. Теперь все кончено. Мы мертвы. И теперь мы в Аду.

Мы втроем говорили, пока свет снова не погас. Единственным видимым светом был слабый зеленоватый отблеск, исходивший из комнаты с кроватями. Источником света оказался тускло освещенный знак выхода, обращенный внутрь комнаты. Внутри было темно, но каждый из нас на ощупь или ориентируясь, пробрался к одной из кроватей. В последний раз, когда я смотрел на часы, было около 9:45, так что я предположил, что примерно в 10:00 свет погас. Я некоторое время лежал, но не мог уснуть. Как все это странно. Я решил попробовать получить стакан теплого молока, чтобы помочь себе заснуть. Я на ощупь добрался до киоска и сказал: "Теплое молоко, пожалуйста", но ничего не произошло. Я попробовал еще пару раз, но, по-видимому, автоматы работали только при включенном свете.

Когда я пробирался обратно к кровати, Лариса спросила, не пытался ли я только что воспользоваться киоском. Я подтвердил, объяснил свою неудачу с молоком, после чего забрался в постель. Кроме дыхания моих спутников, меня поразила тишина. Я провел последний месяц в больнице и привык к суете, тиканью, гудению, писку и шуму кондиционеров, включающихся и выключающихся, медсестрам, входящим и выходящим в любое время ночи. Здесь, в Аду, было абсолютно безмолвно. Даже ни шороха движения воздуха. Тишина могилы? Я содрогнулся и свернулся калачиком под одеялом. Матрас был упругим и удобным, и я вскоре провалился в глубокий сон без сновидений.

* * *

Я ПРОСНУЛСЯ, когда зажегся свет. Эллиотт первым занял ванную, и я услышал шум душа. Лариса еще спала. Я напился из питьевого фонтанчика, вышел наружу и попросил стакан холодного апельсинового сока. Я перегнулся через перила, потягивая сок, и вглядывался в глубокую расселину между этажами по нашу сторону и напротив. Не думаю, что я когда-либо видел что-то столь глубокое. Даже Гранд-Каньон не казался таким огромным. Через несколько минут Лариса присоединилась ко мне, уставившись вниз.

– Раньше я боялась высоты. Но это выходит за пределы даже моего страха. Похоже, это продолжается вечно, – заметила она.

– Возможно, так и есть. (Я ошибался, конечно. Дно существует. Там есть низ. Но слово "вечность" было бы лучше. "Вовеки веков" вряд ли бы это описали. "Бесконечность" – даже слишком малое слово, чтобы описать необъятность расстояния до дна. Но я стоял на нижнем этаже. Человеческий разум не способен постичь, чего стоило туда добраться, но я там был.)

Впервые с момента нашего прибытия Лариса и я подошли к книжным полкам и взяли по тому. Все тома выглядели одинаково снаружи. Они были переплетены в светло-коричневую высококачественную телячью кожу. Обрезы были позолочены ярким золотом, бумага была плотной, тяжелой, крепкой – матово-белой, волокнистой и аккуратно прошитой в переплете. Каждая страница представляла собой сплошной блок текста. Обычная книга по всем внешним признакам – за исключением того, что текст был полной белибердой. Случайный набор заглавных и строчных букв, знаков препинания и других символов вроде &, *, $ и #. Вот строка с первой страницы первой книги, которую я взял:

Aj;kLJjppOjnfe7 ImNB2uyS@;jHnMBVF ghT/.hk%hKh'2jh< ,bYblZl@)m $'n@gD E#zB /,,]hqH

Каждая страница выглядела похоже.

– Эти книги – просто мусор, – с отвращением сказала Лариса. – Когда я смотрела на них, я думала о жизни, проведенной за чтением великих литературных произведений. Теперь я понимаю – это и есть Ад; вечность среди книг, но все они бессмысленны. – Она саркастически рассмеялась и швырнула книгу через перила.

К нам подошел мужчина.

– Я вижу, вы обнаружили качество нашей библиотеки.

– Не могу в это поверить, – сказал я, беря другой том и вглядываясь в этот текстовый салат из символов.

