Текст книги "Короткое пребывание в Аду (ЛП)"

Автор книги: Стивен Л. Пек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Я знал, однако, что в какой-то момент в течение дня, когда все покидают спальни, все кровати будут застелены, ванные вычищены, а на кровати положен чистый балахон и новая пара тапочек. Любые грязные полотенца на полу будут заменены, и все будет приведено в порядок. Но будучи новичком в этом районе библиотеки, я не мог определить, занята ли какая-либо из кроватей, поэтому я просто взял одну.

Я вышел обратно и завел то, что впоследствии я назову обычным разговором. Кто я. Где я жил. Какие замечательные дела совершил. Что осталось несделанным. По ком я скучаю, что должен был сделать иначе, и, наконец, как я умер.

Около 9:50 вечера я зашел в спальню и спросил, где мне спать. В этой комнате, как оказалось, только две койки были заняты. Я так устал от бега, что свернулся калачиком и заснул. Как только утром зажегся свет, я снова побежал.

Я бежал день за днем. Я начал считать шаги и засекать время, и, как я и предполагал, я бежал чуть меньше семи минут милю – не рекордный темп, но достаточно быстро. Прошла неделя, а конца этому коридору не было видно. Иногда я далеко перегибался через перила и вглядывался в точку схода, чтобы увидеть, не мелькнет ли намек на конец коридора. Иногда мне казалось, что я вижу его, но он не появлялся, и на самом деле я не видел ничего, кроме точки схода вдали. Прямо передо мной полки тянулись, пока не исчезали в крошечной точке, которая никогда не менялась, никогда не давала намека на то, что я приближаюсь к концу. Три недели я бежал, преодолев, по моим оценкам, около тысячи четырехсот миль, и ничего не менялось.

Я начал думать о том, как странно, что я не встретил ни одного человека не белой расы. Ни азиатов, ни чернокожих, ни латиноамериканцев – только море белых американских европеоидов. Неужели в Аду нет разнообразия? Что значила эта бесконечная повторяемость однообразия в людях и окружении?

На третьей неделе я сдался. Я чувствовал, что это бесцельно. Казалось, нет конца. А что, если его и нет? Что, если Долорес права? Что, если существует бесконечное число книг, что, если конца действительно нет? Внезапно я заскучал по своим новым друзьям. Я знал их чуть больше недели, но между нами возникла связь, а здесь, вдали от них, я не встретил никого, к кому бы так привязался. Мне хотелось увидеть их и поговорить с ними. Мне хотелось услышать, как Бисквит говорит о своем мешке. Мне хотелось слушать смех Ларисы.

Я побежал обратно. Это заняло у меня почти столько же времени, но я бежал с новой силой. Я хотел снова найти своих друзей. Я почти ни с кем не разговаривал на обратном пути. Я мог думать только о том, чтобы найти знакомые лица.

И вдруг они оказались там. И трезвые. (Я опасался, что они все еще будут пьяны в стельку.) Какая встреча! Они отчаянно гадали, что со мной случилось. Никто толком не помнил тот день из-за алкогольного тумана. Когда я ушел, некоторые подумали, не напился ли я и не бросился ли вниз.

Теперь, когда я вернулся, никто, казалось, не был особенно заинтересован в пьянстве. В Аду невозможны зависимости. Никто здесь, похоже, не испытывал ничего, кроме легкой психологической тяги к вещам. Моя компания решила пить только раз в неделю и умеренно. Я был рад это слышать.

Я также узнал кое-что интересное. По-видимому, человек по имени Джед выпил три кварты водки и умер.

– Он был мертвее мертвого, – сказала девушка по имени Бренда, присоединившаяся к нашей группе. – И когда я нашла его, он не дышал. Он был совершенно мертв. – Она позвала на помощь, и они оттащили его в сторону. Они думали выбросить его тело через перила, но решили посоветоваться с остальными. На следующий день он был тут как тут. Ел блины, как ни в чем не бывало.

– Это было самое странное, – сказал Бисквит. – Когда мы проснулись утром, все чувствовали себя отлично. Никакого похмелья, ничего. Словно день был таким же новым, как наш первый день здесь. Здесь все странно. Я бы не отказался от сигареты или еще одной выпивки, но мне не нужно ни того, ни другого так, как нужно было на земле. Все эти желания контролируемы.

