Текст книги "«...И ад следовал за ним»"

Автор книги: Стивен Хантер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 23

Сэм пристально всмотрелся в фотографию. На ней был снят поразительно красивый мужчина – и, если исходить из того, что красота внешняя влечет за собой более существенные достоинства, человек благородный.

Покойный Дэвид Стоун, доктор медицины, майор медицинской службы армии Соединенных Штатов, смотрел на Сэма из официальной обстановки фотостудии, чуть тронутый сепией, как это было принято в 1943 году, когда была сделана фотография. Он с гордостью носил военную форму, и под змеей, обвивающей жезл, – эмблемой военных медиков, сверкающей в петлицах, тянулся длинный ряд орденских ленточек, которые свидетельствовали о блестящей карьере. У Дэвида Стоуна были жемчужно-белые зубы, он носил тоненькую полоску усиков, а его волосы были аккуратно зализаны назад и набриолинены. В целом он внешне напоминал философствующего принца.

– Он был очень хорошим человеком, – вздохнула вдова Стоун.

Сэм сидел у нее дома в Балтиморе, в квартире на восьмом этаже, выходящей окнами на показную красоту просторной лужайки с прудом, окруженным ухоженными деревьями, которая именовалась парком Друид-Хилл.

Миссис Стоун тоже была очень красивой женщиной. В чертах ее лица было что-то орлиное, а ее глаза, воплощение ночной тьмы, оставались при этом живыми, веселыми и необычайно умными. Эти глаза были созданы для смеха, но только не для похабного, непристойного гогота, а скорее для утонченного веселья ума, эрудиции, меткого словца.

Сэм отчетливо представил покойного доктора Стоуна и его супругу семейной парой: как прекрасно они подходили друг другу, как дополняли друг друга, с его неотразимым благородством и с ее умом и ослепительной красотой. В них было что-то от Новой Англии, что-то такое, что Сэму довелось мельком увидеть во время пребывания в Нью-Джерси и Нью-Хейвене: мир блестящий, но замкнутый в себе, неприступный, проникнуть в который посторонний может, только если он обладает исключительным талантом, добился исключительного успеха или происходит из исключительно благородной семьи, Сэм, лишенный всех этих трех качеств и, больше того, сознающий, что ему недостает чего-то большего – как он догадывался, способности поражать окружающих, – прекрасно понимал, что никогда не будет вращаться в таком обществе. Для него цель жизни состояла в том, чтобы ловить насильников и грабителей в маленьком округе в западном Арканзасе. Ни одна женщина с Восточного побережья этого не поймет, а Сэм, когда дело доходило до объяснения своих устремлений, безнадежно терялся. Одна лишь Конни Лонгакр, из-за своего трагического замужества застрявшая в глуши округа Полк, смогла понять Сэма, да и то после того, как долго и усердно присматривалась к нему.

– Насколько я понял, ваш муж окончил медицинский факультет Гарвардского университета, не так ли? – спросил Сэм.

– О да, причем во втором поколении. Отец Дэвида тоже был врачом. У него была практика в Нью-Йорке, на Парк-авеню. Ему приходилось бывать в свете, отсюда надежды на то, что Дэвид добьется успеха в жизни, особо не попотев. Если так можно выразиться, он сделал моральное капиталовложение. Поэтому Дэвид окончил медицинский колледж в Нью-Хейвене, а затем медицинский факультет в Гарварде, как и его отец. После нескольких лет клинической практики и аспирантуры он перебрался сюда, в Балтимор, и защитил диссертацию по проблемам муниципального здравоохранения в университете Джона Гопкинса.

– Вы должны меня простить, мэм, я всего лишь скромный провинциальный адвокат. Но у меня сложилось впечатление, что с таким послужным списком ваш муж мог бы устроиться, где его душе угодно, и зажить припеваючи. Скажем прямо, стать человеком очень состоятельным, даже богатым. При этом занимаясь медицинской практикой. Однако он предпочел посвятить себя публичному здравоохранению, а это, если я не ошибаюсь, едва ли можно назвать очень прибыльной областью деятельности. И опять же, если я не ошибаюсь, в начале тридцатых годов доктор Стоун провел несколько лет в Африке и Азии.