– Меня зовут Боб, но все друзья звали меня Бисквит.

– Как поживаете… Бисквит?

Я продолжал снимать книги с полок и пролистывать их. Мне с трудом верилось, что все книги – это просто наборы случайных знаков.

Тот, кто назвался Бисквитом, взирал на происходящее с легкой усмешкой. Я снимал их с полки, быстро пролистывал и, подобно Ларисе, выбрасывал за борт. К нам присоединились другие, и вскоре немалое количество людей просматривали книги и бросали их вниз, большинство отпуская те же замечания.

– Не могу поверить. Такие красивые книги, и каждая заполнена бессмыслицей.

– Это неправильно! Правда ведь?

– Это Ад. Это действительно Ад.

Одна женщина истерически хохотала и просто швыряла книги через край, даже не глядя на них.

Признаюсь, я находил странное удовольствие в том, чтобы швырять книги в пропасть. Это чувство напоминало лопание пузырчатой пленки. Взять книгу бессмыслицы, перебросить через перила и смотреть, как она исчезает, бешено хлопая страницами в небытии внизу, – это доставляло мне странное удовлетворение, маленькое чувство цели. Только Бисквит воздержался от участия в общих усилиях по очистке полок. Он просто сидел, улыбаясь и качая головой.

– Понимаю, – сказал он ни к кому конкретно. – Мы действительно в Вавилонской библиотеке.

Женщина, стоявшая рядом со мной и наблюдавшая за падением наших книг, словно подбитых уток, спиралью уходящих вниз, вежливо поинтересовалась:

– Вавилонская библиотека?

– Это Вавилонская библиотека, – крикнул он. – Мы внутри нее. Не совсем такая, как описал Борхес, но это она, та же идея.

Несколько человек обратили внимание на Бисквита, включая меня.

– Что это за Вавилонская библиотека? – спросил другой мужчина, повторяя вопрос женщины.

– Разве вы не понимаете? – Бисквит был довольно оживлен, и большинство людей, которые швыряли книги в пропасть, повернулись, чтобы слушать его.

– Это написано на табличке с правилами у мест отдыха. Там сказано, что этот Ад основан на рассказе Борхеса. Я помню этот рассказ. Смотрите, все книги оканчиваются на странице 410, как и в его рассказе. И посмотрите на это. Все они блоками по – тут он начал считать – да, по сорок строк, и держу пари, что здесь – он снова начал считать – да, по восемьдесят символов в строке, как и описывал Борхес. Удивительно. Мы в Вавилонской библиотеке.

Кто-то спросил в третий раз, уже с некоторым нетерпением:

– Что такое Вавилонская библиотека? – Бисквит огляделся и увидел, что около пятидесяти человек теперь приковали к нему все свое внимание. – Что ж, – начал он поучительным тоном, – представьте библиотеку, которая содержит не только каждую написанную книгу, но и каждую книгу, которую можно было бы написать. Я помню рассказ дословно. Как странно. Основная идея рассказа Борхеса в том, что библиотека содержит все возможные книги. Так что где-то здесь есть книга из одних "А", книга из одних точек, книга из одних точек с запятой или из одних "Б". Любые буквы. Есть книга, где на протяжении всего текста чередуются "А" и "Б", но большинство книг – просто случайный набор символов.

– Значит, есть книга, где первая половина состоит из "А", а вторая – из "Б", – предположила одна женщина.

– Да. Но более того, там есть каждая когда-либо написанная книга. И каждая написанная книга задом наперед.

Один мужчина поднял руку, как ученик в классе, и Бисквит дал ему слово.

– Там не может быть всех книг, – сказал мужчина, наклонив голову и выглядя нелепо, изображая знающего и мудрого. – Некоторые книги длиннее четырехсот десяти страниц. Возьмем, к примеру, "Войну и мир".

Он оглянулся, кивая в поисках поддержки.

– Нет. Разве вы не понимаете? – сказал Бисквит. – "Война и мир" будет состоять из нескольких томов.

