Текст книги "Гранды. Американская сефардская элита (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Конечно, были сделки, которые были менее выгодны, чем другие, что видно из показательной серии писем между Хармоном Хендриксом и неким Абрахамом Коэном из Филадельфии. В конце 1797 г. Хармон отправил г-ну Коэну значительную партию сигар, или «сегаров», как они называются в последующей переписке. В марте 1798 г. г-н Хендрикс написал г-ну Коэну тщательно сформулированное письмо, в котором выразил «удивление» по поводу того, что г-н Коэн «молчал четыре месяца без перевода» в счет оплаты за партию. Ответ г-на Коэна на это письмо был тревожно расплывчатым. Он объяснил, что «каждый день ожидал перевода денег и решил подождать [с письмом] до этого момента». Денежного перевода не последовало, и прошло еще полгода молчания. В ноябре г-н Коэн написал, что заплатит, «когда Айзек Песоа приедет в Нью-Йорк», при этом, очевидно, планировалось, что деньги доставит г-н Песоа. Коэн добавил обнадеживающую записку о том, что он открыл оптово-розничный продуктовый магазин на 44 South Fourth Street в Филадельфии: «Отличное место для курения сегара – не меньше, чем 4 таверны в округе!». Однако две недели спустя г-н Коэн написал г-ну Хендриксу письмо, в котором выразил свое возмущенное «удивление» по поводу того, что Хендрикс сам послал Исаака Песоа для сбора или попытки сбора причитающихся денег. Коэн добавил, что он «не может продать сегары» – несмотря на четыре таверны.

10 декабря Коэн написал, что все еще не может оплатить сигары из-за «непредвиденных обстоятельств». Через месяц, 16 января 1799 г., явно испытывая давление, г-н Коэн написал Хендриксу, что некий Джон Барнс получил 52,40 долл. в качестве частичной оплаты за поставку, но через месяц выяснилось, что это неправда. Г-н Барнс поклялся, что вообще не получал денег от г-на Коэна. К лету 1799 г. Хармон Хендрикс явно потерял терпение по отношению к Коэну и написал Исааку Песоа, сказав: «эта статья Сегара очень неопределенна из-за множества различных обманов», и добавил, что он, конечно, хотел бы взыскать с Коэна деньги, но «не будет протестовать против этого». В августе Песоа ответил, что, по его мнению, Хендрикс ничего не выиграет от того, что предъявит Коэну иск о взыскании денег. «Я не сомневаюсь, – сказал Песоа, – что если кто-либо из его кредиторов подаст на него в суд, то он будет вынужден воспользоваться преимуществами Закона», т.е. для малоимущих и несостоятельных. На этом дело и закончилось. Хармон Хендрикс так и не получил денег за свои «сегары».

Тем временем он занялся более прибыльным делом. Хотя он продолжал торговать гребнями, табакерками, пайетками, зеркалами и роялями, но все больше и больше своего времени и внимания уделял торговле медью. Медь называют «металлом бедняков», «гадким утенком металлов», презираемым за само ее обилие. Месторождения меди есть практически во всех уголках земного шара, от мыса Горн до Сибири. Медь легко добывается и дешево перерабатывается. Исторически сложилось так, что она мало ценилась, из нее делали самые дешевые монеты, самую убогую утварь, кухонные кастрюли и сковородки. Но в XVIII-XIX веках бурно развивающаяся африканская работорговля косвенно создала новую и важную потребность в меди. Медь была нужна в Новой Англии и Вест-Индии для изготовления днищ огромных плавильных печей, которые производили сотни тысяч галлонов рома, занимавшего столь важное место в трехугольной схеме работорговли. В 1812 году Хармон Хендрикс перебрался на запад, в город Бельвиль, штат Нью-Джерси, и построил там первый в США медепрокатный завод. Уже через несколько лет большая часть рома, производимого в Америке, поступала на медеплавильные заводы Хендрикса.