Я был чем-то вроде знаменитости. Я прошел тысячи миль, и всем хотелось услышать мою историю. Самое досадное было в том, что рассказывать было нечего. Да, все то же самое, что и здесь. Люди все белые, говорят по-английски и, кажется, почти такие же, как мы. На протяжении тысячи миль я обнаружил, что все по пути точно такое же, как здесь. Там жили люди так далеко внизу и так далеко вверху, насколько хватал глаз, и это никогда не менялось.

Один мужчина, новичок, которого я не узнал, сказал:

– Есть только одно объяснение – остальные из вас ненастоящие, всего лишь творения, как и книги. Моя душа, наверное, где-то в чане, и ее пичкают ощущениями. Вы, вы и вы, – сказал он, указывая на троих из нас, – не более чем входные сигналы для единого сознания, плавающего в созданной Богом пустоте.

Мы переглянулись и кивнули. Мы не могли опровергнуть это, но я знал, что я реален, и предполагал, что все остальные тоже. Мы отвернулись от него.

Один молодой человек остановился и начал расспрашивать меня о плотности населения в боковых комнатах.

– Сколько людей жило в комнатах по пути?

– Примерно столько же, сколько здесь, три-четыре человека в комнате, около трех свободных кроватей везде, где я был, – ответил я.

– Это кажется странным, – сказал он, и на его лбу появились морщинки. – Как вы думаете, почему они не попытались разместить нас плотнее или, наоборот, рассеять? Почему плотность три-четыре человека?

Женщина по имени Бетти казалась искренне подавленной.

– Тысячи миль книг? Сколько же их здесь? Это займет вечность. Я уже просмотрела тысячи книг и не нашла ни одной фразы, подобной бисквитовскому "мешку". Как мы должны найти целую историю жизни?

Бетти показалась мне красивой: длинные прямые рыжие волосы спадали на плечи. Ее юность привлекла меня так, что это удивило и обрадовало меня. Я был в легком замешательстве. Я отсутствовал всего месяц, но чувствовал сильное влечение к Бетти. Хотя отчасти оно было сексуальным, оно казалось более чистым. Я не помнил ее до того, как ушел в свой забег.

Я ответил еще на несколько вопросов о своем путешествии. Думаю, все были удивлены, что я не нашел конца коридора, что сдался, пройдя так далеко, и что везде было одно и то же. Пара парней с нижнего этажа, которые поднялись послушать мой рассказ, были откровенно враждебны и намекали, что я все выдумал.

– Сходите сами, – пожал я плечами, и они с горечью ответили, что так и сделают. Думаю, все были немного разочарованы тем, что размеры этого Ада оказались намного больше, чем люди предполагали.

Когда мы начали расходиться по своим киоскам, я спросил Бетти, не хочет ли она пообедать со мной. Она, казалось, была немного удивлена моей просьбой, но с удовольствием согласилась составить мне компанию. Мы неловко подошли к киоску.

– Что бы ты хотела? – невинно спросил я.

Она казалась смущенной.

– Это свидание?

Я забормотал и пробормотал что-то о том, что я женат.

– Посмотри на табличку на стене. Ты больше не женат, – сказала она, улыбаясь от уха до уха. Она сияла, словно ангел или греческая богиня. Я просто смотрел на нее.

– Ах да, – пробормотал я, но каждое ее слово захватывало дух. Мне нужно было перестать на нее смотреть. Я знал, что пялюсь, и мне было стыдно и совестно. Но я не мог с собой ничего поделать.

– Я возьму салат с тунцом, – наконец сказала она, добавив: – с ромейном.

Я заказал для нее и передал салат, когда он появился из устройства. Я попросил рыбу с картофелем фри, и мы перенесли свои тарелки в середину ближайшего ряда книг и сели, свесив ноги через край. Мы ели в тишине несколько минут, обменявшись парой замечаний о том, какая здесь, в Аду, вкусная еда. Ей было любопытно узнать обо мне, и я болтал без умолку, пока мы не доели мороженое с сиропом, которое заказали, выбросив остатки еды через край. Я рассказал ей о своей мормонской миссии в Мэне. Я рассказал о том, как получил степень магистра по геологии. Я рассказал о воспитании своих детей и, конечно, о своей смерти.

