Текст книги "Красная готика"
Автор книги: Станислав Птаха
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
10
– Вот и мы! Со мной товарищи Корнев и Прошкин знакомы, потому возьму на себя смелость представить товарища Борменталя, – весело улыбающийся Субботский решительно ткнул большим пальцем в высокого и лысого гражданина с усиками.
– Генриха Францевича? – спросил Прошкин, не понимая, что же происходит.
– Ивана Арнольдовича? – вмешался Баев, собирая со стола свои почти просохшие белые платки.
– Специалиста по культам и ритуалам? – поморщился от предвкушения скандала Корнев.
Гражданин с усиками вздохнул, извлек из внутреннего кармана и протянул Корневу паспорт, еще какие-то документы:
– Георгий Владимирович. Профессор кафедры психиатрии Петербургского… точнее Ленинградского медицинского института. Специалист по культам и ритуалам у нас товарищ Субботский.
Корнев бегло просмотрел документы, и обратился к вновь прибывшим:
– Вы товарищи перекусите пока, отдохните – а мы завершим производственное совещание… И едва гости закрыли дверь рявкнул в трубку внутреннего телефон:
– Где Ульхт? Ищите – что б через три минуты передо мной стоял! Все.
Потом Корнев сунул Баеву документы Борменталя и с громким стуком поставил перед ним «вертушку» – телефон правительственной связи. Баев понял намек с поразившей Прошкина быстротой. Снял трубки и затараторил:
– Два десять. Узнавать уже пора… Да он самый – Александр Дмитриевич. Сергей Никифорович, здравствуйте, да Саша, – Прошкин догадался, что Баев беседует не с кем иным, как с товарищем Кругловым – начальником отдела кадров всего НКВД, совершенно как с каким-нибудь близким родственником или приятелем, – Нет, что вы – я уже нормально чувствую себя, да спокоен за выяснение обстоятельств, товарищ Корнев очень компетентный руководитель, да, да, спасибо. Работой доволен – но люди! Прескверные, вы правы – где теперь нормальных-то взять? Один Борменталь это чего стоит с мерзкой бороденкой… Как с усами? Что, прямо на столе лежит его личное дело? Да, уже тут. Быстро доехал – раз вчера только командировали. Наверно даже побриться не успел. Вы мне его имя-отчество не подскажите? Георгий Владимирович? Такое не запоминающееся. Нет, вашему авторитету вполне доверяю. Да, конечно – со спокойной душей идите в отпуск. Да присмотрю, чтобы без кумовства, неужели прямо у него на курсе учились? Да и товарищ Корнев кумовства не допустит, он такой строгий руководитель, – мало ли кто у кого учился. А далеко едите Сергей Никифорович? В Пятигорск, – да там очень хороший санаторий, если Глеб Романович Щегловский – их старший лечащий врач – еще работает смело к нему обращайтесь, очень грамотный доктор, да сейчас расскажу, – и Баев принялся живописать прелести пятигорских оздоровительных процедур, диктовать названия источников, пояснять сравнительные достоинства тамошних врачей, иллюстрируя рассказ примерами болезней и исцелений, как самого Деева так и других авторитетных военачальников и партийцев. Должно быть, товарищ Круглов к концу этого диалога уже совершенно забыл, о чем говорил с ним Саша минуту назад.
Изложить суть диалога Корневу Баев уже не успел – впрочем, и так было понятно – что нынешний усатый доктор – Борменталь как раз и есть подлинный. А откуда возник его предшественник, следует еще выяснить… В кабинет постучал, и робко засунул бритую голову дежурный по зданию – сержант Вяткин.
Вяткин, съежившись в ожидании начальственного гнева, пролепетал:
– Владимр Митрофанович, мы там товарища Ульхта нашли… так он прилег, там отдохнуть… ну мы вот не знаем – нам его будить или не надо…
Корнев резко встал из за стола, его лицо и шея мгновенно залились красной краской:
– Хорошо начальство у нас умное – психиатра нам прислало! Самое время. Не НКВД – военизированное подразделение! Та же армия считай! А дурдом какой-то! Богадельня, мать ее так! Один в слезах и соплях чуть не утоп, каплями отпаивали как девицу на выданье, у которой жених убег, другому ведьмы мерещатся повсюду – а третий среди рабочего дня отдохнуть, видите ли, прилег! Это где же наш бледный товарищ так переутомился? Он, может, вагоны разгружал всю ночь или каналы рыл? Или лес валил? Так мы его трудоустроим лес валить годков на десять за такие выдающиеся успехи в работе! Веди, – толкнул Корнев в плечо не на шутку испуганного дежурного, тот засеменил к расположенным в нижнем этаже камерам, за ним прошествовали Корнев в сопровождении Баева и Прошкина, горевших желанием присутствовать при сцене примерного наказания Ульхта.