И Хармон, и его отец были тори во время революции, но это не помешало Хармону через несколько лет наладить деловые отношения с Полом Ревиром. Фактически уже в 1805 г. два медных титана достигли неформального соглашения, согласно которому они намеревались захватить американский рынок меди и устанавливать на него цены. Ревир предложил купить «целый блок меди на наше имя» – или на имена друзей и родственников, в зависимости от того, как пойдут продажи, – и затем, как он выразился, «уравнять между собой качество и цену». Оба они были категорически против введения импортных пошлин на ввозимую в США иностранную медь, особенно из Великобритании. Как выразился Хендрикс в письме к Ревиру: «Будет больше чести выбить Джона Булла с нашего рынка низкой ценой и превосходным качеством, чем пошлинами, которые могут склонить новых производителей работать в ущерб нам». Другими словами, эти два человека не хотели дальнейшей внутренней конкуренции, и в течение нескольких лет им удавалось довольно равномерно делить между собой американский медный пирог. Они также были настроены против администрации Джеймса Мэдисона, чьих агентов по закупкам они часто обвиняли в предоставлении сомнительных данных.

«Мы ознакомились с отчетом мистера Смита, – писал Ревир Хендриксу в начале 1806 года. «Он полностью соответствует нынешней администрации правительства. В его отчете говорится о листе, болтах, шипах на сумму 56 840 долларов США.... Теперь мы знаем, что в Чарльзтауне хранится более 120 000 долларов США....». Другими словами, полученным признавалось менее половины того, что было отгружено. Но, судя по всему, люди получили свои деньги, так как по счетам Ревира-Хендрикса в том году было получено более полумиллиона долларов в оплату государственных заказов.

В 1803 г. молодой человек по имени Роберт Фултон сумел продемонстрировать, что водное судно можно приводить в движение с помощью пара. Паровые котлы Фултона были изготовлены из меди, и Фултон стал еще одним важным заказчиком Хармона Хендрикса. Котлы Хендрикса ставились на первый паровой военный корабль Фултона – Paragon, Firefly, Nassau и Clermont, которые в течение многих лет курсировали вверх и вниз по реке Гудзон между Нью-Йорком и Олбани. Вскоре продажа меди для котлов Фултона – Фултон в течение тридцати лет обладал монополией на производство пароходов – стала более прибыльным делом, чем продажа меди для спиртовок. Партнер (и шурин) Хармона Хендрикса, Соломон Айзекс, стал настолько связан с котлами, что его прозвали «Пароход» Айзекс. В 1819 г., когда Фултон достраивал пароход S.S. Savannah, который должен был стать первым океанским пароходом, его прозвали «паровым гробом» разные высокопоставленные скептики, уверявшие, что он никогда не будет работать. Когда корабль завершил свое триумфальное плавание через Атлантику в рекордные сроки, Хармон Хендрикс скромно заявил, что его медь была в котлах «Саванны».

Однако «Саванна» не была одним из самых прибыльных предприятий его фирмы. У Хармона Хендрикса были двоюродные братья в городе Саванна – Генри и Минисы, которые являлись важными акционерами пароходной компании «Саванна», и Хендрикс продавал им свою медь по семейным ценам. Один котел размером двадцать на восемь с половиной футов обошелся «Фултону» в 30 000 долларов пять лет назад. За два больших котла «Саванны», каждый размером 26 на 6 футов, он заплатил всего 1237,72 долл. Кроме того, по какой-то причине родственники Хендрикса так и не расплатились с ним полностью. Он получил лишь 1115,05 – 122,67 долл.

Успех и богатство, конечно же, были неоднозначным благословением, когда, узнав о богатстве Хармона Хендрикса, дальние родственники со всего мира стали писать ему письма, требуя, по их мнению, свою долю щедрости.