Она была вежливой слушательницей и время от времени останавливала меня, чтобы задать вопросы о том или ином аспекте моего повествования.

Наконец я спросил ее о ней самой. Она застенчиво посмотрела на меня.

– Я не знаю, как рассказать о своей жизни. Иногда она была хорошей, иногда нет – по большей части нет. Я выросла в бедности в Миссисипи, недалеко от Тупело, у берегов большой реки. Мой отец был воплощением ненависти. Он ненавидел мою маму. Он ненавидел меня и мою сестру. Моего брата он ненавидел больше всех. Он не был из тех, кто бьет или плохо обращается, но он никогда не говорил доброго слова, когда можно было обойтись злым. Он даже не кричал особо. Просто игнорировал нас. А вот маму он бил. Она была маленькой женщиной, и если что-то было не по его вкусу, он клал ее к себе на колени, как ребенка, и избивал ремнем до синяков.

– Однажды мы проснулись, а папы не было. Просто так. Однажды он просто не спустился к завтраку, и все. Мама никогда не говорила, куда он ушел, а просто продолжала свою работу – стирала белье для людей, как будто ничего не изменилось. Она стала немного больше петь после его ухода, но и только.

– В старшей школе я забеременела от своего учителя истории. Он не хотел иметь с этим ничего общего и сказал, что убьет меня и ребенка, если я скажу, чей он, поэтому я так и не сказала. Ребенка забрали вскоре после рождения, потому что я постоянно выписывала поддельные чеки. Так что они забрали ребенка и отдали на усыновление. Я просидела в тюрьме всего шесть месяцев, но когда вышла, никто не сказал мне, где мой ребенок.

– Тогда начиналась война, и я услышала, что на Севере есть работа для женщин, поэтому я отправилась туда. Там я встретила своего мужа, с которым прожила пятьдесят два года. Лучшего человека на земле. Такого же доброго и хорошего, каким мой папа был злым. Мы вырастили четырех дочерей и одного сына. Все они поступили в колледж; все девочки стали медсестрами, а сын вернулся, чтобы взять на себя управление лесопилкой моего мужа. Мой муж ни разу в жизни не болел, и когда он умер, я чувствовала, будто у меня вырвали внутренности и бросили под стадо буйволов. Я думала, что никогда больше не смогу жить или любить. Но я смогла. Я пережила еще двух мужей. Оба были хорошими людьми, но никто не сравнится с моим Джонатаном...

Она замолчала, и я какое-то время молчал. Мое вожделение, казалось, исчезло, когда она стала реальным человеком, а не просто рыжеволосым объектом с хорошеньким лицом. Я все еще не привык к несоответствию этой двадцатилетней девушки рядом со мной, говорящей как девяностовосьмилетняя прабабушка.

– Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы встретить его здесь, в Аду? – спросил я. Она посмотрела на меня большими влажными глазами и кивнула. – Я тоже, – сказал я. – Я думаю, что в любой день она подойдет ко мне и скажет: "Привет, милый", и... – Я не стал продолжать.

Мы посидели некоторое время, помешивая мороженое, а затем выбросили тарелки в пропасть. Мы знали, что если оставить их снаружи, утром они исчезнут, так почему бы не получить удовольствие, наблюдая, как они падают в небытие?

Я провел свои первые два года в Аду с Бетти. Нам было весело, но оказалось, что помимо ночных развлечений у нас не было много общего.

Прошло несколько месяцев, прежде чем мы оба убедились, что в Аду нет правил относительно сексуальной жизни, и что наши супруги не появятся ниоткуда. Было трудно начать сексуальные отношения в условиях такой странной неопределенности, особенно для активного мормона и доброй христианки, оказавшихся в зороастрийском Аду. Мы были как девственные новобрачные. Всю свою жизнь меня воспитывали в убеждении, что такие вещи неправильны. Всю свою жизнь я жил с сильным чувством морали. Как от этого отказаться? Как делать то, что, как ты думал, никогда не сделаешь? Куда деваются все твои убеждения, когда вся поддерживающая структура оказывается мифом? Как узнать, как или на чем основывать нравственную позицию, как вести себя, когда оказывается, что нет никаких космических правил, никаких категорических императивов? Это было трудно. Так сложно распутать. Я до сих пор помню то глубокое чувство потери. Боль чуть не убила меня. Если бы не Бетти, я мог бы прыгнуть – но куда? Теперь-то я знаю, конечно.

