Текст книги "Гранды. Американская сефардская элита (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

В 1823 г. Урия был назначен вторым лейтенантом на корабль Cyane, который переводился из Средиземного моря в Бразильскую эскадру. Корабль совершил медленный переход через Атлантику, заходя в различные вест-индские порты, а затем направился к северному побережью Южной Америки. В Рио-де-Жанейро корабль встал на якорь для ремонта грот-мачты, и Урия был назначен ответственным за это. Обычно ремонтом занимался исполнительный офицер, но капитан вскользь заметил, что Урия может руководить ремонтом не хуже других. Это возмутило исполнительного офицера Cyane Уильяма Спенсера, и вскоре до Урии дошли слухи, что Спенсер «хочет поставить его на колени».

Однажды днем во время ремонта Урия поднялся на борт с широкой плитой бразильского красного дерева, из которой он намеревался сделать книжную полку для своей каюты. Некий лейтенант Эллери, друг раненого Спенсера, «насмешливым тоном» заметил, что не очень хорошо относится к офицерам, ворующим пиломатериалы с корабельных складов. Урия ответил, что купил древесину в городе, а купчая была у него в кармане. Эллери сказал, что сомневается в этом, так как всем известно, что Урия – лжец. В ярости Урия вызвал Эллери на дуэль, на что Эллери ответил, что не будет драться на дуэли с человеком, который не является джентльменом. Более того, он доложит о вызове командиру.

Несколько дней интрига кипела и, казалось, вот-вот затихнет, пока не вылилась в очередной всплеск мелочности. В офицерской столовой кто-то громко сказал, что «какой-то проклятый дурак» уволил буфетчика. «Если вы имели в виду меня...» быстро вставил Урия, всегда первым улавливая оскорбление. «Не разговаривай со мной, Леви, – сказал исполнительный офицер Спенсер, – или я заткну тебе рот». Мгновенно Урия вскочил на ноги с криком: «Если вы считаете себя способным, можете попробовать!» И вот все повторилось снова – крики «Не джентльмен!». «Трус!» «Жид!» Утром было отдано распоряжение о начале военного трибунала номер пять с до боли знакомым набором обвинений против Урии: «Поведение, недостойное офицера и джентльмена, использование провокационных и упрекающих слов, предложение отказаться от звания и сразиться на дуэли с лейтенантом Фрэнком Эллери, а также, в присутствии и на глазах многих офицеров «Сиана», приглашение Уильяма А. Спенсера на дуэль».

И снова выводы были сделаны против Урии, с любопытной формулировкой приговора: «Виновен в поведении, недостойном офицера, но не джентльмена». Приговор был унизительным. Он должен был получить выговор «публично на четвертьпалубе каждого действующего судна военно-морского флота и на каждой военно-морской верфи в Соединенных Штатах». В ответ Урия подал встречный иск против Уильяма Спенсера и выиграл его, в результате чего Спенсер был отстранен от службы в ВМС на год за «оскорбительные, не свойственные офицеру и неджентльменские высказывания, и жесты в адрес упомянутого Урии П. Леви».

Возможно, Урия и считал себя оправданным. Но этот поступок не прибавил ему авторитета в глазах сослуживцев. Привлекать к суду вышестоящего начальника было не принято. На военно-морской верфи в Филадельфии Урия Леви был помещен «в Ковентри» – отвержен и игнорируем всеми. Обиженный и озлобленный, Урия подал заявление на шестимесячный отпуск. Просьба была быстро удовлетворена, и, удовлетворяя ее, командир сказал Урии с легкой улыбкой: «Мы будем рады продлить ваш отпуск на неопределенный срок».

Когда его слова дошли до сознания, Урия ответил: «Это потому, что я еврей, не так ли, сэр?».

«Да, Леви, – сказал офицер, не обращаясь ни к лейтенанту, ни даже к господину, – это так».