– Вы совершенно правы, мистер Винсент. Дэвида деньги нисколько не интересовали. Как я уже говорила, у него были очень высокие моральные принципы. В каком-то смысле он был одержим стремлением творить добро, двигать науку вперед на благо всего человечества. Деньги для него ничего не значили. Дэвид вырос в достатке; у него был свой личный доход, хотя и небольшой, так что, возможно, он воспринимал такое положение дел как нечто само собой разумеющееся, и для него не было ничего привлекательного в том, чтобы зарабатывать деньги ради денег. У меня тоже были кое-какие средства, доставшиеся мне в наследство. Мы оба стремились к интересной, полезной жизни, а не к роскошным особнякам. Нас вполне устраивала вот эта самая квартира. Мы никогда не хотели обзавестись обширным поместьем.

Квартира с четырьмя или пятью спальными комнатами находилась, судя по всему, в лучшем жилом здании города, которое представляло собой замок, выходящий на парк с оленями. На взгляд Сэма, это было своеобразное святилище интеллекта, своим зрительным рядом стимулирующее работу воображения и разума: заполненная книгами обитель со скудной обстановкой, зато с медицинской библиотекой, которой, по оценке Сэма, позавидовал бы колледж средней руки. Но на книжных полках также были обширно представлены художественная литература и поэзия; на стенах висели картины современных художников, тут и там взгляд натыкался на скульптуры в стиле модерн, на образцы декоративно-прикладного искусства Африки и Азии и безумную пестроту произведений кустарных ткачей. И вид из окна, как уже успел отметить Сэм, был восхитительным.

– Наверное, вы были так счастливы, – заметил вслух Сэм.

– Да. Но нам приходилось очень нелегко. Дэвид был человеком долга. Он не мог жить без работы. Ему хотелось принести в мир милосердие. Он мечтал о том, чтобы победить все великие тропические болезни: желтую лихорадку, малярию, рахит, все язвенные заболевания и глазную катаракту, следствие недостаточного питания и отсутствия санитарных норм. Дэвид хотел принести в убогую, забытую глушь чистоту и свет, сделать так, чтобы там жили здоровые дети и улыбающиеся матери. Не могу сказать, что я была настроена так же идеалистически, и это нам дорого обошлось. Это стоило нам ребенка, семьи. Потеряв первого ребенка, я лишилась возможности иметь детей. Я говорю вам об этом, хотя вы ни о чем не спрашивали, – и не подумайте, что я готова раскрыться перед первым встречным. Но вы должны понять, как трудно бывает жить со святым.

– Прискорбно слышать о несчастьях, выпавших на вашу долю, мэм. Я вам сочувствую.

– Но вы, кажется, хотели поговорить о войне? Насколько я помню, именно с этого вопроса начался наш разговор, не так ли?

– Да, мэм. Я представляю интересы одного клиента, подавшего иск против штата Миссисипи по поводу смерти некоего негра в Фиванской исправительной колонии в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Однако именно в Фивах находился исследовательский центр, которым руководил покойный доктор Стоун в бытность свою... – Сэм изобразил, что роется в бумагах, хотя на самом деле он уже давно помнил все наизусть, – службы в вооруженных силах, когда он в звании майора медицинской службы возглавлял часть номер двадцать восемь ноль девять, занимавшуюся исследованием тропических заболеваний.

– Да, ваша информация точна.

– Как и следовало ожидать, администрация штата Миссисипи не горит особым желанием помочь. Она нисколько не заинтересована в этом судебном разбирательстве. Поэтому я надеюсь разыскать свидетельства того, что при управлении военных положение дел в Фивах было вполне удовлетворительным, но ситуация резко изменилась к худшему после того, как колония вновь вернулась под юрисдикцию штата. С приходом гражданского начальника тюрьмы случаи, подобные тому, о котором идет речь, стали, к сожалению, нормой.

– Я была бы очень рада вам помочь. Я разделяю тревогу дорогой миссис Рузвельт[23]23
  Рузвельт Анна Элеанора – жена президента Ф. Рузвельта, общественный и политический деятель. Принимала активное участие в движении за равноправие этнических меньшинств, в 1945 – 1952 гг. назначалась постоянным представителем США при ООН и являлась председателем Комиссии ООН по правам человека.


[Закрыть] по поводу бедственного положения американских негров. Это позорное пятно на истории нашей славной страны.

– Полностью согласен с вами, мэм. Надеюсь, что работа, которой я занимаюсь, послужит правому делу.

Сэм проникся отвращением к самому себе за это притворное благородство, тем более что рядом с ним находилась вдова человека действительно благородного.