Дежурный остановился перед дверью самой дальней камеры. Это камера традиционно считалась резервной, и ключ от нее был только у самого Корнева. Как правило, в ней находились, во избежание последующих слухов и недоразумений, особо сановные узники, судьба которых еще не была решена окончательно на высоком руководящим уровне.
– Ну? – нетерпеливо обратился к дежурному Корнев.
– Так загляните сами товарищ Корнев, – безнадежно указал на глазок дежурный.
– И зачем вы его там заперли? Кто вам такое распоряжение дал? – поинтересовался Корнев заглянув в глазок.
– Да как же мы могли бы запереть его… у нас же, Владимир Митрофанович, и ключа нету… мы думали, что это вы… – натолкнувшись на гневный взгляд начальника, дежурный попытался исправиться, – а может это он сам как-то там прилег и закрылся? Чтобы не мешали….
Ставший еще более красным от неудержимых эмоций, бормоча под нос витиеватые ругательства в адрес тупых сотрудников и совершенно невменяемого коллеги Ульхта, Корнев нашел на связке нужный ключ и, наконец, открыл камеру…
Покрытый бесцветными волосами затылок Ульхта хорошо просматривался на фоне серой заплесневевшей стены. Ульхт лежал на узкой тюремной койке, лицом к стене, покрытый, невесть откуда взявшимся в камере, добротным зеленым верблюжьим одеялом. Корнев в несколько шагов оказался рядом и резко сдернул одеяло. Прошкин громко сглотнул, чтобы не открыть рта от изумления. Ульхт был одет единственно в иностранные белые подштанники, его же положение на боку, лицом к стене, было надежно зафиксировано – он был крепко привязан в трех местах – за щиколотки, в районе локтей и за плечи к металлическим прутьям тюремной койки кожаными ремнями, а на его спине чем-то темно-красным, Прошкину не хотелось без медицинского участия делать скоропалительный вывод, что это кровь, был нарисован таинственный знак – вроде метлы из трех палочек, прикрепленной к длинной ручке и опущенной вниз. Тело Ульхта не подавало ни малейших признаков жизни.
– Зови врача, нет, лучше этого – Борменталя, там усатый такой тип сидит у меня в приемной, – как-то в раз побледнев, совершенно безнадежно, скомандовал Корнев дежурному.
Баев тихо подошел к койке и поискал пульс на шее:
– Он жив, пульс есть – только очень слабый, вообще состояние похоже на кому… Отец в коме три месяца пролежал… Я не вижу признаков телесных повреждений… Конечно надо его отвязать…
Подоспевший Борменталь помог Баеву споро отстегнуть ремни и уложить тело на одеяло. Борменталь подтвердил, что Ульхт жив. И, действительно, находится в коматозном состоянии. Но не причин ни последствий его нынешнего жалкого положения указать «без дополнительного медицинского обследования» не смог. На груди Ульхта был такой же знак, как и на спине. Безусловно, знак был нарисован кровью. Такие же знаки были изображены и на его ступнях и на ладонях…
– Это руна Тотен. Перевернутое изображение руны Альгиз. Называется руной смерти. Ее писали рядом с именами умерших, – внес свою лепту в анализ происшествия Субботский, который прибежал в подвал вместе с Борменталем, – предполагаю, ее можно использовать в магических целях для того, что бы вызвать смерть человека…
– Вот еще один энтузиаст магических действий, на мою голову – мало мне Прошкина было, – болезненно поморщился Корнев, – давайте товарищи ближе к реальности! Мы все – таки на государственной службе находимся! А не какие-нибудь пионеры в летнем лагере, чтобы у костра байки про оборотней рассказывать!