Его попросили покинуть клуб. В своей долгой борьбе с военно-морским истеблишментом он, похоже, проиграл последний раунд.

14. НОВЫЕ ЕВРЕИ ПРОТИВ СТАРЫХ

Возможно, в американской еврейской общине и были те, кто одобрял широко разрекламированные разборки Урии Филлипса Леви с военно-морским флотом и то внимание, которое ему удалось привлечь к факту антисемитизма в Новом Свете. Но большинство не одобряло его и считало, что поведение Леви принесло евреям больше вреда, чем пользы. Как и в случае с любой другой проблемой, евреям было проще сделать вид, что ее не существует. Еврейская община была еще небольшой, и новости и мнения внутри нее быстро распространялись. Некоторые современники Леви хвалили его за то, что он до конца настаивал на ветхозаветной справедливости. Однако для молодого поколения он был просто старомоден и чрезмерно «жесткошеен». Урия Филлипс Леви, помимо прочих своих достижений, помог определить раскол между «старыми евреями» и «новыми евреями».

Раскол был не просто поколенческим. Предвзятое отношение старых евреев к новым было направлено и на новых иммигрантов, на которых теперь смотрели как на нарушителей спокойствия. В этой форме еврейского антисемитизма не было ничего нового. Евреи всегда обижались и с опаской смотрели на приезжих евреев. Для разбросанных по всему миру еврейских общин «нас немного» всегда казалось вполне достаточным. В Филадельфии, например, уже в 1760-х годах еврейская община настолько разрослась за счет жаждущих иммигрантов, что ее сочли находящейся в «смертельной опасности». Евреи закатывали глаза и бормотали мрачные мысли о «нашествии евреев» из других стран. Матиас Буш был партнером Дэвида Фрэнкса в свечном бизнесе, и оба они были иммигрантами из Филадельфии. Однако когда в 1769 г. Фрэнкс отправился по делам в Лондон, он получил от Буша письмо, в котором тот сетовал на то, что «эти новые евреи – просто чума», и умолял своего партнера: «Молись, что в твоих силах, чтобы предотвратить появление новых евреев такого рода». Г-н Буш явно считал себя старым евреем. Он приехал в Америку ровно двадцать пять лет назад. О масштабах его тревоги можно судить по тому, что на момент «нашествия» в Филадельфии насчитывалось не более тридцати еврейских семей.

Вполне естественно, что новоприбывших возмущал снобизм старших и их процветание, поэтому и возникли разногласия. В какой-то момент распри в Филадельфии достигли таких масштабов, что семьи непримиримых новых переселенцев проводили отдельные богослужения в дни святых праздников. В то же время в адрес недавно прибывших звучали обвинения в том, что они не хранят верность своей вере, и, конечно же, было верно, что у новоприбывших, более голодных и стремящихся заработать себе на жизнь, было меньше времени на благочестие.

Старые семьи Филадельфии с неодобрением смотрели на новые еврейские общины, возникающие в других городах. Особенно плохую репутацию в плане религиозной распущенности приобрел Новый Орлеан. Почему, например, евреи Нового Орлеана вынуждены были приходить с шапкой в руке, выпрашивая средства на строительство синагоги, в еврейские общины Филадельфии, Нью-Йорка и Ньюпорта? Почему богатые новоорлеанские бизнесмены, такие как Джейкоб Харт и Иуда Туро – оба они были сыновьями великих еврейских лидеров – не хотели жертвовать деньги на это дело, а вместо этого отдавали их христианским филантропам?

Новые иммигранты были бедны, нуждались в банях, работали разносчиками, говорили с акцентом. У них не было того социального статуса, которого добились первые еврейские семьи, не было воспитания, образования, но они называли себя братьями. Они судили о человеке по успешности его предприятий, а не по его «обязательствам перед Богом», как предпочли бы такие благочестивые люди, как Ребекка Грац, но при этом называли себя евреями. Они вызывали смущение. К началу 1800-х годов они грозили разрушить ткань еврейского общества в Америке, угрожая «племенному» чувству, лежащему в основе всех ощущений еврейства.