– Мистер Винсент, вы человек непреклонных убеждений.

– Нет, мэм. Это ваш муж был человеком непреклонных убеждений. А я лишь скромный провинциальный адвокат, который занимается сбором свидетельских показаний. Могу я узнать, как умер доктор Стоун? Надеюсь, это не слишком неделикатный вопрос?

– Муж умер от страшной болезни. Он хотел ее победить, но в итоге она победила его.

– Мне больно это слышать.

– На самом деле противник был очень могущественным, и муж проиграл ему в честном поединке. Мне на ум приходят Гектор и Ахилл. Муж был Гектором, героем, но, к сожалению, всего лишь человеком, которому пришлось вступить в схватку с самой любимой машиной смерти господа бога. Дэвида никто не обмакивал в воды ручья, дарящего неуязвимость. Он подхватил страшную болезнь и скончался, вот и все. Быть может, его укусило какое-то насекомое, быть может, на него дыхнул умирающий больной, быть может, смертельный вирус попал через воду или еду. Все это было очень трагично. Дэвид не успел сделать и малой толики намеченного. Он так стремился помочь всему человечеству.

– Насколько я понял, министерство обороны рьяно взялось за осуществление этого проекта.

– Как вы можете понять, в нашей стране тропические заболевания мало кого интересовали до тех пор, пока не разразилась война и наши парни не начали страдать от всяческих напастей на Тихом океане. Разумеется, положение дел резко изменилось, и Дэвид внезапно оказался востребованным. Его сразу же произвели в офицеры, выделили щедрое финансирование и обеспечили всем необходимым. Не могу сказать точно, почему выбрали именно Миссисипи, а не Флориду, например, Эверглейдс[24]24
  Эверглейдс – обширный заболоченный район в южной части Флориды. Труднопроходимые топи, незаболоченные островки покрыты широколиственной субтропической растительностью.


[Закрыть] или какое-нибудь другое место, что, по крайней мере, было бы неподалеку от такого крупного города, как Майами. Но почему-то Дэвида отправили в богом забытые болота Миссисипи. Насколько я понимаю, отчасти это было обусловлено как раз соображениями оторванности от окружающего мира. В этой глуши условия жизни были самые примитивные. Похожие на те, с какими нам приходилось сталкиваться в африканских джунглях. Туда нельзя было добраться ни самолетом, ни на машине. Одна только дорога до Фив была настоящим испытанием. Но Дэвид обожал работу, он смотрел на свои исследования с большим оптимизмом.

– Прошу прощения, но разве в Фивы не было шоссейной дороги? Я хочу сказать, можно же было прилететь в Новый Орлеан, проехать до Паскагулы, а затем по дороге вдоль реки до самых Фив.

– Да, раньше туда действительно вело шоссе, но его разрушили военные строители.

– Они разрушили шоссе?

– Перерезали его так, что пользоваться им стало невозможно. Полагаю, это было как-то связано с безопасностью. Возможно, военные опасались немецких или японских шпионов, или дотошных газетчиков, или не знаю еще кого. Так или иначе, они не пожалели сил, чтобы отрезать Фивы от окружающего мира.

Это уже было что-то новое. Местные жители до сих пор были уверены в том, что сообщение с Фивами оказалось прервано вследствие каких-то природных катаклизмов. Однако, как теперь выяснилось, на самом деле дорогу уничтожило правительство, оберегая то, чем занимался в Фивах доктор Стоун.

Сэм записал эту важную подробность.

– А вы случайно не знаете, чем именно занимался ваш муж?

– Видите ли, сама я в медицине ровным счетом ничего не смыслю. Кажется, Дэвид изучал вирус малярии. Возможно, он и пытался мне что-то объяснить в свое время, но если я и поняла что-то тогда, то сейчас уже ничего не помню.

– Ваш муж не уточнял специфику своей работы? Я имею в виду, быть может, он лечил больных? Исследовал кровь? Искал методы лечения или средства диагностики заболевания на ранних стадиях?

– Насколько я поняла, там были добровольцы, согласившиеся заразиться различными штаммами вируса, чтобы можно было наблюдать за ходом болезни и опробовать различные лекарственные препараты. Главная задача состояла в том, чтобы произвести все исследования быстро, найти средство борьбы с заболеванием на много лет раньше, чем это возможно сделать, действуя обычными методами. Я знаю только, что все работы велись ускоренными темпами.