Понятно, что на рассмотрение этих требований уходила значительная часть дня. Например, в Ньюпорте жили двоюродные братья Лопесов, которые постоянно писали, объявляя себя «обездоленными», и просили денег в больших и малых суммах. К типично слезливой записке Лопесов с просьбой о тридцати долларах Хармон Хендрикс прикладывал собственную отрывистую надпись: «Послал ей 20 долларов». Через несколько месяцев другой родственник его мачехи, Сэмюэл Лопес, потребовал двести долларов, обещая «с честью масона» вернуть их. Племяннику Гилберта Стюарта Хармон Хендрикс одолжил 12 000 долларов, и когда Стюарт узнал об этом, он предостерег Хендрикса: «Если у вас хватит терпения, он вернет вам долг, но если вы, как суровый хозяин, попытаетесь бросить его в тюрьму, то можете потерять все». В то же время деньги в фирму Хендрикса поступали с большой скоростью, как от продажи меди, так и от таких товаров, как скипидар, свиньи, тыквы, джин и садовые семена. В 1807 г. шурин Хендрикса Якоб де Леон сообщил Хендриксу, что он продал «черных птиц на сумму до 70 тыс. долл.» – эвфемизм для обозначения негров-рабов – и получит деньги в ноябре. Удача продолжала сопутствовать ему. 22 июля 1814 г. Хармон поспорил с Джеком Коэном на «бобровую шапку», что мир наступит в течение четырех месяцев, и выиграл пари, поскольку военные действия войны 1812 г. закончились до ноября.

Но родственники продолжали донимать его. Из Англии ему написала овдовевшая тетя Рейчел Вааг, объяснив, что наследство ее покойного мужа еще не решено, а до тех пор она нуждается в деньгах. Хендрикс поручил одному из своих лондонских представителей снабдить ее деньгами. Двоюродный брат Бенджамин Да Коста, жена которого умерла, отправил своего маленького сына Моисея жить к Хендрикам, у которых уже было двенадцать собственных детей, и Да Коста постоянно давал Хармону Хендриксу указания относительно того, какое образование должен получить мальчик. Хармон велел ему изучать испанский и французский языки, но да Коста предпочел, чтобы мальчик изучал английский, «родной язык», и даже предложил исключить иврит из программы обучения: «Так как, смею предположить, он уже знает молитвы на этом языке, что вполне соответствует моим пожеланиям».

Кроме того, существовала болезненная проблема сестры Хармона Хендрикса Салли, одной из тех, кого в книге Малкольма Стерна признали «сумасшедшей». Безумная или нет, она, безусловно, была испытанием для своей семьи, никогда не довольствуясь тем, где она была, всегда желая быть где-то еще. Ее всю жизнь возили туда-сюда родственники, и никто из них не был особенно рад ее видеть. Ее называли «нашей несчастной сестрой» и описывали как «очень неустроенную». Наверное, ее состояние особенно тревожило Хармона Хендрикса, трое детей которого уже проявляли признаки, как говорили, «своеобразия». Один из сыновей, например, делал фетиш из чистоты и не хотел есть ничего, что не было вымыто горячей водой с сильным мылом. Он мыл руки по сто раз в день. Дочь была «меланхолична» и впадала в тревожные депрессии, которые длились несколько дней. Салли Хендрикс была одержима своими деньгами, которые, как она утверждала, многочисленные враги хотели отнять у нее и пустить на темные цели. Отец оставил ей неплохое наследство, но поскольку она считала, что деньги находятся в столь опасном положении, то отказывалась их тратить и проводила время, переводя свои счета – никто, кроме нее, не знал, сколько их у нее, – из банка в банк. Некоторое время Салли жила у своего шурина Джейкоба де Леона в Чарльстоне, но там она была несчастна и настаивала на возвращении в Нью-Йорк, «чтобы позаботиться о своих деньгах». Она отплыла из Чарльстона на корабле «Цветущая роза», и это было мучительное путешествие. По ее словам, в море с ней плохо обращался капитан корабля, ей давали скудный паек и плохую еду, а вместо отдельной каюты ее поселили в каюте с другой женщиной и ребенком. Эта женщина, по словам Салли, была «с определенным характером». В Нью-Йорке Салли – и ее жалобы – отправилась жить к Хармону Хендриксу и его семье, большой и не совсем счастливой.