Но настоящая беда заключалась в том, что большинство «новых евреев» были ашкеназами, выходцами из Центральной Европы. Они не могли проследить свою родословную до Испании и Португалии. Сефарды указывали на то, что ашкеназы используют другой ритуал, и они его использовали – в некоторой степени. Произношение иврита было несколько иным. Сефарды говорят со средиземноморским акцентом, причем ударение часто падает на последний слог. (Например, сефарды говорят Йом Кипур, а не Йом Кипур, как ашкеназы). Сефардский ритуал также включает некоторые испанские молитвы, а сефардская музыка несет в себе следы древней испанской народной музыки, напоминающей фламенко, и имеет свои особенности. Эти различия, которые могут показаться незначительными, в 1800-х годах стали приобретать все большее значение.

Ашкеназы говорили на «тяжелых, уродливых» языках, таких как немецкий и «отвратительная мешанина из немецкого и иврита» под названием идиш, вместо «музыкальных, лирических» испанского и португальского. Они даже выглядели по-разному: отмечалось, что у немецких евреев большие, неловкие носы и нет той элегантной утонченности, которая присуща высокородным, сердцевидным, оливковокожим испанцам. Но главное отличие, конечно, заключалось в том, что ашкеназы происходили из стран, где быть евреем было позорно. Сефарды же происходили из стран, где, по крайней мере, какое-то время быть евреем означало быть рыцарем в сверкающих доспехах, герцогом или герцогиней, королевским врачом – самое гордое, чем мог гордиться человек. С самого начала эти две группы были как масло и вода.

В 1790 г. джентльмен из Саванны по имени Де Леон Норден, сефардского происхождения, написал в своем завещании, что «никто из Шефталлов не должен присутствовать» на его похоронах. Шефталлы были немцами. Еще раньше, в 1763 г., за морем, во Франции, испанские и португальские евреи Бордо сумели убедить короля подписать указ о высылке из Бордо всех немецких и авиньонских евреев. В Америке многие из вновь прибывших евреев носили имена, содержащие сочетания слов «schine» или «schien», поэтому за ними закрепилось название «sheeny» – эпитет сефардского происхождения. Это слово было подхвачено и широко использовалось в прессе, и когда в Монреале прямо в синагоге разгорелась драка между старыми и новыми евреями, в которой господа в шляпах били друг друга тростями и мебелью, одна из монреальских газет озаглавила рассказ об этой драке словами «Плохие шини!».

Происходили три вещи, все взаимосвязанные и все в одно и то же время. Ашкеназы начали превосходить по численности старых сефардов, и это был лишь вопрос времени, когда в большинстве американских городов ашкеназский ритуал будет преобладать в синагогах, а сефарды, настаивающие на сохранении старого, уйдут в свои тесные группы, двери которых будут закрыты для немцев. Кроме того, в стране появились первые зачатки реформистского движения. Реформа, в самом слове которой заложено осуждение существующих форм, по своей сути была несовместима с традиционной сефардской ортодоксией. Реформа – попытка привести иудаизм «в соответствие с современностью», сделать так, чтобы иудаизм выглядел вписывающимся в существующие американские религиозные модели, – была атакована традиционалистами как подрывная попытка «христианизации» иудаизма. В рамках реформы женщины спускались со своих уединенных балконов в синагогах и шли на поклонение бок о бок со своими мужьями. Мужчины снимали свои высокие шелковые шапки. Синагоги станут больше похожи на церкви. Английский язык заменит иврит.