3. ГОД 102: САМЫЙ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ТЕКСТ

МАСТЕР ТРЕАКЛ ОТКРЫЛ СОБРАНИЕ. Как профессор геологии, я сидел в пятом ряду и видел, как он высоко стоит на сцене из сложенных стопкой книг, широко улыбаясь в своей пурпурной мантии – окрашенной виноградным соком. Несколько любопытных зевак с варварской противоположной стороны пропасти выкрикивали грубые замечания, но, как всегда, мы их игнорировали. Я обернулся и посмотрел на свою сожительницу Сандру, которая сидела на несколько рядов позади – доцент кафедры математического анализа. Она улыбнулась мне, взглянула на Треакла и закатила глаза. Я улыбнулся в ответ и кивнул.

Треакл прочистил горло, давая знак, что нам следует утихнуть и внимать.

– Мы начнем с музыкального номера в исполнении нашего университетского ансамбля. – Произнося это, он бросил хмурый взгляд в мою сторону. Я должен был играть сегодня утром, но мою флейту из индюшиной кости вчера вечером ЧУ-кнули (то есть "чисто убрали"), и я не успел вырезать новую. По-видимому, она отвязалась от ремешка на моей ноге, к которому я ее прикрепил. Было обидно, потому что мне удавалось сохранять ее больше года. Что ж, c'est la vie^[3].

Музыка была прекрасна, и я действительно чувствовал укол совести от того, что меня там не было. Я также был немного разочарован тем, что флейты звучали так мощно и без меня. Заказывая сырые кишки, люди создавали несколько видов арф, натягивая струны между книжными шкафами и перилами или вдоль перил. На установку этих инструментов уходило бо́льшая часть утра, поэтому создаваемая ими музыка была встречена с большим одобрением. Даже варвары на стеллажах по ту сторону пропасти перестали освистывать нас, пока играли музыканты.

После громких и благодарных аплодисментов Треакл снова встал.

– Наше призывание великому Богу зороастризма предложит профессор Дональдсон. После ее молитвы этот годовой Самый Значительный Текст будет зачитан доктором Рейчел Хэзник. Доктор Картер предварит текст вручением награды Стю Сэнду, который нашел этот текст три месяца назад на уровне минус пятьдесят шесть, в ряду пять, книга сорок восемь, в секторе минус триста восемьдесят восемь. Было несколько работ, которые могли бы претендовать на СЗТ, но когда нашли эту, сомнений в победителе этого года не осталось.

Профессор Дональдсон встала и подняла руки к небу.

– Великий Бог, чьего неба мы с нетерпением ждем. Мы собрались здесь, в первый день сто второго года нашего пребывания в Аду, чтобы восславить Тебя и почтить Твою память и присутствие. Благослови это собрание, чтобы мы обрели благоволение в очах Твоих. Чтобы мы были приведены к историям наших жизней. Чтобы дни нашего заточения были кратки. Благослови наши усилия. Да будет мир во всех наших округах. Да будет поиск неослабным. Благослови наш университет, чтобы он продолжал процветать. Чтобы его лидеры и советы были мудры в обучении истине обитателей Ада. Да будем мы ведомы к тому, чтобы стать лучше, объединяя наши знания и уча друг друга истинам, почерпнутым из наших жизней на земле. Да...

Примерно здесь я отключился и украдкой взглянул на Сандру, которая, казалось, искренне участвовала в молитве. Хотя я никогда не признался бы в этом администрации университета, я относился к попыткам молиться более чем скептически. Что это за Бог, который позволяет демонам выбирать такой странный Ад? Зачем обрекать разумные создания на подобное? Какую цель это может служить Ему или нам? Достоин ли Он/Она/Оно поклонения? Честно говоря, я не знал.