Были и трудности другого рода. К 1793 г. желтая лихорадка стала ежегодным бедствием как в Филадельфии, так и в Нью-Йорке, и, когда она появилась летом, Хармон Хендрикс был вынужден закрыть свою медную фабрику, а весь бизнес застопорился. «Она уносит по 60 штук в день», – писал он в 1805 году. Жители Нью-Йорка были озадачены этой болезнью, и выдвигались различные теории относительно ее причины. Хармон Хендрикс писал, что, по его мнению, «косвенно виновата торговля с французскими островами Вест-Индии», и что говядина, хранившаяся на складах для этой торговли, загнила и каким-то образом сделала воздух заразным и непригодным для дыхания. Он указывал на то, что в первую очередь пострадали люди, живущие по соседству со складами, которые, конечно же, располагались не в самых чистых районах города. Ему удалось убедительно доказать это, и в том же году, в разгар чумы, в реку Гудзон было сброшено пять тысяч бочек говядины. Те жители Нью-Йорка, которые могли себе это позволить, каждый год, когда начиналась лихорадка, бежали на север, в «Гринвичскую деревню», и, конечно, те, кто уже был заражен комаром, вызвавшим чуму, уносили болезнь с собой.

Но, несмотря на все свои деловые и семейные взлеты и падения, Хармон Хендрикс смог утвердиться в качестве одного из самых значительных торговцев-производителей Востока. К 1812 году он был достаточно богат, чтобы сделать свое знаменитое предложение о займе правительству для финансирования войны с англичанами. К 1825 г. он имел собственный банк, а также являлся директором Хартфордского банка (который тактично просил «прислать ответ воскресной почтой, если вы не нарушаете субботу»). Он также приобрел значительную недвижимость. Помимо завода в Нью-Джерси, он владел участками с двадцатой по двадцать вторую улицы между Шестой и Седьмой авеню на Манхэттене, а также тридцатью акрами земли вдоль Бродвея. Он продолжал продавать медь для днищ заводов и котлов кораблей, а также монетному двору США для изготовления монет, выдавая при этом кредиты на сотни тысяч долларов. Он также обеспечил социальное положение семьи Хендрикс и был членом элитного клуба Union Club. Хармон Хендрикс умер в 1838 году. Несколько лет спустя Джозеф Сковилл в книге «Старые торговцы Нью-Йорка» писал

Мистер Хендрикс был урожденным жителем Нью-Йорка, еврейского происхождения, честным, честным, благоразумным и очень осторожным человеком.... Он умер очень богатым, оставив более трех миллионов долларов.... Его наследники стоят не менее семи миллионов.... При всех колебаниях в торговле кредит дома в течение полувека никогда не подвергался сомнению ни в этой стране, ни в Европе, и сегодня на Уолл-стрит его обязательства продаются так же охотно, как государственные ценные бумаги с теми же процентными ставками. При жизни Хармон Хендрикс занимал более высокое положение в обществе, и ни один человек не оставил о себе более почтенной памяти, чем Хармон Хендрикс.

Он также оставил трех сильных сыновей – Урию II, Генри и Монтегю, которые стремились продолжить его разрозненные предприятия.

Но он оставил после себя еще более важное наследие в виде ценностей, которые должны были стать предметом заботы первых еврейских семей по мере их продвижения к денежному и общественному положению. Как написала маленькая дочь Хармона Хендрикса Розелейн в 1834 году, когда ей было четырнадцать лет, в своей тетради «Ежедневные сочинения», написанной аккуратным школьным почерком: «Образование – один из самых важных предметов, на которые мы можем обратить внимание. Только образованию мы обязаны формированием нашего ума, совершенствованием нашего понимания и развитием наших способностей. Именно образование возвышает наш разум к тому Великому Существу, от которого исходит всякое благо».