И в то время, как все это происходило, старейшие еврейские семьи с тревогой наблюдали за тем, как их дети и внуки, казалось, отходят от веры. Парадоксально, но факт: наследники и наследницы мужчин и женщин, проделавших столь трудный путь в Америку, чтобы сохранить свою веру, должны были начать отказываться от нее, как только оказались здесь. Но это происходило. Внуки старых сефардских семей к началу 1800-х годов стали вступать в браки с ашкеназами, но некоторые из них поступали еще хуже. Они выходили замуж за христиан и переходили в христианство.

Внучка богатого еврейского бизнесмена подала иск, чтобы нарушить завещание своего деда, согласно которому она не могла участвовать в крупном семейном трасте, если выходила замуж за нееврея. Она хотела получить свою долю денег деда, не иметь никаких неуклюжих пут, связанных с его религией, и жениха-христианина. Это могло произойти вчера на Манхэттене. Это случилось в Чарльстоне в 1820 году. Она выиграла свое дело.

И что-то еще происходило с сефардами? Может быть, долгие века инбредности наложили свой причудливый генетический отпечаток? Конечно, к XIX веку эксцентрики не были редкостью среди старой гвардии, и мало какая семья обходилась без «странных» членов. В огромной книге Малкольма Стерна все чаще, двигаясь по ряду поколений, рядом с разными именами появляется пометка «сумасшедший», а также комментарий «не женат». Тетушки-колдуньи и дядюшки-холостяки становились скорее правилом, чем исключением. Семьи, некогда столь плодовитые, похоже, находились на грани исчезновения.

15. НАКОНЕЦ-ТО ФЛОТ США СДАЛСЯ!

Урия П. Леви тем временем продолжал свой крестовый поход за то, чтобы евреи были приравнены к христианам. Он продолжал читать лекции и ругать евреев, которые принимали оскорбления на свой счет и отвечали на них подставлением другой щеки. Он часто писал язвительные письма в редакцию и иными способами укреплял свою репутацию вспыльчивого человека. Кроме того, он решил, что раз уж его больше не занимают военно-морские обязанности, то пора зарабатывать деньги.

В начале XIX века Нью-Йорк стал более важным морским портом, чем Ньюпорт или Филадельфия. Завершение строительства канала Эри, «соединяющего Восток с Западом», в 1825 году закрепило за Нью-Йорком статус морской, а значит, торговой и денежной столицы США. Только за этот год в городе появилось пятьсот новых предприятий, открылись двенадцать банков и тринадцать морских страховых компаний. Население превысило 150 тыс. человек, а одна из городских газет объявила, что будет выходить по воскресеньям, что было неслыханно для Америки. Театр «Парк» объявил, что будет представлять большую оперу, а дом № 7 по Черри-стрит стал первым частным домом в Америке, освещенным газом.

Мейден-лейн, расположенная в четырех кварталах к северу от Уолл-стрит, была разделителем между коммерческой и жилой частями города. К югу от Мейден-лейн город кипел деловой жизнью, а к северу располагались дома с садами, усадьбы и фермы. Гринвич-Виллидж был отдельным поселком, к которому можно было добраться по каменному мосту на Канал-стрит, но к 1825 году коммерческая часть города настолько продвинулась на север, что, как отмечалось, не более «ширины одного квартала» отделяло город от пригородной Виллидж, а самые смелые спекулянты пророчили, что Бродвей когда-нибудь протянется на север до Десятой улицы. Сегодня, конечно, он продолжается по всей длине Манхэттена, через Бронкс, Йонкерс и Тарритаун. Площадь Вашингтона, расположенная на северной окраине Гринвич-Виллидж, до 1823 года была городским гончарным полем, когда началось ее превращение в парк и по ее периметру стали возводиться высокие особняки из красного кирпича. Это способствовало становлению Пятой авеню, возникшей с северной стороны парка, как фешенебельного жилого района. Когда в 1827 г. было завершено строительство парка на Вашингтон-сквер, считалось, что город никогда не будет расти к северу от Четырнадцатой улицы. Через год или около того даже граница Четырнадцатой улицы показалась слишком узкой. Не нужно было обладать особой проницательностью в вопросах недвижимости, чтобы понять, что остров Манхэттен, имеющий форму вытянутой ноги и растущий вверх от носка, не может расширяться иначе как на север. Именно в эту северную недвижимость Урия Леви решил вложить свои флотские сбережения. В 1828 г. он купил три доходных дома: два на Дуэйн-стрит и один на Гринвич-стрит.