Стю, нашедший этот годовой Самый Значительный Текст, был представлен и получил награду (кусок мыла из душевых, искусно вырезанный в виде удивительной копии курицы, помещенной в гнездо из кокосового волокна – впечатляет, что можно получить из пищевых киосков. По-видимому, если это можно съесть, вы можете это заказать).

Рейчел встала, чтобы прочитать текст. Она была хорошей подругой, и мы провели много дней в долгих беседах и глубоких размышлениях о природе жизни, реальности и значении этой загробной жизни. До Ада она была редактором литературного журнала, а теперь занимала должность в философской группе как профессор Адоведения. Она приняла поданную ей книгу с великой торжественностью. Она открыла ее.

– Читаю со страницы восемьдесят семь, цитирую: "Летучая мышь снова поместила четыре листа этого". – Воцарилась глубокая тишина, пока люди размышляли о значении этого отрывка. Барбара передала книгу профессору Треаклу, который продолжил.

– Во-первых, обратите внимание, что текст представляет собой законченное предложение. Знаменательно, что оно начинается с заглавной статьи и заканчивается точкой. Обратите внимание на подлежащее "летучая мышь" и глагол "поместила", относящийся к "четырем листам", и мы узнаем, что они принадлежат "этому". Никогда прежде мы не находили столь совершенного примера сложного предложения. Стю Сэнд заслуживает высокой похвалы за нахождение этого года Самого Значительного Текста. Его местоположение запомнено всеми присутствующими, и я думаю, найдется немало желающих посетить место этой книги и поразмышлять над ее значением. Благодарю вас еще раз, Стю. – Треакл повернулся к нему и, слегка склонив голову, начал вежливо хлопать. Мы все присоединились.

Иоганнес Бак, специалист по пищевым продуктам, повернулся ко мне, пока мы аплодировали, и сардонически прошептал:

– Я точно знаю, что это значит, и мне не нужно долго размышлять – это значит, что пройдет тысяча лет, прежде чем мы найдем абзац, который будет иметь такой же смысл, как это дурацкое предложение. – Я рассмеялся и кивнул. Но внутри, конечно, это меня удручало. Мы пробыли здесь больше ста лет. И это был самый значительный текст за этот год? В прошлом году было хуже – "Может красить собак к реке". Все были в восторге от того, что в этом году предложение начиналось с артикля, имело отличный глагол и даже, казалось, имело некоторый смысл. Но это дало мне понять, что пройдет много времени, прежде чем мы найдем чью-либо историю, не говоря уже о моей.

Когда церемония завершилась, люди начали расходиться. Некоторые пришли издалека. Кто-то с этажа 12 853 внизу, кто-то с расстояния в 22 889 стеллажей. Университет пользовался хорошей репутацией, и люди знали о нем даже на большом расстоянии от его основания. Я чувствовал себя благословленным тем, что вхожу в состав факультета. Я увидел Рейчел, стоящую в одиночестве с книгой, которую она только что читала.

– Привет. Хорошее чтение, – сказал я, когда она подняла взгляд.

– Спасибо, – сказала она, слегка улыбнувшись. – Еще один год прошел, и еще одна значительная находка.

Я тихо рассмеялся – скорее усмехнулся.

– Вечно неверующий, да? – сказала она.

– Просто прошло так много времени – больше двух моих земных жизней, – ответил я, жалея себя. – И за это время я нашел одну связную фразу: "лампочка океан остался", из всех возможных...

Она улыбнулась.

– Ах, да, СЗТ двадцать пятого года.

– Именно, – продолжил я, – и с тех пор я ничего не находил – кстати, сегодня было хорошее предложение, но Стю – копатель, он проводит большую часть дня, уткнувшись носом в книги и сканируя. Я не могу сканировать больше часа, прежде чем просто не выдерживаю.

– Да, я тоже.

Мы постояли в тишине, и я спросил, можно ли мне взглянуть на текст. Большую часть времени он был у Стю, и он отдал его всего неделю назад.