– Могло ли быть так, что эксперименты ставились над заключенными?

– Не сомневаюсь, мистер Винсент, что для этих целей отбирались исключительно добровольцы. Работы эти очень опасные, и никого нельзя заставить рисковать своим здоровьем, телом, жизнью, ведь так?

– Разумеется, мэм. Хорошо, а может быть, доктор Стоун присылал домой какие-нибудь фотографии? Я пытаюсь найти способ документально зафиксировать перемены, произошедшие в Фиванской колонии.

– Нет, мистер Винсент. Боюсь, Дэвид совсем не умел фотографировать. Он полностью отдавался работе.

– Понимаю.

– Правда, – продолжала миссис Стоун, – он писал мне письма. Много писем.

Сэм сглотнул комок в горле, надеясь, что ничем не выдал ни своего удивления, ни злости на себя за то, что сам не додумался до такой простой вещи. Помолчав, он спросил:

– Полагаю, вы сохранили письма мужа?

– Конечно, мистер Винсент.

– Вы ничего не будете иметь против того...

– Конечно, мистер Винсент, – повторила миссис Стоун. – Они в вашем полном распоряжении.

Глава 24

В темноте громко храпели уставшие заключенные, наслаждаясь недолгими часами сна, заслуженными непосильным трудом. Кто-то шумно испускал газы, следствие изобилующего бобами питания, кто-то стонал от боли или страха, изредка кто-то вскрикивал, погруженный в призрачный, но гораздо более приятный мир, где остались мама и Рози.

Но даже в ночном мраке имелись свои тени, как это бывает с самой непроницаемой темнотой. Вон тот черный сгусток – это силуэт затаившегося, крадущегося человека или же просто темное пятно на дощатой стене, причудливая игра теней? А едва различимое потрескивание – это древнее, рассохшееся дерево смещается еще на какую-то крохотную долю дюйма или же это человек раскрывает припрятанный складной нож, готовясь нанести смертельный удар?

Затаив дыхание, Эрл ждал, ловя малейшее движение, малейший признак надвигающегося нападения.

Он бесшумно соскользнул на пол через час после тушения света и с бесконечным терпением снайпера медленно, Дюйм за дюймом, отполз вдоль стены. Оказавшись в нескольких футах от койки, на которой он проспал последние несколько ночей, Эрл присел на корточки и стал ждать. Он был в одном белье, но в тяжелых рабочих башмаках. Стараясь не издать ни звука, Эрл подобрал ноги под себя, готовый резко распрямить их и вступить в схватку.

Он даже позаботился об оружии, ибо драться безоружным в кромешной темноте было нельзя. В конце рабочего дня Эрл спрятал под штанами узловатую корягу, тяжелым, тупым концом которой можно было действовать как дубинкой, а обломанным, заостренным – наносить колющие удары.

А что, если сегодня ночью ничего не произойдет?

В этом случае он не выспится, и наверстать упущенный сон уже не удастся. Работа по расчистке осушенного болота неумолимо подтачивала силы Эрла, и он чувствовал, что вместе с силами уходила воля продолжать борьбу.

Эрл мог думать только об одном: о бегстве.

Но это казалось невозможным.

Главная трудность заключалась не в ограде, пулеметах и даже не в болоте; он мог пролезть под колючей проволокой, ускользнуть от пулеметов, преодолеть болото. Эрл уже придумал два способа выбраться из барака ночью. Нет, главной проблемой были эти проклятые собаки, которые выследят его задолго до того, как он успеет добраться до единственной более или менее реальной надежды на спасение – до реки. В прошлый раз у него была возможность продумывать заранее свои шаги, строить ловушки, чтобы сбивать ищеек со следа. Теперь об этом не приходилось и мечтать: ему предстоит вслепую блуждать по болоту, и собаки настигнут его мгновенно.