Вскоре стало ясно, что его неофициальное увольнение с флота привело к тому, что он оказался в нужном месте в нужное время. Уже через несколько месяцев он смог продать один из своих домов на Дуан-стрит почти вдвое дороже, чем заплатил за него. Он покупал другую недвижимость, продавал ее и покупал еще, превращая каждую сделку в нечто большее, чем предыдущая. Бурный рост манхэттенской недвижимости привел к тому, что уже через четыре года Урия Леви стал богатым человеком. Он стал занимать значительное место в зарождающемся нью-йоркском обществе, которое никогда не было таким «крутым», как в Филадельфии, и смог позволить себе передать свои дела штату помощников и уехать в Европу, где, в частности, приобрел портного на Савиль-Роу и «широкое пальто из сукна с бархатным воротником; белый атласный чулок, отделанный китовой костью; панталоны из шерсти и шелкового джерси; два льняных костюма; белые плиссированные рубашки с золотыми пуговицами; перчатки светлого цвета из овечьей шерсти, трость с набалдашником из слоновой кости», – говорится в счете портного.

Разбогатев почти в одночасье, все еще холостяк – и, как стало казаться, закоренелый холостяк, – Урия теперь мог предаваться личным прихотям и фантазиям, что, после его отказа от службы на флоте, должно было принести ему определенное удовлетворение. Одним из его увлечений был Томас Джефферсон, которого он считал «одним из величайших людей в истории.... Он много сделал для формирования нашей республики в такой форме, в которой религия человека не делает его непригодным для политической или государственной жизни». Летом 1833 г. ему пришла в голову идея лично заказать статую Джефферсона и подарить ее правительству Соединенных Штатов. Это была совершенно новая идея. Никогда ранее частные лица не дарили статуи американских героев общественности. Возможно, Урия посчитал, что, прославив Джефферсона – поборника толерантности – таким публичным способом, он сможет отомстить военно-морским силам США за их презрение. Как бы то ни было, в Париже Уриа передал задание Пьеру Жану Давиду д'Анже, считавшемуся одним из величайших скульпторов своего времени, который использовал в качестве сходства портрет Джефферсона, одолженный Уриа у генерала Лафайета. Почти год потребовался д'Анже для завершения работы над скульптурой – массивной бронзовой фигурой, изображающей Джефферсона с двумя книгами, пером в правой руке и свитком, на котором полностью начертана Декларация независимости. Урия организовал доставку статуи в Вашингтон и написал официальное письмо в Конгресс.

Конгресс, как водится, придирчиво отнесся к необычному подарку и долго спорил, стоит ли его принимать или нет. Какого рода «прецедент» будет создан принятием такого подарка? задавался вопросом Конгресс. А из ожидаемого места – Министерства военно-морского флота – доносились недовольные возгласы о том, что «простому лейтенанту» «самонадеянно» дарить статую великого президента. В очередной раз Урию назвали назойливым и чрезмерно напористым. Но, наконец, когда представитель Индианы Амос Лейн прямо заявил, что не видит причин, по которым статуя должна быть отклонена только «потому, что ее представил лейтенант, а не командир», Конгресс, похоже, осознал глупость своего поведения, и статуя Джефферсона была принята значительным большинством голосов. Она была помещена в ротонду Капитолия. Через несколько лет ее перенесли на северную лужайку перед Белым домом, где она простояла тридцать лет. Затем она была возвращена в Капитолий, где и стоит в настоящее время, справа от статуи Вашингтона, единственной статуи в Ротонде, когда-либо подаренной частным лицом.[17]17
  Копия статуи Джефферсона стоит в зале заседаний мэрии в Нью-Йорке.