– С пустыми страницами после окончания, чтобы завершить последний том, – добавила женщина, стоявшая рядом со мной.

– Или с жизнеописанием Льва Толстого в конце, – добавила другая женщина.

– И то и другое, – сказал Бисквит. – Есть даже том, где в конце добавлена история о волосках из носа Льва Толстого. Но большинство будут чистейшей бессмыслицей – случайные символы без всякого порядка. В основном бессмыслица.

– Значит, существует версия "Войны и мира", где главного героя зовут Фред вместо Пьера, – заметил мужчина ни к кому конкретно.

– И другая, где Марк Твен и Гек Финн присоединяются к войне против Наполеона, – добавила еще одна женщина.

– Но в основном бессмыслица, – тихо повторил Бисквит.

Все на мгновение замолчали.

– Вот что означает табличка у входа, – сказал мой новый друг Эллиотт. – Мы должны найти историю нашей собственной жизни, чтобы выбраться отсюда.

– В одном или двух томах? – спросил мужчина в отчаянии. – Или в десяти-двенадцати?

Бисквит продолжал, почти обращаясь к себе:

– Существует посекундное описание нашей жизни, вероятно, в нескольких томах, поминутное, почасовое, подневное. Есть то, что описывает события нашей жизни глазами наших матерей, глазами отцов, глазами соседей, глазами наших собак. Здесь, должно быть, тысячи наших биографий. Интересно, какую из них они хотят?

Все, казалось, были ошеломлены, размышляя о различных томах в библиотеке.

– Вы хотите сказать, что в этой библиотеке есть биография всего и вся. Даже биография гуппи из моего аквариума?

– Да. Все, что можно написать, здесь есть. История вашего большого пальца ноги с точки зрения вашего ботинка – здесь. Все, что вы можете вообразить, все, что можно представить написанным, есть в этой библиотеке. – Бисквит, казалось, поражал даже самого себя.

– Там должны быть миллиарды и миллиарды книг, – сказала одна женщина. – Если есть биография каждого, кто когда-либо жил, и каждой гуппи, и каждого червя, то там должны быть миллиарды и миллиарды книг.

– Не бесконечно ли это? – сказал другой мужчина дрожащим голосом.

– Я не уверен. Думаю, нет, – медленно сказал Бисквит. – Если у нас четыреста десять страниц, сорок строк по восемьдесят символов и конечное число символов, то, я полагаю, количество книг конечно. Но оно огромно. Очень огромно.

Мы все замолчали, думая о стоящей перед нами задаче. В этой библиотеке, полной в основном бессмысленных книг, есть книга, описывающая историю нашей жизни. Мы должны найти эту одну книгу. Это могло занять миллионы лет, подумал я. (Миллионы лет. Ха!)

Большинство людей потеряли интерес к открытию книг и начали беседовать небольшими группами. Я примкнул к Бисквиту и женщине по имени Долорес. Бисквит большую часть жизни прожил как бездомный шизофреник. Он получил прозвище Бисквит, когда отказался отдать две булочки двум полицейским, арестовывавшим его. Он сказал им: "Это мозг и сердце мира. Если я их отдам, мир умрет и рассыплется в прах". Он всю жизнь верил, что мир умирает, потому что один из его сокамерников съел их, пока он спал.

Долорес была домохозяйкой, замужем за рабочим завода в Детройте. Она вырастила четверых детей, а после того, как они выросли и покинули дом, открыла керамическую мастерскую. Ее жизнь была богатой и счастливой. Она умерла в доме своей дочери в окружении любящих.

В обеих историях моих спутников их молодые лица контрастировали с их мудростью и возрастом. Я умер молодым и никогда не чувствовал, что повзрослел. Я помню своего отца, настоящего главу семьи, человека, который знал, что значит быть мужчиной. Он излучал уверенность. Я никогда не чувствовал себя таким. Я чувствовал себя самозванцем все время, пока растил детей. Я чувствовал себя потерянным и беспомощным. Я действовал наобум, всегда с ощущением, что делаю что-то не так. По сравнению с моим отцом я казался совершенно бестолковым. Мой отец был еще жив, когда я умер. Я надеюсь, он попадет в хороший Ад.