При упоминании «пионеров» Субботский оживился, и его глаза заполыхали огнем искреннего энтузиазма:
– У меня знаете, Владимир Митрофанович, есть концепция насчет этих пионерских сборищ… не самая, к сожалению, популярная. Мне недавно посчастливилось просматривал одну необычную книгу, называется – «Тимур и его команда», некий Гайдар написал… Так по моему – эта книга, на самом деле, просто инструкция какая-то для молодежи по созданию тайного общества или организации…
– Масонской ложи, – шепотом выдохнул все еще перепуганный Прошкин, который описанной Субботским книги в глаза не видел, и мрачный вывод сделал исключительно из слов приятеля и своих ярких впечатлений от разговора с отцом Феофаном.
– Как приятно, что наши советские компетентные органы не остаются в стороне и разделают мою точку зрения, я просто не рискнул сказать вслух – именно, отделения масонской ложи! – радостно зачастил Субботский.
Корнев только отмахнулся:
– А про Буратино книжка для кого инструкция? Для столяров – краснодеревщиков? А может, для каких алхимиков доморощенных как в сарае гомункулуса вывести? – хороший отец, Корнев был осведомлен о тенденциях детской литературы куда лучше холостяков Прошкина и Субботского, и совершенно не имевшие представления о сказке про Буратино, приятели не стали вступать в спор с начальством. Корнев продолжал, с нотками безнадежности в голосе:
– Умного учить – что мертвого лечить… Вернемся из метафизических дебрей к нашим реальным мертвецам. Вы, товарищ Борменталь, отправляйтесь с трупом, то есть телом, – Корнев осекся, – судя по всему, Ульх все еще был скорее жив, чем мертв, – то есть с пострадавшим, или правильнее сказать – заболевшим… в нашу больницу областную, я сейчас позвоню, предупрежу руководство больницы, чтобы вам всемерное содействие оказали. А мы с вами, товарищи, поедем, осмотрим дом этого фон Штерна. Урожайный у нас день сегодня на покойников…
– Да, Прошкин, – тихо на ухо, добавил Корнев. – зайди к дежурному телеграфисту, пусть в ориентировке Борменталя на не установленное лицо заменят, попытаются по описанию личность установить, и добавят особо опасен, при задержании может оказать вооруженное сопротивление…
В доме фон Штерна царил идеальный порядок. К удивлению Прошкина на месте разбитых Баевым песочных часов стояли новые – точь-в-точь такие же! Значит, искать тут уже нечего – слишком поздно, грустно подумал Прошкин. Баев, сделав то же вывод, просто сел на диван и отрешенно наблюдал за происходящим.
Пока Субботский и Корнев с завидным профессионализмом и педантичностью вытряхивали на пол комнаты ящики комода, открывали шкафы, перелистывали книги и снимали со стен фотографии, Прошкин, отчасти чтобы скоротать время, не участвуя в заведомо бесполезном осмотре помещения, да и просто, чтобы не мозолить глаза раздраженному начальнику, поплелся в ванную, изобразив будто хочет помыть выпачканные в пыли руки…
В старинной туалетной комнате с мраморными полом и стенами, отделанной в стиле ампир, красовалась бронзовая ванна на львиных лапах, над не менее фундаментальным умывальником размещалось изысканное зеркало в сложной живописной раме. Прошкин включил воду, удобно присел на край ванны и скурил сигаретку, аккуратно стряхивая пепел в отверстие раковины. Первый раз за день он хоть что-то сделал с удовольствием!
Докурив, Прошкин решил побрызгать на лицо воды – для натуральности, походя заглянул в зеркало и вздрогнул – прямо за его спиной висел и чуть заметно покачивался повешенный, с черным мешком на голове. Прошкин молниеносно оглянулся – но нет – за его спиной, буквально в двух шагах, была только стена, покрытая местами надтреснутыми мраморными плитками серого цвета. Прошкин несколько раз глубоко вздохнул. Пытаясь унять сердцебиение, действительно плеснул водой на разгоряченное лицо и медленно, осторожно заглянул в зеркало еще раз. Тело висело и слегка покачивалось – где-то там метрах в трех, во внутренней зеркальной реальности. Прошкин поплевал через левое плечо – но зловещее неумолимое ведение и не думало исчезать. Вот он – результат чрезмерного общения со служителями культа!