13. ЧЕЛОВЕК, ВЫЗЫВАЮЩИЙ ОГОНЬ НА СЕБЯ

Американской еврейской общине нужен был человек, который стал бы ее совестью. По крайней мере, так считал молодой Урия Филлипс Леви из Филадельфии, который, похоже, уже в раннем возрасте решил, что будет выполнять эту роль. Для него стоял вопрос об ассимиляции – утрате всего того, что означало быть сефардским евреем, или о преемственности, и он придавал огромное значение последней. Он не одобрял того, что, как он слышал, происходило в таких городах, как Новый Орлеан, и таких людей, как Иуда Туро, которые были евреями только наполовину. Он не одобрял таких филадельфийцев, как девушки Фрэнкс, которые, казалось, не только не заботились о своей стране, но еще меньше заботились о своей вере, стремясь, очевидно, только к тому, чтобы выйти замуж за титулованных англичан. Он не одобрял своих двоюродных братьев Леви – Самсона, Бенджамина и Натана (последний был партнером Дэвида Фрэнкса), которые танцевали в Ассамблее, вступали в христианские клубы и лишь на словах относились к своему благородному наследию. Все их дети выходили замуж за христиан и переходили в другую веру. Урия Филлипс Леви считал, что американским евреям нужны Великие люди – такие, которые будут стоять на четвереньках как американцы и так же на четвереньках как евреи, которые займут руководящие посты в американских институтах, но на своих собственных еврейских условиях. Это был большой заказ для уже серьезно раздробленной и разобщенной группы людей, но Урия Леви его выполнил. Он был небольшого роста, но его эго было огромнее, чем вся новая республика. Не менее значительным было и то, что Урия Леви почти всю жизнь носил на своем маленьком плече.

Быть крестоносцем, борцом за права человека он считал своим правом по рождению. Ведь он был филадельфийцем Леви. К его семье, считал Урия Леви, нельзя относиться легкомысленно. В конце концов, Джордж Вашингтон был на свадьбе его бабушки и дедушки. Его прапрадед был личным врачом короля Португалии Иоанна V. В семье Леви были заключены все подобающие случаю браки. Одна из сестер Урии вышла замуж за Хендрикса, другая за Лопеса – одного из вест-индских кузенов Аарона Лопеса. Хотя семью Урии иногда называли «бедной ветвью» (Самсоны Леви были значительно богаче), Леви не могли ничем не гордиться.

В 1806 г., когда Урия Леви объявил о своем намерении начать военно-морскую карьеру, ему было всего четырнадцать лет. Он уже научился определять по силуэтам названия и флаги всех кораблей, которые входили и выходили из филадельфийской гавани. Сначала он записался в кают-компанию, в обязанности которой входило, в частности, заправлять койку капитана. К осени следующего года началась война 1812 года, и президент Джефферсон объявил эмбарго на всю американскую торговлю с Европой. Это означало, что судоходство простаивает, и Урия использовал это время для посещения навигационной школы в Филадельфии, где быстро обнаружились его блестящие способности.

Американский флот в это время был построен по образцу британского. Его офицерский состав состоял из людей со старыми традициями, которые все «знали» друг друга и считали себя «джентльменами». Иными словами, американские морские офицеры представляли собой своего рода клуб, правила, ритуалы и требования к членству в котором были непреложными. Ни один еврей никогда не был офицером ВМС США, и было немыслимо, чтобы кто-то захотел или попытался им стать. Урия Леви выбрал для своей арены тот институт американской жизни, где роль еврея всегда была самой слабой, самой капитулянтской, где евреям традиционно отводилась самая низкая власть и самая низкая работа.

В 1809 г. закон об эмбарго был отменен, и Урия Леви – теперь уже выпускник военно-морского училища – вернулся на службу. Вскоре он впервые столкнулся с властными структурами.