Однако и это еще не было самым худшим. Эрл понимал: самое страшное то, что с каждым днем, проведенным здесь, он терял частицу силы, частицу воли, частицу надежды. Необходимо что-нибудь предпринять в самое ближайшее время, в противном случае он никогда ни на что не отважится. Это было выше его сил. Это было просто ужасно. На войне, по крайней мере, его поддерживало чувство долга и ответственности, поддерживали боевые товарищи, с которыми можно было разделить тяжкую ношу, у которых можно было одолжить силы. Здесь же у Эрла ничего этого не было: ни один из негров не хочет иметь с ним никаких дел, Великан и его подручные думают только о том, как бы его прикончить, и самовлюбленный болван начальник участка тоже думает только о том, как бы его прикончить, но предварительно помучив. Одному лишь начальнику тюрьмы он нужен живым, но как долго это продлится? В конце концов и начальник тюрьмы придет к выводу, что прошло уже достаточно времени и если Эрл действительно был бы сотрудником какого-либо могущественного ведомства, каковым его считали, начальство Эрла должно было бы поднять большую возню и начать поиски пропавшего агента. Ввиду отсутствия доказательств значимости Эрла начальник тюрьмы вынужден будет заключить, что Эрл именно тот, за кого себя выдает, то есть никто. А поскольку от него исходит потенциальная угроза, его следует устранить. И кто в таком случае скажет хоть слово?

Эрл делал все возможное, чтобы держать все чувства обостренными до предела. У него это не получалось. Он постоянно проваливался в туманное небытие. У него в памяти осталось множество подобных ночей, которые ему пришлось пережить во время войны, особенно в самом начале, на покрытом непроходимыми джунглями Гуадалканале, когда японцы бесшумно подкрадывались в тени густых зарослей, оставляя каждую ночь одного-двух морских пехотинцев с перерезанным горлом. Однажды Эрл вовремя заметил японца, уже готового прикончить его, как он только что прикончил напарника Эрла в пулеметном окопе. Эрл что есть силы ударил японца ногой в пах, а потом забил до смерти саперной лопаткой. Воспоминание было не из приятных, и сейчас Эрл, томимый ожиданием, ощутил стыд, заново пережив события той ночи. Он вспомнил торжествующую радость, с какой снова и снова колотил маленького, корчившегося на земле желтолицего человечка, странные сдавленные звуки, вырывавшиеся из горла врага, и то бесконечное счастье, которое испытал, когда все осталось позади и он стоял, окровавленный, обессиленный, но живой, готовый встретить еще одну зарю в тропиках.

Эрл старался не шевелить головой, превозмочь боль в затекших ногах. Не двигаясь, он оглядывался вокруг; его глаза перемешались влево и вправо, пытаясь разглядеть в темноте малейшую тень движения, а уши чутко вслушивались в тишину.

Ничего. Судя по всему, это была...

Они двигались быстро и бесшумно. Ничуть не уступая японцам. Они беззвучно поднялись из ниоткуда, и лишь мелькнувшая тень, на мгновение заслонившая тоненькую полоску света хилой луны, предупредила Эрла об их появлении. За считанные доли секунды они набросились на койку Эрла, не производя ни звука: опытные лесные убийцы, люди, прекрасно владеющие навыками рукопашной борьбы, знакомые с действием физической силы на человеческую плоть. Их руки замелькали, нанося новые и новые удары по куче скомканного тряпья, которое Эрл в темноте стащил из прачечной.

В следующий миг нападавшие поняли, что тычут ножами не в человека, а в чье-то грязное белье, а еще через мгновение Эрл набросился на них.

Он не знал пощады. Сейчас он находился не в той вселенной, где можно было позволить себе быть милосердным. Милосердие было равносильно смерти. Однако, как ни ожесточился Эрл за время службы в морской пехоте и здесь, в Фиванской колонии, его нисколько не радовало то, что произошло дальше, хотя это было делом его собственных рук. Ринувшись вперед, он с силой обрушил корягу тупым концом вниз, жалея о том, что она недостаточно тяжелая. Впрочем, это не имело значения: Эрл совершенно точно рассчитал момент; удар пришелся прямо в лицо одному из противников – в темноте невозможно было определить, которому именно. Эрл с удовлетворением отметил, как задрожала коряга, передавая энергию столкновения по всей длине его руки. Оглушенный нападавший, обмякнув, ахнул и сполз на пол, зажимая обеими руками изуродованное лицо – по меньшей мере сломанный нос, разбитую скулу и рот, полный выбитых зубов. Этот человек выбыл из дальнейшей борьбы.

Эрл мгновенно развернулся кругом, понимая, что у него уже не будет возможности снова сделать хороший замах. Вместо этого он выбросил корягу вперед, на этот раз действуя ее острым концом, который с силой вонзился во что-то мягкое и влажное, предположительно в шею, принадлежащую второму нападавшему. Эрл поработал заостренным сколом коряги, как поршнем, двигая его взад и вперед резкими толчками и одновременно наваливаясь всем весом на кричащего от боли противника, при этом стараясь развернуть его так, чтобы тот оказался между ним и третьим нападавшим, который, опомнившись, делал выпады ножом в сторону Эрла.