Она кивнула и протянула мне книгу. Я открыл нужную страницу и уставился на текст. По мне пробежала дрожь, когда я увидел эти слова, вкрапленные в море бессмыслицы. Настоящие слова, имеющие значение, словно они были частью предложения из настоящей книги, напечатанной давно на земле. Я долго смотрел на них, наслаждаясь весом книги и глубоким удовлетворением от находки островка осмысленного текста в океане бессмыслицы.

– Это действительно дает крупицу надежды.

– Да, это так... и, возможно, немного отчаяния.

Я посмотрел на Рейчел. Поскольку все мы были белыми, даже небольшие различия бросались в глаза, и ее веснушки делали ее особенной и загадочной, почти внушающей благоговейный трепет. Я знал, о каком отчаянии она говорила. Это крошечное бессмысленное предложение было всем, что группа из более чем семидесяти пяти человек могла показать за сто лет усилий.

Она продолжила:

– И мне все это так надоело. Мне надоело однообразие. Мне надоел этот университет. Мне надоело слушать жизненные истории людей. Мне надоело слушать, как люди пересказывают книги, которые они читали при жизни. – Ее глаза начали увлажняться. – И знаешь, что я ненавижу больше всего?

– Что? – сказал я как можно сочувственнее, хотя догадывался, что последует.

– Мне надоело, что мне нечего ждать. Мне надоело, что у меня нет никаких мечтаний. Я провела сто лет – в четыре раза больше моей земной жизни – в поисках книги, которая существует где-то в бесконечности бессмыслицы. Я больше не могу. Мне это надоело. – Она внезапно со всей силы пнула киоск, а затем рухнула рядом с ним, рыдая.

Я просто постоял мгновение. Такие срывы были обычным делом. Всем нам это надоело. Если бы я позволил этому задеть меня, позволил этому выйти из-под контроля, я мог бы оказаться в том же состоянии через несколько минут. Я опустился на колени рядом с ней и поднял ее. Я заметил, что по моим щекам текут слезы. Это удивило меня. Что-то в этом дне – чтение этого проклятого текста и такое преувеличение чего-то столь глупого – тоже вытащило мои чувства на поверхность.

Она посмотрела на меня, заметила, что я тоже плачу, и улыбнулась.

– Плохой день.

– Плохой день, – согласился я. Я помог ей подняться, она сделала шаг и поморщилась от боли.

– Кажется, я сломала палец на ноге, – сухо рассмеялась она.

– Вероятно, – сказал я. – Ты довольно сильно пнула эту штуку. К утру заживет.

– Да. Конечно.

Она огляделась. Вокруг все еще было много народу. Сандра смотрела в мою сторону. Я мог сказать, что она гадает, пойду ли я ужинать с ней или буду разговаривать с Рейчел весь вечер. Мы с Сандрой делили комнату около трех лет. Она мне нравилась, у нас было много общего, и я собирался по ней скучать. В тот момент мне показалось забавным, что я подумал об этом именно тогда, но я знал, что это правда. Я чувствовал, что должно произойти что-то большое. Не знаю, как я это понял, но я знал.

Рейчел взглянула в ту сторону, куда я смотрел, и сказала:

– Тебе лучше идти. У Сандры ревнивый характер, я это чувствую даже отсюда. Со мной все будет в порядке. Иди. Я в порядке.

Я проигнорировал ее.

– Ты участвовала в экспедиции пятьдесят восьмого года, не так ли?

– Да.

– Расскажи мне, – сказал я, несмотря на то, что Сандра все еще сверлила меня взглядом издалека. – Кажется, я никогда не слышал твоей версии.

Она посмотрела на меня с благодарностью и начала:

– Ну, как ты знаешь, нас было восемь. Доктор Каммингс возглавил все это. Он собрал четыре команды по восемь человек, которые должны были отправиться вверх, вниз, влево и вправо, пока мы не достигнем конца коридора, или нижнего этажа, или верхнего этажа, но идея была в том, что никто из нас не вернется, пока не найдет конец, даже если это займет двадцать лет... Ты уверен, что хочешь это слушать? Это не очень интересная история.

Я энергично кивнул.

– Ну, я была в команде с Кассандрой...

– Антрополог, да?

– Нет, она марксистский экономист.

– Ах да. Продолжай.