Хороший Ад. Я рассмеялся при этой мысли. Это место было не таким уж плохим. Казалось, это скучный Ад, но здесь было много еды, хорошая компания, и, судя по всему, через некоторое время мы в конце концов выберемся.

Мы втроем отправились к ближайшему киоску. Там я нашел Эллиотта и Ларису и всех представил.

– Похоже, работы нам предстоит много, – оптимистично заметил Эллиотт. – Жаль, что мы начинаем поиски с середины. Может, нам стоит найти, где кончается библиотека. Знаете, начать с самого начала.

– Неплохая идея, – сказал Бисквит, – по крайней мере, мы случайно не пройдем один и тот же этаж дважды.

Лариса улыбнулась:

– Я все еще не убеждена, что книг не бесконечное количество. Как может быть предел числу книг, которые можно написать?

Долорес и Эллиотт согласно кивнули. (Признаюсь, я тоже немного скептически относился к этому, но, как вы увидите, я в конце концов встретил человека, который подсчитал количество книг в библиотеке. Их число конечно.)

Часы приближались к десяти вечера, и я подумал, что свет, вероятно, скоро погаснет. Я подошел и заказал теплое молоко, и оно появилось – горячее, как я люблю. Я выбрал ту же спальню и ту же кровать, на которой спал прошлой ночью. Мои друзья сделали то же самое. Никто больше не вошел, и комната была в нашем распоряжении. До чего же мы существа привычки. Всего через несколько ночей в Аду мы уже установили удобный распорядок. Когда я пил молоко, свет погас, и воцарилась та абсолютная тишина. Мои мысли были беспокойны, и мне не хотелось спать. Как далеко до конца коридора, в котором мы живем? Больше мили? А если это сто миль? Сколько там книг? А если тысяча? Вряд ли это так далеко.

2. ПЕРВАЯ НЕДЕЛЯ В АДУ

КАК ВСЕГДА, КНИГИ, которые мы перебрасывали через перила в великую пропасть между двумя огромными книжными стеллажами, наутро возвращались на свои места на полках. Каждое утро мы пролистывали все новые книги в надежде найти свою историю, а затем, убедившись в неизменном море случайного текста, неутомимо швыряли их вниз. Это начинало удручать. Я не нашел даже одного осмысленного предложения.

Однако несколько дней спустя Бисквит заплясал и закричал от радости. Он подозвал нас, и мы все с завистью уставились на него, когда он показал нам, что нашел нечто осмысленное. Это была фраза "мешок с ним".

– Что это значит? – спросил Сэм. (Сэм был невысоким, тихим молодым человеком, который образовал своего рода компанию с Эллиоттом, Ларисой, Бисквитом, Долорес и мной.)

Бисквит задумался.

– Я не уверен. Посмотрим, мешок – это то, в чем что-то носят. Возможно, это означает, что я скоро куда-то отправлюсь и мне понадобится мешок.

– Что заставляет тебя думать, что это вообще что-то значит... – начал я, но взглянул на Бисквита и увидел, что он начал плакать, а затем рыдать. Слезы текли по его щекам, а он улыбался нам и кивал, словно подтверждая что-то, чего мы не могли понять. Мы все немного удивились. Долорес мягко обняла его за плечи, и он повернулся, чтобы обнять ее в ответ, продолжая плакать.

– Простите, – сказал он сквозь слезы, – просто... – Он запнулся, затем сказал: – Когда я был жив, я... – Наконец, после очередного приступа рыданий, он взял себя в руки, рассмеялся над собой и начал снова. – Когда я был жив на земле, как вы знаете, я был бездомным и хронически психически больным. У меня был старый зеленый армейский вещмешок, в котором я носил все свое имущество. Это был мешок, в котором лежало все, чем я владел. Несколько раз ночью я просыпался и тянулся к нему, как раньше. Это была моя самая ценная вещь. Я носил этот мешок двадцать три года, пока однажды у него не оторвалось дно. Даже тогда я не мог с ним расстаться. Я автостопом добрался до мемориала во Вьетнаме и положил его на памятник, прямо над именем друга.