Отшвырнув от себя окровавленного негра, Эрл повернулся лицом к нападавшему с ножом и взмахом коряги отразил удар, направленный ему в грудь. Он понимал, что еще не вывел второго противника из борьбы. Если сейчас негры навалятся на него вдвоем, драка перейдет на пол, как это происходит почти всегда, и противники придавят его своим весом, лишив возможности двигаться, а затем прикончат ножом.

Третий нападавший снова сделал выпад, на этот раз пробив блок, который поставил Эрл. Лезвие глубоко вспороло руку. Хлынула кровь, однако боли Эрл не почувствовал, ибо его организм был до отказа насыщен адреналином. Коротким ударом коряги в лицо он вынудил нападавшего отскочить назад, но в этот момент второй негр, придя в себя, набросился на него сзади и стиснул в медвежьих объятиях. Они повалились на койку, скинув с нее на пол двух ошалевших спросонья заключенных.

Где-то зажегся светильник, разрывая кромешный мрак, и только теперь Эрл увидел, что его придавил к койке не кто иной, как сам верзила Полумесяц, а еще один негр уже подобрал с пола нож и готов снова напасть на него. Поэтому Эрлу пришлось импровизировать. Он с силой обрушил каблук тяжелого башмака на ногу Полумесяцу. Верзила, завопив, ослабил хватку, и Эрл ударил его затылком в лицо, раскровенив нос. Развернувшись, он увидел, что его оглушенный противник еще не пришел в себя, и пригвоздил его мощным тычком в подбородок. Эрл почувствовал, как хрустнула и сместилась сломанная челюсть. Схватив выведенного из игры тяжеловеса, он толкнул его на нападавшего с ножом, заставляя того отпрыгнуть в сторону.

Однако нападавший тотчас же опомнился. Молодой негр знал свое дело. Ловко увернувшись от Полумесяца, он спокойно удержал равновесие и перехватил нож поудобнее. У него в глазах не было ни тени эмоций, в движениях чувствовалось мастерство. Пританцовывая, негр быстро надвигался на Эрла и вдруг так быстро выбросил нож вперед, целясь в лицо, что даже такой проворный боец, как Эрл, не успел полностью увернуться. Лезвие скользнуло Эрлу по голове, оставив глубокую, кровоточащую рану. И все же острие не попало в глаза, к чему стремился нападавший. Эрл не поддался панике, что на его месте произошло бы со многими. Он бросился вперед быстрее, чем его противник успел отступить назад, понимая, что чем больше он сократит расстояние, тем меньше преимуществ останется у нападавшего с ножом. Прежде чем негр успел снова вернуть лезвие в игру, Эрл выдал ему в грудь молниеносную комбинацию прямых ударов левой, затем правой, снова левой и опять правой, с удовлетворением почувствовав, что каждый из них достиг цели. Негр пошатнулся, отступил назад и с затуманенным взором снова сделал выпад ножом. Без труда уклонившись от лезвия, Эрл нанес завершающий удар в подбородок. Лишившийся чувств негр, как подкошенный, рухнул на пол.

Теперь светильники зажглись уже повсюду. Полумесяц сидел на полу с вывернутой челюстью. Его широкая черная грудь была покрыта алой пеной, вытекающей из многочисленных ран, которые Эрл успел нанести острием коряги.

– Ну же, верзила, иди сюда, давай закончим! – в ярости выкрикнул Эрл, обливаясь потом и кровью.

Его полностью обуяло безумие смертельной схватки. Он думал только о том, как сокрушить, уничтожить своего противника, но Полумесяц вместо того, чтобы идти на него, отступил назад, поднимая руку. Великан-негр попятился, пытаясь остановить кровотечение из рваных ран. На эту ночь с него было достаточно.

Эрл стоял, слегка покачиваясь, так как постепенно начинала давать знать о себе боль, временно притуплённая адреналином. Сильнее всего болели руки; костяшки пальцев были украшены кровью. Эрл несколько раз разжал и стиснул кулаки, ощущая обжигающую боль. Однако все кости, похоже, были целы. Обернувшись, он увидел на лицах негров, залитых светом светильников, неприкрытый ужас. Заключенные таращились на него, словно на жестокого, кровожадного зверя, только что родившегося среди них. До Эрла лишь сейчас дошло, что он весь забрызган кровью.