Прошкин крепко зажмурился и выскочил из ванной, стараясь не оглядываться на зеркало. Но тут же остановился у стены коридора – позорище! Он – представитель руководящего состава НКВД, пытается убежать от зеркала! А ведь прекрасно знает, что мир материален, реальность объективна, а он – Прошкин вменяемый, совершенно нормальный гражданин, с крепкими нервами! Несколько успокоившись от этой мысли, он расположился у стены поудобнее, в углублении между громоздким шкафом и выступом стены, что бы взглянуть на зеркало издали – под другим углом…
Эксперименту воспрепятствовал не кто иной, как сам товарищ Корнев – решительно проследовавший в ванную прямо перед носом у вынужденного затаится Прошкина. Через пару минут начальник буквально выскочил наружу, роняя с мокрых рук капли воды, чертыхаясь и снова бормоча себе под нос крепкие ругательства. Значит, и ему привиделся висельник, – вынужден был констатировать Прошкин. С научным экспериментом Николаю Павловичу сегодня явно не везло – не успел он выбрать новый угол осмотра, как снова пришлось скрыться в нишу – у самой двери ванной как всегда бесшумно появился Баев.
Прошкин просто губу закусил, чтобы не хихикнуть, предвкушая как впечатлительный и истеричный Саша вылетит из ванной с воплями и причитаниями! Но, увы и ах – из ванной донесся только звон разбитого стекла, а через пару минут вышел Баев – изрядно побледневший, но совершенно спокойный, обматывая ладонь крахмальным носовым платком.
Что же это такое происходит на белом свете? Прошкин сгорал от любопытства и снова заглянул в ванную, едва Баев скрылся за дверями гостиной.
Зеркало было разбито, а за ним, оказывается, располагалась довольно объемистая и уже совершенно пустая ниша. На торчащих из рамы осколках все еще горели алые капельки крови – должно быть Саша оцарапался, когда разбивал зеркало. Значит, мистическое зеркальное послание наконец-то попало к адресату. Только что же было в нише так и осталось загадкой – ну, во всяком случае, для Прошкина – ведь выходил Баев – как и зашел – с совершенно пустыми руками!
Прошкин вздохнул, на всякий случай мысленно перекрестился, и для порядка заглянул в нишу. В нише было полно пыли и паутины, похоже на то, что ниша пустовала много лет – никаких следов на ее пыльном полу от предметов не наблюдалось…
Прошкин вздохнул еще раз – особого желания у него не было, но он все же снял с изящного медного крюка полотенце и стал елозить им по пыльным внутренностям нищи, со смутной, почти не осознанной надеждой, объяснить которую он сам рационально не смог бы. Действительно, через несколько секунд, внутри раздался кой-то не то всхлип, не то просто скрип и пол медленно поплыл куда-то вниз прямо из-под ног, Прошкин громко заорал от неожиданности и ухватился за край прочной старинной ванны, что бы не свалится в разверзшуюся прямо под ним бездну…
Часть вторая
11
Так Прошкин в реальности столкнулся с иллюстрацией одной философской концепции. Нет, придумал эту концепцию, конечно, не сам Прошкин. Авторство безраздельно принадлежало Алексею Субботскому. Леша не разделял общепринятой трактовки понятия кармы и в качестве альтернативы разработал свою собственную. Простую и доступную для населения, а потому более приемлемую в целях атеистической пропаганды. Сводилась она к следующему. Никакого переселения душ, понятно, нету. Зато, есть у людей некие внутренние проблемы, из-за которых они постоянно попадают в удручающе похожие обстоятельства и однообразные ситуации. Избавить граждан от таких проблем можно средствами передовой советской психологии. Самое время Прошкину полюбопытствовать у товарища Субботского – что это за средства такие и поскорее ими воспользоваться. А то что-то повторяться ситуации стали с угрожающей частотой.
Карма.
Прошкин опять, так же как и пару дней назад, лежал на старинном кожаном диване в гостиной фон Штерна, голова его раскалывалась, тело ныло во множестве мест от тупой боли, а заботливый Саша Баев, как и в прошлый раз, опытной рукой прикладывал ко лбу страдающего Прошкина изрядный кусок льда, обернутый в столовую салфетку. Изменились только персонажи у массивного дубового стола – теперь там, где чаевничали лже-Борменталь и человек – похожий-на – фон-Штерна, расположились Субботский и Корнев. Субботский протирал от пыли кухонным полотенцем огромный, словно склеенный из латунных чешуек, глобус, а Корнев осуждающе качал головой и мягко журил Прошкина:
– Ох, Николай, ну что ты за человек такой? Все от энтузиазма твоего не умеренного! Разве ж так можно? А если б ты убился? Что бы мы сейчас руководству докладывали? Дался он тебе! Висел себе и висел…
– Кто висел? – живо поинтересовался Субботский – единственный из присутствующих, не имевший понятия о странном оптическом явлении в виде повешенного, наблюдавшемся в зеркале ванной комнаты.