[Закрыть]

Урия Леви, возможно, в какой-то мере начал отождествлять себя со своим героем уже на этом этапе жизни. Как и Джефферсон, Урия обладал определенным гением и имел опыт командования. Но теперь великие моменты его жизни, должно быть, казались прошлым. Как и Урия, Джефферсон был богат, но, возможно, Урия помнил, что умер он без гроша в кармане и с большими долгами. Мысли Урии переключились на Монтичелло – необыкновенную усадьбу, которую Джефферсон спроектировал и построил для себя на вершине горы недалеко от Шарлотсвилла, штат Вирджиния.

После смерти Джефферсона Монтичелло перешел к его дочери, Марте Джефферсон Рэндольф, вместе с 409 акрами земли – всем, что осталось от бывшего поместья площадью 10 000 акров. К 1828 г. она уже не могла позволить себе содержать большой дом и выставила его на продажу по цене 71 000 долларов. Однако Монтичелло оказался чем-то вроде белого слона. По дизайну это был революционный для своего времени дом, построенный как храм и увенчанный огромной восьмиугольной башней с куполом. Гости жаловались, что при всем эстетическом удовольствии, которое доставляет это место, оно не совсем удобно. Внутри дом содержал инновационные странности. Здесь не было спален в обычном понимании этого слова. Спальные места занимали платформы в отгороженных занавесками кабинках. В 1830 году запрашиваемая миссис Рэндольф цена снизилась до 11 000 долларов. Через год она объявила, что согласна на 7000 долларов. По этой цене Монтичелло купил житель Шарлоттсвилля Джеймс Барклай, эксцентричный человек, которому не было никакого дела до дома Томаса Джефферсона; дом вообще не входил в его планы. У Барклая был грандиозный план – засадить вершину горы тутовыми деревьями и выращивать шелковичных червей, чтобы занять место на мировом рынке шелка. К тому времени, когда Урия Леви совершил, по его словам, «паломничество» в Монтичелло в 1836 г., программа разведения шелкопряда была заброшена. Дом, оставшийся пустым, подвергся нападению вандалов и непогоды. Урия проехал верхом на лошади по изрытой колеями дороге, которая некогда была прекрасным подъездом, и обнаружил, что дом находится практически в разрушенном состоянии. Он купил дом и землю за 2700 долларов у благодарного Барклая.

Поскольку он действительно приобрел Монтичелло по выгодной цене, а его новые соседи относились к нему несколько прохладно – они больше обижались на него за то, что он янки, а не еврей, – в Шарлоттсвилле стали ходить слухи о том, что Урия получил Монтичелло путем какого-то мошенничества, и эти истории сохранились и закрепились в исторических текстах. По одной из версий, Урия, узнав, что богатый бостонец решил купить Монтичелло за гораздо большую сумму, поспешил в Шарлотсвилл и сделал свою низкую ставку до того, как предложение бостонца пришло по почте. Другая история, еще более маловероятная, гласит, что Урия, который никогда не пил, втянул потенциального покупателя (из Филадельфии) в «попойку», а затем купил Монтичелло, пока филадельфиец оправлялся от похмелья. Ни одна из этих историй даже отдаленно не соответствует действительности, и покупка была осуществлена совершенно прямолинейно и организованно. Урия сразу же приступил к длительной и дорогостоящей программе ремонта и реставрации, уделяя особое внимание паркетным полам из вишни и ореха, комнате, которую Джефферсон использовал для своего кабинета, помещению, которое он использовал в качестве спальной комнаты, и месту, где спал президент Мэдисон. Он постарался восстановить, где только мог, оригинальную мебель Монтичелло, большая часть которой была продана и разбросана по стране, и нанял садовников для восстановления территории в соответствии с продуманными планами, составленными Джефферсоном. В 1837 г. Урия купил 960 прилегающих акров земли, чтобы защитить владения, а через несколько месяцев добавил еще 1542 акра. В разгар этой счастливой – хотя порой и одинокой – деятельности произошло удивительное событие. Неожиданно в комиссии, подписанной президентом Эндрю Джексоном, Урия узнал, что после двадцати лет службы в звании лейтенанта его повысили до звания командира. Все сразу стало на свои места.