На мгновение воцарилась тишина, пока мы обдумывали услышанное.

– Ты был во Вьетнаме? – спросил Эллиотт. Бисквит просто кивнул.

– Я был на юге Тихого океана во Второй мировой. Если спросите меня, то тот Ад был пострашнее этой гигантской книжной полки.

Долорес начала рассказывать довольно глупую историю о том, какое значение мешок имел в ее жизни, когда она принесла с собой в школу мешок из элитного универмага, и одна из крутых девчонок позавидовала, а она со своими подругами со смехом разорвала его в клочья.

В течение нескольких минут мы все нашли значимые или ужасные истории о мешках в нашей жизни. Я даже поделился историей о мешке, который выбросил на Рождество, а в нем лежал чек на пятьдесят долларов.

Бисквит, однако, воспринял это как знак того, что все будет хорошо. А Долорес – как знак утешения и надежды.

Честно говоря, я думал, что это просто случайное слово, но ничего не сказал остальным. Они были особенно тронуты историей Бисквита. Он держал эту книгу весь день и взял ее с собой в постель той ночью. И действительно, поскольку он держал ее в руках, книга не была возвращена на полку утром. Она все еще лежала в его объятиях, когда он проснулся. Всю остальную неделю он носил ее с собой, совсем как тот мешок, который когда-то так любил. Через два дня он нашел в этом слове еще больше смысла. Оказалось, что "мешок" был на странице 345, в строке 21. Что, если перевернуть 21, дает 1 2 3 4 5 в обратном порядке – примерно. Слово "мешок" начиналось с 27-й буквы строки и заканчивалось на 30-й. Оба числа делятся на 3, и если умножить их соответственно на 2 и 7 из 27, получается 6 и 21. Теперь, поскольку нужно получить однозначное число, делим 21 на 3, что дает 7, так что теперь у нас не только 1 2 3 4 5, но и 6 и 7. Теперь вернемся к 27 и разделим на 3, получим 9, и разделим 30 на 3, и получим что? 10. Итак, у нас есть 1 2 3 4 5 6 7 9 10.

– А теперь, – говорит Бисквит, – возьмем три и ноль в тридцати и сложим их, получится три, что в сумме с последним числом в первой цепочке, которое равно пяти, дает восемь. Таким образом, числа страницы, строки и символа дают числа один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять и десять.

Бисквит был вне себя от радости. Его первые дни в Аду звенели смыслом.

– Что это значит? – спросил я достаточно невинно, не совсем понимая, что означает нахождение первых десяти натуральных чисел таким замысловатым способом.

Бисквит посмотрел на меня так, как школьный учитель смотрит на провинившегося проказника.

– Разве ты не видишь? Это дает нам число лет, которые мы будем искать, прежде чем найдем то, что ищем. "Мешок" означает, что самая значимая для нас здесь вещь – книга с историей нашей жизни – будет найдена через десять лет. Это определяет времена и сроки нашего пребывания здесь. Это может означать десять дней или десять недель, но, полагаю, учитывая масштаб нашей задачи, десять лет – не такая уж неразумная цифра.

– О, – сказал я.

Долорес была не слишком довольна его интерпретацией.

– Десять лет? Это долго торчать в библиотеке. Надеюсь, это дни или недели. Господи, десять лет. Здесь. Мы все с ума сойдем.

* * *

ТОЙ НОЧЬЮ, в абсолютной тишине и темноте, я лежал на своей одинокой кровати и думал. Думал о размерах библиотеки. Мне нравилась идея найти конец этажа – хотя бы для того, чтобы убедиться, что у этих бесконечных рядов книг есть конец. Тогда мы могли бы поискать дно или вершину и начать систематические поиски нашей книги. Я принял решение. Через неделю пребывания в этом месте мне также захотелось узнать, сколько здесь людей. Мне казалось странным, что мы встречали только белых людей, все говорили по-английски и все ссылались только на то, что нам всем понятно. Насколько мы смогли выяснить из группы в нашем районе, все мы умерли в течение шестидесяти лет друг от друга. Мне было любопытно, сохраняется ли это по всей библиотеке.