В годы между двумя войнами на улицах американских портовых городов орудовали британские банды, искавшие восприимчивых молодых людей, которых можно было буквально заманить на службу в британский флот. Однако американцы, имевшие при себе соответствующие документы, обычно были защищены от подобной опасности, и Урия Леви, естественно, позаботился о том, чтобы его «охранное свидетельство» было в полном порядке. В результате, когда однажды днем в филадельфийском кабаке раздался крик «Банда пресса!» и большинство молодых людей поспешно направились к задней двери, Урия Леви остался невозмутим, потягивая кофе.

Отряд британских морских пехотинцев в белых бриджах и синих мундирах, с высокими красными плюмажами, растущими из толстых шако, ворвался в комнату с винтовками наперевес и потребовал предъявить удостоверение Урии. Урия достал из нагрудного кармана удостоверение. Один из морпехов взял удостоверение, просканировал его, посмотрел на Урию и сказал: «По-моему, ты не похож на американца. Ты похож на еврея».

Урия невозмутимо ответил: «Я американец и еврей».

«Если у американцев на кораблях работают торговцы-евреи, то неудивительно, что они так плохо плавают», – сказал сержант.

Нрав Леви взял верх. Урия тут же разжал кулак и ударил британского сержанта в челюсть. Второй член банды журналистов мгновенно поднял приклад винтовки и одним ударом свалил Урию. Когда Урия Леви пришел в себя, он находился на гауптвахте британского катера «Вермира», направлявшегося на Ямайку.

Несколько жалких недель Урия провел в рабстве на британском судне. Ему неоднократно приказывали присягнуть флоту Его Величества, и каждый раз он отказывался, вежливо и официально заявляя: «Сэр, я не могу принять присягу. Я американец и не могу присягнуть на верность вашему королю. А я иврит, и не присягаю на вашем завете, да еще с непокрытой головой». Очевидно, командир «Вермиры» понял, что попал в несколько необычную ситуацию. Возможно, его неуверенность в том, что такое еврей, заставила его отнестись к Урии Леви с некоторым почтением. Строгость и надменность молодого человека, а также тщательно продуманные ответы намекали на то, что капитан находится в присутствии Персоны. На Ямайке Урия получил аудиенцию у сэра Александра Кокрейна – британца, который через несколько лет прикажет поджечь город Вашингтон. Урия, однако, нашел сэра Александра сочувствующим и не одобряющим практику импрессарио. Сэр Александр просмотрел документы Урии, сказал, что они подлинные, и объявил, что Урия может быть освобожден при условии, что он самостоятельно вернется в Соединенные Штаты. Через несколько недель он снова был в Филадельфии.

В 1811 г. Урия Леви накопил достаточно денег, чтобы приобрести третью долю в 138-тонной шхуне «Джордж Вашингтон» – по фамилиям других его партнеров, Джорджа Мезонкорта и Вашингтона Гаррисона. Леви был назначен капитаном судна. «К этому времени, – писал он в своих мемуарах с неизменной легкой самоуверенностью, – я прошел все ступени службы – каютного мальчика, рядового матроса, трудоспособного матроса, боцмана, третьего, второго и первого помощников, вплоть до капитана. Благодаря восьмилетнему опыту и обучению на плаву и на берегу, я познакомился со всеми сторонами своей профессии – от наведения компаса до определения высоты солнца, от сращивания каната до ловли грот-мачты, от удержания катушки до управления кораблем при штормовом ветре». Он был, пожалуй, первым командиром в истории американского судоходства, который прибил мезузу у двери своей каюты; это был подарок его гордой еврейской матери. Когда он принял командование судном «Джордж Вашингтон», Урии Леви было всего девятнадцать лет.

Первым его заданием был груз кукурузы, который Урия перевез на Канарские острова и продал за 2500 испанских долларов. Затем он взял второй груз канарского вина и направился к Островам Зеленого Мыса, расположенным у берегов Африки.