Он нащупал длинный порез на голове, и его пальцы окрасились алым. Эрл осмотрел левую руку, вспоротую ножом. Обе раны кровоточили. Раскрыв мешок, украденный из прачечной, Эрл достал чистую нательную рубаху, зубами разорвал ее по швам и быстро соорудил импровизированные повязки, останавливая кровотечение. Он понимал, что ни одна из ран не смертельна, однако чем меньше крови он потеряет, тем быстрее восстановит силы. Плохо, что у него нет рыболовной лески: в некоторых местах можно было бы наложить швы.

Вдруг Эрл услышал причитания:

– Мама! Мама! Я не хочу отправиться в «дом криков»! Мама, сделай так, чтобы меня не забрали в «дом криков»! Господи, только не «дом криков»!

Негр, нападавший на Эрла с ножом, пришел в себя и обнаружил, что умирает. Сбитый с ног ударом Эрла, он ухитрился напороться на собственный нож. Лезвие глубоко вошло в бедро. Рана кровоточила настолько сильно, что не вызывало сомнений: несчастный умрет от потери крови. Вокруг раненого стояли заключенные, завороженно глядя на мучения своего товарища.

– О Господь! – вопил молодой негр, беспомощно размахивая руками. – Избавь меня от такой смерти. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы меня не забрали в «дом криков»!

Похоже, никто не знал, как ему помочь. У Эрла перед глазами промелькнули военные воспоминания: молодые парни, кровь, горечь потери, нежелание поверить в то, что все произошло так быстро, оцепенение и растерянность оставшихся в живых. Все это было знакомо ему слишком хорошо.

Поднявшись на ноги, Эрл подошел к парню и опустился перед ним на корточки.

– Сильно ты порезался, сынок, – сказал он.

– Босс, не отдавайте меня им. Пожалуйста, умоляю вас именем Господа, не отдавайте меня.

– Успокойся. Чем меньше ты будешь кричать и дергаться, тем меньше крови потеряешь.

Эрл склонился над раной. Из нее торчал нож мясника со старой, отполированной руками рукояткой.

– Сынок, сейчас я вытащу нож из раны. Тебе будет больно, очень больно.

– Босс, помогите мне!

– Эй вы, ребята, – окликнул Эрл, – кто-нибудь, подойдите сюда. Дайте этому парню что-нибудь, во что можно вцепиться. Еще кто-нибудь пусть принесет тряпку, смоченную в холодной воде, и протрет ему лоб. Если он не успокоится, ему не выжить.

Заключенные суетливо бросились исполнять его распоряжения.

Как только раненого надежно ухватили, Эрл положил одну руку на мускулистое бедро, другой ухватился за рукоятку ножа, глубоко погруженного в рану, пенящуюся кровью, подмигнул парню – как он теперь разглядел, совсем еще мальчишке, каких ему вдоволь пришлось насмотреться на войне, – и резко выдернул лезвие. Молодой негр вздрогнул от пронзительной боли, но не издал ни звука.

Тотчас же кровотечение усилилось.

– Принесите мне шнурок, веревку или еще что-нибудь. Необходимо перетянуть артерию.

Кто-то отправился на поиски, однако кровь прибывала так быстро, что Эрл испугался, как бы не опоздать. Он осторожно раздвинул края раны.

– Поднесите сюда свет, чтобы было лучше видно!

Светильник опустили, и Эрл рассмотрел в глубине раны пульсирующую рассеченную артерию. Никакого зажима у него не было, поэтому он погрузил в рану руку и пережал тонкий сосуд двумя пальцами, перекрывая кровь.

– Он должен оставаться в таком положении до тех пор, пока бедолаге не окажут врачебную помощь.

– Раньше утра это не произойдет.

– Что ж, если нам удастся держать его неподвижно, теперь, когда я зажал этот брандспойт, парню, возможно, и удастся выкарабкаться.

– Ради чего? – спросил кто-то. – Ради того, чтобы вернуться сюда?

– В чем-то ты прав, дружище. И все же я сохраню этому мальчишке жизнь. Возможно, он еще увидит лучшие времена. А вам, ребята, предлагаю затянуть песню, как это у вас чертовски хорошо получается. Это поможет раненому продержаться лишнюю минуту-другую до прихода врача.

Негры затянули песню.