– И Джедом, Конрадом, Катриной, Дафной – той высокой Дафной со светлыми волосами – Майком, Руди и Доком.

Я кивнул при знакомых именах.

– Мы пошли налево. Каждый день мы шли до полудня, что-то ели и шли дальше, пока не наступало время ночлега. Примерно через месяц мы начали встречать людей, которые не слышали о нашем университете. Но они всегда жаждали новостей из дальних мест. Никакого разнообразия, конечно. Ни стариков. Ни детей. Ни чернокожих. Ни азиатов. Ни латиноамериканцев. Только однообразные, вездесущие белые. Везде, где мы бывали, все казалось мирным – в отличие от варварского поведения и банд насильников по ту сторону разрыва. Как ни странно, примерно через шесть месяцев людей стало мало. А через неделю после этого они исчезли полностью. Мы остались одни. Книги продолжались. Спальни продолжались с тем же интервалом, что мы всегда видели, но людей не было.

– Сначала это было приятно. Мы резвились, как дети в каком-то тайном месте, но через месяц мы начали чувствовать одиночество. Через год нам нечего было сказать друг другу, и мы так раздражали друг друга, что начали спать по отдельным комнатам по ночам. Но у нас была задача, и мы шли дальше. Мы шли еще год и не сказали друг другу ни слова. На следующий год девушки объединились и иногда разговаривали. Еще через год завязалось несколько романов, и время от времени продолжались разговоры. На пятую годовщину нашего похода мы внезапно остановились. Никто ничего не сказал. Мы просто перестали идти, посмотрели друг на друга, развернулись и пошли домой. Я не могу передать, каково это было – снова встретить людей. Думаю, первый мужчина, которого мы встретили, подумал, что мы спятили, но прошло больше девяти лет с тех пор, как мы видели другое лицо, и мы не могли оставить его в покое. Я уверена, он чувствовал себя знаменитостью, когда мы все перед ним пресмыкались. Девять лет с всего лишь восемью лицами. Это было ужасно.

Она замолчала, погрузившись в раздумья.

Я сказал:

– Я слышал то же самое от тех, кто поднимался вверх и вниз. Через некоторое время люди исчезали, но книги продолжались и продолжались... Разве верхняя группа не отсутствовала двадцать пять лет?

– Двадцать три, но кто считает?

– И одна никогда не вернулась? Джулия Хэтч, кажется? Я немного знал ее.

– Думаю, да. Они рассказывали, что когда они наконец развернулись, она просто сказала: "Только не я", – и продолжила подниматься. Интересно, продолжает ли она подниматься до сих пор.

Я заметил, что Сандра теперь действительно хмурилась на меня. Я знал, что через мгновение она уйдет в сердцах. Но мне просто хотелось поговорить с Рейчел.

Она тоже заметила Сандру.

– Тебе лучше идти. Она не очень довольна.

Я покачал головой и понизил голос:

– Ты думаешь, что это действительно зороастрийский Ад?

– Ах. Наш местный неверующий. Как ты можешь сомневаться? Нам всем рассказал одну и ту же историю великий демон. Каждые пятьдесят ярдов висит табличка, которая говорит нам об этом. И я не вижу никакого способа обойти реальность нашего нахождения здесь. Мы все просыпаемся по одним и тем же правилам, в одной и той же последовательности. Почему ты сомневаешься?

– Я не сомневаюсь по-настоящему – я просто хочу сомневаться. Думаю, отчасти дело в отсутствии разнообразия, отсутствии нюансов, как прожилки на листе или зерна в полевом шпате, в отсутствии разнообразия и деталей. Я постоянно думаю об идеалистической перспективе, что наши умы находятся где-то в банке и все это – всего лишь проекция. Такой ввод было бы легче поддерживать, если бы не нужно было беспокоиться о детализации крыла стрекозы.

– Ты веришь, что это так? Что реален только ты? – хитро спросила Рейчел.

Я вздохнул:

– Нет. Не совсем. Я не могу воспринимать солипсизм всерьез. – Я улыбнулся ей и добавил: – По крайней мере, я знаю, что ты реальна.

Она широко улыбнулась, забавляясь моим сентиментальным заявлением, но быстро взглянула туда, где стояла Сандра.