Прибыв к острову Мэй в группе островов Зеленого Мыса, Леви бросил якорь и начал, как оказалось, длительную стоянку. В общей сложности он простоял на якоре в открытом море около трех недель, и в своих многочисленных мемуарах он так и не смог удовлетворительно объяснить ни причины своего пребывания, ни то, почему, что совершенно необъяснимо, он так и не попытался выгрузить свое вино. Занимался ли он в эти недели изучением работорговли? Возможно. Острова Зеленого Мыса находятся у западного побережья Африки, вдоль которого тянулась цепь рабовладельческих «замков». Во время своего пребывания на островах Леви подружился с другим американским капитаном, Леви Джоем, и они провели вместе немало времени. Капитан Джой, безусловно, был вовлечен в работорговлю и мог считаться определенным экспертом в этом деле. Они с Урией Леви часто встречались на берегу за обедом и обменивались визитами на корабли друг друга. О чем они говорили? Невозможно сказать, да и трудно понять, как Урия относился к работорговле, поскольку его визит на остров Мэй закончился драматически.

Однажды за ужином на борту корабля капитана Джоя Урия был внезапно прерван взволнованной парой членов его команды, которые вскочили на борт со шлюпки «Джорджа Вашингтона» с криками: «Сэр, ваш корабль украли!». Урия бросился к поручням и смотрел, как его корабль под полным парусом исчезает за горизонтом. Это был последний раз, когда он видел его. Коварный первый помощник и несколько сообщников из числа экипажа подстроили пиратство. С ними ушли все испанские доллары Урии Леви и все его бочки с вином с Канарских островов. К тому времени, когда он, обнищавший морской автостопщик, добрался до дома, Америка уже во второй раз вступила в войну с Англией.

Для прохождения военной службы у Урии Леви было два варианта. Он мог записаться в каперы – занятие часто прибыльное, особенно если удавалось захватывать вражеские корабли и делить добычу, – или поступить на службу в ВМФ США в качестве парусного мастера, получая скромные сорок долларов в месяц. Хотя, по его словам, это давало «мало перспектив для продвижения по службе и мало выгоды», флот «служил лучшим доказательством любви к моей стране». Кроме того, он явно был нацелен именно на это. 21 октября 1812 года, после визита к бостонскому портному, Урия Филлипс Леви впервые предстал перед публикой в полной форме военно-морского флота Соединенных Штатов, как это было во время войны 1812 года: «Темно-синий двубортный мундир с отложным воротником с двумя петлями золотого шнурка на каждой стороне; синие шерстяные панталоны и белые чулки; черный шелковый галстук с белой рубашкой и черная шляпа с кокардой».

Он был щеголеват: стройный, хорошо сложенный, с темными волосами, завитыми бакенбардами, идеально подстриженными и завитыми рулевыми усами. В первые годы службы на флоте он часто бывал на Манхэттене, где посещал синагогу в «Ширит Исраэль», принимал гостей на лучших чаепитиях и званых ужинах, его часто видели прогуливающимся с хорошо знакомыми девушками по Стейт-Стрит и Бэттери-Уок. В Нью-Йорке до него дошли слухи, что бриг «Аргус», уже несколько месяцев стоявший на якоре в бухте, готовится к прорыву британской блокады. Урия одолжил гребную лодку, подплыл к «Аргусу» и представился его командиру. «Зная, что плавание «Аргуса» не может не быть захватывающим, – писал он, – и надеясь, что он встретит врага в таких обстоятельствах, которые позволят сражаться, я попросил и получил разрешение присоединиться к нему в качестве добровольца».

Карьера «Аргуса» стала одной из величайших в анналах военно-морской истории США. Первым заданием корабля с Урией на борту была перевозка через блокаду нового американского министра во Франции Уильяма Кроуфорда (William H. Crawford). Во время перехода Леви смог, по его словам, «завоевать доверие и дружбу этого выдающегося и самого честного человека». В дальнейшем эта дружба очень пригодилась Леви.