На вопрос снова с поразившей Прошкина быстротой отреагировал Баев:
– Не кто, а что. Правильно, товарищ Корнев? Поясню мысль. Товарищ Корнев хотел сказать, что Николай Павлович разбил по каким-то причинам в ванной зеркало, и в результате обнаружил тайник и рычаг…
– Действительно именно это я имел ввиду! – пугающе поспешно согласился с Сашей Корнев. Ну и дела! Послушать Баева – так оказывается, это он – Поршкин – зеркало разбил. Баев, вероятно, чтобы предотвратить всякий протест со стороны своего невольного пациента, обернул салфеткой новый кусок льда и с удвоенным радением стал прикладывать его ко лбу Прошкина. Тот тихо застонал – что-то больно царапнуло по лицу… На изящном Сашином пальце красовался тот самый перстень с черным камнем. Камень оказался перевернут вниз, и именно поэтому оцарапал Прошкина. Сам перстень был предусмотрительно прикрыт белым носовым платком, который Саша обернул вокруг запястья. Вот значит, какой сувенир дожидался хозяина в нише за зеркалом под охраной висельника. Обнародовать этот случайно обнаруженный факт, как и спорить с начальством по поводу того, кто и зачем разбил не счастливое зеркало, Прошкин поостерегся, тяжело вздохнул и, пользуясь правами больного, прикрыл глаза. С него и так хватит приключений на сегодня.
Тут надо уточнить, что никакая бездна под ногами у Прошкина не разверзлась. Наверное, просто по тому, что нет такого понятия «бездна» в советской науке. Зато, под воздействием хитрого рычажного механизма, сдвинулась в сторону громоздкая каменная плита, служившая полом ванной комнаты и потолком обширного подвала. Вообще-то в подвал из ванной вела крутая каменная лестница с высокими ступенями, которые Прошкин и пересчитал различными частями тела, когда свалился вниз, не удержавшись за холодный и скользкий край ванны. Именно в результате этого экстравагантного короткого путешествия к тайнам фон Штерна Прошкин снова отлеживался на кожаном диване, потирал ушибленные места, и с полным правом тихо постанывал от забот Саши Баева.
В подвале хранились самые драгоценные сокровища фон Штерна. Дюжина глобусов. Субботский, уже после беглого осмотра, пришел в полный восторг и уверял, что глобусы представляют значительную научную ценность, все – весьма старинные, произведены в разное время и в разных странах. Он даже поторопился вытащить в гостиную самые замысловатые, чтобы как можно скорее дать уникальным находкам полное научное описание.
Помимо глобусов в подвале помещалась целая лаборатория – перегонные кубы, пробирки, реторты, горелки, разноцветные стеклянные сосуды затейливой формы с притертыми пробками, пару каких-то ненастоящих и оттого по особенному изящных, строительных отвесов, крошечные весы и мерные стаканчики, старинные змеевики и лейки, и еще множество всяких приспособлений, названий которым Прошкин попросту не знал. Надо полагать, покойный фон Штерн коллекционировал не только глобусы, но и всяческий инструментарий, имевший отношение к алхимии. А может, и не только коллекционировал – но еще и использовал – во всяком случае, в самом центре подвала обнаружилась огромная куча золы, благодаря приземлению на которую, после экстравагантного спуска по лестнице Прошкин отделался всего-то десятком синяков и ушибов да общим испугом. Конечно, вклад в науку, покоившийся в подвале, того стоил.
12
Владимир Митрофанович Корнев был коммунистом с большим, еще дореволюционным стажем. Проверенным борцом за чистоту партийных рядов. Человеком нрава строгого, но справедливого – уважаемый подчиненными и угодный начальству. Но даже у этого замечательного человека было одно патологическое пристрастие. Даже не пристрастия, а скорее так – как сказали бы в империалистической Британии – хобби. Товарищ Корнев, с детских лет мечтавший стать сыщиком, имел неудержимую тягу к проведению «служебных расследований». Подобные мероприятия проводились в Н-ском НКВД по малейшему поводу, а порой и без такового, именно для того, что бы этот самый повод выявить. Единственное, что утешало участников подобных мероприятий так это то, что преследовали они, в первую очередь, благородную цель выяснения истины, а уж только потом – придание ей официального статуса. Именно в отсутствии бюрократической процедуры и состояло, по стойкому убеждению Корнева, различие между расследованием формальным и «служебным». Конечно, после появления «нового» доктора Борменталя, и исчезновения его коварного лже – предшественника, служебное расследование стало просто неизбежно.