Пожалуй, на самом деле мне хотелось узнать, не спрятана ли моя жена где-то в бескрайних просторах этого здания. Возможно, она прожила свою жизнь, умерла и попала в это же странное место. Возможно, я смогу ее найти.

В какой-то момент я, должно быть, заснул, потому что внезапно свет снова зажегся, и яркость утра открыла наш мир, отодвинув бездну тьмы, из которой состояли наши ночи.

Наша маленькая компания из пяти человек обычно собиралась у киоска по утрам, где остальные пили кофе. Этим утром я впервые в жизни взял чашку. Будучи мормоном, я никогда даже не пробовал кофе, не то что выпивал целую чашку. Какое это теперь имело значение? Зороастризм оказался истинным, и я находился в Аду, где не было запретов на это. И все же было трудно. Привычки всей жизни не так легко ломать. Соблюдение Слова Мудрости, как мы, мормоны, называли наш кодекс здоровья, всегда считалось признаком моей праведности, моей достойности посещать святой храм и полноценно участвовать в жизни церкви. Даже здесь, в Аду, после целой жизни соблюдения Слова Мудрости, мне было мучительно трудно решить, стоит ли попробовать чашку.

– Это моя первая чашка кофе, – объявил я несколько тревожно нашей обычной компании. – Есть какие-нибудь советы?

Начался небольшой спор, когда Бисквит предложил черный, чтобы я мог ощутить вкус в его полной и неискаженной чистоте. Лариса настаивала, чтобы я входил постепенно.

– Ты не помнишь, каким противным он был, когда ты попробовал его в первый раз? Ради бога, давайте не будем его отпугивать.

Лариса победила, и я заказал мягкое мокко. Все наблюдали, затаив дыхание, когда я поднес маленькую белую чашку к губам и отпил глоток насыщенной коричневой жидкости. На вкус это было как дерьмо. Самый горький и разочаровывающий вкус, который я когда-либо пробовал. Все рассмеялись и похлопали меня по спине. Все поздравляли мормонского парня с разрывом с прошлым.

Я допил чашку, но чувствовал, что предал что-то глубоко внутри себя. Всего чуть больше недели в Аду, а я уже отказался от пожизненного убеждения. А что, если это просто какое-то испытание, устроенное Богом, чтобы проверить мой характер? А что, если этот Ад на самом деле всего лишь уловка, придуманная Богом, чтобы посмотреть, из чего я сделан? Но нет, в этом Аду было что-то реальное и окончательное. Не могу описать это словами, но было глубокое ощущение, что это более реально, чем все, что я пережил на земле. Разница в качестве сознания между сном и бодрствованием была близка к разнице между нашей прежней земной жизнью и этой. Эта реальность несла в себе глубокое чувство самой себя – глубокое осознание того, что этот Ад действительно является тем, чем кажется. В нем была правда, исключающая любые сомнения. Я действительно чувствовал и теперь верил, что зороастризм – единственная истинная религия, что я действительно и неоспоримо нахожусь в Аду и буду здесь, пока не найду выход. Кроме того – и это казалось мне странным, – точно так же, как я верил в представленную мне физическую реальность, я верил, что найду книгу о своей жизни, которую должен найти, и однажды вставлю ее в предназначенную прорезь и освобожусь. Мне было интересно, почему я во все это верю. Но я явно верил.

Даже когда я пытался сформулировать сомнения в своем опыте, я обнаруживал, что лишь играю в сомнение. Я действительно верил, что нахожусь там, куда, по словам демона, попал. Я был в Аду, и это нельзя было отрицать. Словно все мое сознание, подобно компьютерной программе, теперь имело наложенный на него сценарий, заставляющий меня верить, что этот опыт – реальность, не терпящая возражений. Словно мои нейронные связи были переписаны в соответствии с модифицированной версией знаменитого декартовского изречения: "Я мыслю, следовательно, существую". Теперь это звучало как: "Я мыслю, что нахожусь в Аду, следовательно, я здесь".