Хотя Урия, конечно же, не нуждался в военно-морском жаловании, он немедленно подал заявление о выходе в море и – опять же с радостью и удивлением – получил приказ, предписывающий ему «с минимальной задержкой» отправиться в Пенсаколу (штат Флорида), где он должен был явиться на военный шлюп «Вандалия» в качестве командира. Однако когда он прибыл в Пенсаколу и поднялся на борт «Вандалии», то, наверное, подумал, не преследуют ли его старые враги из военно-морского ведомства и не является ли это назначение злой шуткой. Судно «Вандалия» едва держалось на плаву. Его корпус гнил, палубы проваливались, орудия и металлические конструкции были покрыты ржавчиной. Однако крысы еще не покинули корабль и были видны повсюду. Экипаж «Вандалии» был в еще более плачевном состоянии. Казалось, что она состоит из самого разношерстного флотского отребья – пьяниц, воров и неудачников всех мастей. Неисправимые люди из всех команд, казалось, наконец-то попали на «Вандалию». Когда Урия поднялся на борт, только один младший офицер потрудился отдать ему честь. Несколько человек из команды отсутствовали, и после того, как в результате обхода кабаков Пенсаколы большинство из них были задержаны, протестуя против того, что они не видят причин, по которым им не разрешается пить в рабочее время, многие из них находились в таком алкогольном состоянии, что их пришлось привязать к гамакам на палубе. Но Урия был невозмутим. Со свойственной ему самоуверенностью он написал матери следующее: «Я, конечно, один из самых способных привести корвет в мореходное состояние». 7 сентября 1838 года он приступил к ремонту своего корабля. К февралю следующего года он был готов к отплытию.

Когда «Вандалия» выходила из гавани в Мексиканский залив, на берегу заметили декоративную деталь «Урии». По его прихоти пушки «Вандалии» были выкрашены в ярко-синий цвет. Это был его способ придать кораблю свой личный отпечаток. Это было очень не по-флотски. Он снова настаивал на том, чтобы быть самим собой и излагать свои условия.

Задача «Вандалии» заключалась в том, чтобы заходить в различные мексиканские порты вдоль побережья Мексиканского залива и оказывать моральную или, если потребуется, физическую поддержку американским консулам, оказавшимся в центре волны антиамериканских настроений в период революционных потрясений. В одном порту за другим появление «Вандалии» с ее сверкающими ярко-голубыми орудиями было достаточно, чтобы утихомирить мексиканский пыл и успокоить консульства Соединенных Штатов. А Урия, одетый в парадную форму, явно наслаждался тем, что его гребли к берегу, чтобы сопровождать на консульские званые обеды, где он неизбежно первым поднимал тост «За флаг!».

На борту корабля он также вызывал любопытный трепет. В первый же день плавания он объявил, что вносит некоторые новшества в дисциплинарные меры. Например, пока он командует кораблем, на нем не будет порки. Для младших офицеров это заявление было просто поразительным. Как, спрашивается, можно поддерживать дисциплину без угрозы порки, особенно в экипаже, состоящем из отбросов военно-морской службы? Один из офицеров, лейтенант Ху, спросил Урию, не потерял ли он рассудок. Порка была флотской традицией. Обещать, что порки не будет, означало открыто приглашать к мятежу. Но Урия был тверд.