Сандра исчезла. Я был рад. Странно, что в один день я засыпаю в ее объятиях, а на следующий – уже ничего не чувствую, словно отрубили выключатель. Но нет, это тоже было нечестно. Это накапливалось долгое время. Наши молчания становились все длиннее. Наши ссоры – все чаще. Как оставаться с кем-то, когда нет мечтаний, которые можно строить? Нет цели, которую можно достичь? Нет смысла? Отсутствие смысла – вот чудовище, которое в конце концов отталкивало нас друг от друга. Всегда.

– Люди постоянно говорят мне, что Бог благ, – сказал я, – что мы должны каждый день молиться о Его милости. Но зачем молиться? Все нам дано. Для защиты? Зачем? Даже если мы умрем, мы просто проснемся на следующее утро, как ни в чем не бывало. Ускорит ли молитва поиски? Я не видел никаких тому доказательств. Зачем благодарить этого Бога, который осудил нас на бесконечный Ад? Мы все медленно сходим с ума. А задача? Мы все знаем, что она невыполнима. Книга о нашей жизни? Должно быть миллиарды таких книг. В какой детализации? С чьей точки зрения? Книга о каждой секунде нашей жизни заняла бы тома. Книга о моей жизни с моей собственной точки зрения сильно отличалась бы от точки зрения наблюдателя, который любил меня, или того, кто ненавидел. Какая книга правильная? – Я выплескивал все это, но, казалось, не мог остановиться. Столько раздражений в этом месте, столько бесконечных, бессмысленных разочарований.

– Поэтому я не хочу верить, – продолжил я. – Во время моей земной жизни я верил, что буду жить со своей драгоценной женой вечно. Я верил, что однажды стану Богом. Я верил в добро к ближнему. Я посещал прихожан. Я платил десятину. Я служил в своем церковном призвании. Тот Бог имел больше смысла, чем этот когда-либо мог иметь, и все же просыпаюсь ли я в Целестиальном Царстве в окружении моих ушедших родных и друзей? Нет, я оказываюсь на складном стуле в кабинете какого-то демона, сидящего за столом с изображением горящих в Аду людей в окне за его спиной. Итак, все мои убеждения исчезли тогда. Почему я должен доверять чему-то сейчас? Кто знает, возможно, через сто миллиардов лет я найду свою книгу. Я засуну ее в прорезь, и бац – я узнаю, что нет, зороастризм тоже не истина, а на самом деле правы были баптисты, и это всего лишь часть предварительного залпа Бога в вечность ужасов. Так что бац, плюх – и я оказываюсь в море кипящей серы. Или, может быть, это какой-то странный философский Ад, где мы должны пережить каждый возможный Ад, который когда-либо был или может быть описан. – Я сел, расстроенный и подавленный. – Так что... думаю, у меня не слишком много надежды на то, что все наладится.

Она опустилась на колени рядом со мной и взяла мои руки в свои. Она ничего не сказала; полагаю, говорить действительно было нечего. Наступит завтра, мы обсудим что-нибудь, поедим из киоска и ляжем спать.

Она задумчиво посмотрела на меня, печально улыбаясь самой себе.

– Я помню, когда я только попала сюда, я была вегетарианкой, глубоко приверженной тому, чтобы есть как можно ниже по пищевой цепочке. Когда я была жива, я не хотела быть частью индустриального пищевого комплекса с его вопиющей жестокостью по отношению к животным. И вот однажды кто-то, наблюдая за тем, как я ем, сказал: "Что, думаешь, где-то в большой вселенной есть Ад, где люди управляют куриной фабрикой? Или другой, где они готовят эти блюда для киосков и отправляют их сюда по какому-то конвейеру?" Абсурдность этого никогда не покидала меня. Здесь мы не можем ни о чем заботиться. Мы не можем изменить что-либо – весь смысл изъят, мы не знаем, откуда что берется и куда уходит. Нет контекста для наших жизней. Мы все белые, равные нули, экземпляры одной и той же абсурдности, повторяющиеся снова и снова. Мы пытаемся выцарапать какую-то надежду или смысл с помощью нашего университета, но в конечном счете не к чему прикрепить смысл. Мы прокляты.