Высадив Кроуфорда на побережье Франции, «Аргус» стал «страшным кораблем-призраком», рейдером, который преследовал Английский и Бристольский каналы, крейсировал у английского и ирландского побережья, атакуя и уничтожая гораздо более крупные суда, кораблем, само название которого, как говорят, вселяло ужас в сердца британских моряков. Однажды «Аргус», за штурвалом которого стоял Урия Леви, на рассвете, в сильном тумане, оказался в центре британской эскадры. Как призрак, он пробился сквозь него и был замечен только тогда, когда оказался вне досягаемости вражеских пушек. Во время многочисленных кровавых столкновений палубы «Аргуса» посыпались мокрым песком, чтобы боевой экипаж «призрачного рейдера» не погряз в крови. Когда «Аргус» был окончательно захвачен, к кораблю отнеслись с таким уважением, что его экипаж был встречен англичанами тремя аплодисментами. Последняя битва «проходила с большим энтузиазмом с обеих сторон», а когда капитан, потерявший в бою ногу, был взят в плен и доставлен в Британию, он стал своего рода народным героем на несколько месяцев, прежде чем умер от ран, сказав своим людям: «Храни вас Бог, мои парни, мы больше не встретимся».

К сожалению, Урии не довелось участвовать в этой последней славе. На одном из кораблей, который догнал «Аргус», находился груз сахара, который считался слишком ценным, чтобы пускать его на факел в море. Урию Леви поручили переправить его вместе с сахаром через канал во Францию. Через день новое судно, груженное сахаром и практически безоружное, столкнулось с британским торговым кораблем, имевшим по восемь орудий с каждого борта и длинноствольные орудия в носовой части и на миделе. Защищать маленькое судно было безнадежно. Uriah сдался и был доставлен в Англию, в Дартмурскую тюрьму.

Чарльз Эндрюс, пробывший в Дартмурской тюрьме три года, писал

Любой человек, отправленный в Дартмур, мог воскликнуть:

«Радуйся, ужас! Радуйся, глубочайший ад!

Прими своего нового хозяина».

Ибо любой человек, отправленный в эту тюрьму, считал себя потерянным.

Филадельфийский джентльмен по воспитанию, еврейский аристократ по инстинкту, Урия старался сохранить свое здоровье и бодрость духа. Зима 1813-1814 годов, которую он провел в Дартмуре, была одной из самых суровых в истории Великобритании, а Темза промерзла до самого дна. Леви провел в Дартмуре шестнадцать месяцев, и к тому времени, когда он был освобожден в результате обмена британскими и американскими пленными, война уже закончилась.

В Дартмуре он успел сделать несколько вещей. С помощью пленных французов он выучил французский язык. Он научился фехтовать. У него была книга «Новый американский практический навигатор», которую он перечитывал снова и снова. Но одно, что он больше всего хотел сделать в тюрьме, ему так и не удалось. Он пытался организовать еврейскую общину. Но еврейский закон требует, чтобы перед совершением субботней или любой общественной молитвы был миньян, или кворум, состоящий не менее чем из десяти евреев. В Дартмуре Урия смог найти только четверых.

Вернувшись домой, в Филадельфию, один из друзей отвел Урию Леви в сторону и посоветовал ему не продолжать военно-морскую карьеру в мирное время. «Девять из десяти твоих начальников могут наплевать на то, что ты еврей, – предупредил его друг. «Но десятый может превратить твою жизнь в ад». Урия, однако, был уже человеком с заданием. Он встал в позу и ответил, согласно его воспоминаниям: «Каково будет будущее нашего флота, если такие, как я, будут отказываться служить из-за предрассудков нескольких человек? В грядущие времена найдутся и другие евреи, в которых Америка будет нуждаться. Служа сам, я помогу дать им шанс служить».[15]15
  Стиль речи Урии Леви, звучащий несколько напыщенно, – это, надо помнить, воспоминания и реконструкция оратора, сделанные им много лет спустя, когда он мог посвятить себя мемуарам. Возможно, он говорил не совсем такими словами, но, несомненно, они выражают его истинные чувства в то время.


[Закрыть]