На третью ночь плавания один из самых постоянных нарушителей команды, пронесший на борт виски, в пьяном ступоре перевалился через перила и погиб, после чего «Вандалия» осталась в несколько лучшем состоянии. Но те, кто остался, вели себя лучше лишь в некоторой степени. Пьянство и мелкое воровство были болезнями, характерными для флота, и Урия придумал уникальные наказания за эти проступки. Человеку, уличенному в воровстве, вешали на шею деревянную табличку с надписью THIEF. Матрос, уличенный в пьянстве на службе, должен был носить табличку, вырезанную в форме бутылки, с надписью A DRUNKARD'S PUNISHMENT. Лейтенант Ху назвал эти меры не только бесполезными, но и смешными. Но после нескольких недель пребывания в море пришлось признать странный факт: похоже, они работали.

Теория Урии заключалась в том, что выставление человека в глазах его товарищей в нелепом виде оказывает на его поведение гораздо более длительное воздействие, чем физические пытки. К тому же он был одним из первых сторонников идеи о том, что наказание должно соответствовать преступлению. Иногда это требовало от него необычайной фантазии. Однажды, например, к Урии привели молодого матроса по имени Джон Томпсон и обвинили его в том, что он передразнивает офицера, имитируя его голос. Урия обдумал обвинение, а затем, обращаясь к недоумевающему члену экипажа, приказал собрать несколько горстей перьев чайки. Когда перья были доставлены, Урия приказал Томпсону сбросить брюки. На каждую ягодицу нанесли небольшое количество смолы, а затем прикрепили к ней перья. Молодому человеку было велено простоять в таком виде на палубе пять минут, к большому удовольствию команды. «Если ты собираешься вести себя как попугай, ты должен выглядеть как попугай», – сказал Урия.

Вернувшись в Пенсаколу, Урия вполне ожидал, что его отправят на очередное задание на корабль «Вандалия». Но без предупреждения он получил приказ освободить его от командования и «ожидать распоряжений». Начался еще один долгий период профессионального бездействия. Он писал в Вашингтон с просьбой о назначении, но флот хранил молчание. В конце концов, обескураженный, он вернулся в Монтичелло и занялся недвижимостью.

Паника 1837 года привела к серьезному спаду на рынке недвижимости, и Урия, чье состояние не пострадало от паники, воспользовался этой возможностью, чтобы вложить значительные средства в недвижимость на Манхэттене. Вскоре ему принадлежало не менее двадцати зданий. Три дома, в которых он жил, приносили ему доход почти 3 500 долл. в месяц, в то время как средний американский рабочий зарабатывал 600 долл. в год. И все же он продолжал с надеждой думать о море, о другой команде. И поэтому можно представить себе, с каким потрясением он получил спустя почти два года после ухода с «Вандалии» извещение из Вашингтона с краткими формулировками, предписывающее ему предстать перед военным трибуналом за «подлог, трусость, жестокое и скандальное поведение». Он был шестым.

Обвинителем, судя по всему, был его бывший сослуживец лейтенант Ху, который в течение нескольких месяцев после ухода Урии с «Вандалии» вел личную вендетту, чтобы поставить Урию на колени. Конкретные детали обвинения были почти причудливы. «Фальсификация» касалась того, что в рапорте, поданном Урией, из-за канцелярской ошибки были пропущены два слова. «Трусость», – говорилось в обвинении, – означала, что Урия Леви однажды позволил человеку «сильно свернуть ему нос, не оказав никакого сопротивления». Жестокое и скандальное поведение» относилось к наказанию Джона Томпсона, а для пущей убедительности Урию также обвинили в том, что он «не подал пример порядочности и приличия в своем личном поведении», что в переводе означает, что он имел наглость покрасить корабельные пушки в синий цвет. На первый взгляд, обвинения были самыми серьезными из всех, которые когда-либо предъявлялись Урии. Однако при ближайшем рассмотрении они показались смехотворными, и, возможно, Урия допустил тактическую ошибку в самом начале процесса, заявив суду, что считает их таковыми.