Несмотря на это восприятие реальности, я также странным образом чувствовал себя самим собой. Я все еще был мормоном, все еще геологом, все еще любопытным; я все еще любил свою жену и ужасно скучал по детям. Я думал о них постоянно и гадал, чем они занимаются в эту самую минуту. Интересно, имеет ли "в эту самую минуту" какой-то смысл. Течет ли время в Аду так же, как на земле? Длится ли моя неделя здесь неделю на земле? Или тысячу лет? Или двадцать наносекунд? Или вообще нет системы отсчета? Конечно, нет, подумал я, здесь есть люди, умершие более пятидесяти лет назад, и я встретил женщину, умершую на тридцать лет позже меня. И все же дни здесь проходили так, как я их помнил. Время на больших часах, казалось, отсчитывало секунду так же, как и на часах на земле.

Пока я размышлял об этом, Бисквит попытался получить сигареты. Они не появились. Затем он попробовал заказать рюмку виски, которая, к его восторгу, появилась в киоске в стопке. Он опрокинул ее с блестящим взглядом и попросил еще.

– Это настоящая вещь, – объявил он, опрокидывая вторую. Он попросил третью, и она появилась. Как ни странно, после шести или семи на него все еще не было никакого эффекта. После двадцати он начал расстраиваться.

– Все это фальшивка, – объявил он. Внезапно его глаза потеряли фокус, и он пошатнулся, опершись о перила.

– Он надрался, – хихикнула Долорес.

– Я нисколкко не надрассся, – заплетающимся языком проговорил он. – Ещще одну для дорооги, – уговаривал он киоск, и тот дал ему еще одну. – Черт, дай целую буттылку.

Киоск дал ему бутылку, он открыл ее и начал вливать в горло.

Вскоре другие присоединились к веселью. Даже люди на другой стороне пропасти видели, что происходит на нашей стороне, и начали свои раунды выпивки.

Это было уже слишком для меня. Алкоголь? Я все еще приходил в себя после заказа "греховной" чашки кофе. Поэтому, когда все начали пить, я ушел. За последнюю неделю или около того я не отходил дальше, чем на пару сотен ярдов от спальни, рядом с которой я появился. Но теперь мне просто хотелось уйти подальше. Люди носили большие пивные кружки и уговаривали меня выпить. Это был Адский праздник. Я не мог. Поэтому я побежал по коридору. В юности я всегда хорошо бегал, и теперь мое новое молодое тело было в прекрасной форме. Я, наверное, пробегал милю за шесть с половиной минут и чувствовал, что могу бежать вечно.

И я бежал. Я бежал чуть больше трех часов. (Странная вещь в Аду – вы всегда знаете, который час. Большие часы всегда видны.) По пути я встречал других, похожих на меня, но, как ни странно, все они были белыми и все говорили по-английски с американским акцентом, когда махали мне или коротко приветствовали. Немного отдохнув и выпив апельсинового сока, я снова побежал. Я был полон решимости ответить на вопрос о размерах библиотеки, найдя конец этажа, на котором находился. Это не может быть слишком далеко. Может быть, сто миль или около того. Если я буду бежать, скажем, восемь миль в час, это будет около шестидесяти четырех миль в день.

Так я бежал дальше. Я бежал мимо незнакомых людей, мимо бесконечных рядов книг, спален и киосков. Около шести вечера я начал уставать и остановился передохнуть. Люди собрались вокруг, когда я, запыхавшись, остановился недалеко от того места, где они стояли и тихо разговаривали. Я представился и рассказал им, что делаю. Они, казалось, воодушевились этим проектом и сказали, что я могу остановиться в их спальне. Меня немного смутило, что они считали ее "своей", потому что я понимал, что в поисках наших книг нам придется передвигаться. Я выскользнул, чтобы быстро принять душ, и взял один из балахонов, лежавших на одной из кроватей. Я на мгновение замер, надеясь, что никого не обидел, заняв их пространство.