Служебное расследование.
Прошкин ерзал на стуле как двоечник единственный раз в жизни выучивший урок. Хотя опасаться, что его знания останутся не востребованным, было бы просто наивно, поскольку лиц, призванных докладывать Корневу об итогах служебного расследования, введу высокой конфиденциальности происшествия, было всего двое. Сейчас они сидели за длинным столом в прохладном кабинете Корнева и готовились к докладу в ожидании руководителя. И были это сам Прошкин и Саша Баев.
Наконец, Корнев вернулся в кабинет с графином, наполненным водой, торжественно установил его на поднос, уселся и кивнул Баеву:
– Говори, Александр Дмитриевич, вроде пограмотней будешь…
Баев извлек из шоколадно – коричневой кожаной папки с золотистой застежкой блокнот, обтянутый такой же точно кожей, с оправленными золотистым металлом уголками и начал говорить, изредка подглядывая в записи. Сразу стало понятно, что блестящей карьеры Саше Баеву избежать не удастся. Он начал издалека – как водится, помянул и международное положение, и постановления Советского Правительства и материалы Партийного пленума, к месту процитировал и товарища Сталина, и товарища Молотова. Корнев Сашу не перебивал, только незаметно для него, бросил Прошкину взгляд – означавший – мол, и мы ж не вчерашние – политинформации по понедельникам проводим. Потом, отпив воды – как настоящий лектор – Саша начал перечислять бесконечное количество ведомственных и межведомственных приказов, писем и инструкций, пункты и параграфы которых определяют порядок учета граждан, допускаемых в здание УГБ НКВД, а так же устанавливают формы журнала регистрации, многоразовых и одноразовых пропусков…
Прошкин даже заметки на листочке делать начал – как неисправимый практик он редко читал инструкции, и об их содержании знал большей частью по докладам подчиненных. Наконец Баев прервал свой познавательный монолог, снова отпил воды и подытожил:
– Журналы регистрации велись в полном соответствии с указанными документами, не имеют подчисток и исправлений. В числе лиц, указанных в журналах, Генрих Францевич Борменталь не значится. Этой фамилии нет так же в перечне обратившихся за постоянным пропуском, – что соответствовало его статусу участника специальной группы, не являющегося штатным сотрудником УГБ. Нет этой фамилии даже среди получавших разовые пропуска.
– И как же Герих Францевич – или как уж там его звали, попадал в здание и неоднократно участвовал в заседаниях группы? Мы ведь все трое его собственными глазами видели! – оживился скучавший все время длинной преамбулы Корнев.
Баев скромно улыбнулся:
– Вынужден констатировать – имеются возможности не санкционированного доступа в здание местного Управления ГБ НКВД, – тут Баев поведал про некое отверстие, через которое при желании и элементарной сноровке можно очень даже легко проникнуть в здание из внутреннего двора, минуя пост охраны у входа. Больше того – влезть в сам внутренний двор вообще бесконтрольно, можно между двух изогнутых руками неких злонамеренных элементов прутьев забора…
Прошкин едва не фыркнул – ну вот – народный следопыт – тайную тропу нашел – да через этот лаз не один год рядовой состав бегает за пивом для руководства, или еще по каким почти что производственным надобностям. Прошкин уже рот раскрыл, что бы указать на то, что такие субтильные типчики, как сам Баев или тот же старшина Вяткин, могут, конечно, сквозь это отверстие просочится, а вот людям посолиднее – даже такой уравновешенной комплекции как у самого Прошкина, пролезть сквозь узкую щелку не измазавшись совершенно в глине и известке будет затруднительно, а что и говорить про полноватого субъекта вроде этого бородатого Генриха… Но Прошкин промолчал – потому что дальновидный Корнев больно наступил ему под столом на ногу, и только спросил у Баева, придав лицу заинтересованное выражение:
– И каковы же геометрические характеристики этого … ээээ…. отверстия, или выражаясь по-простонародному лаза?
Баев высоко взметнул артистические брови в порыве негодования:
– Понятия не имею!
– Странно, Александр Дмитриевич, что вы, при вашей – то скорпулезности, и не произвели никаких замеров, – Корнев осуждающе покачал головой и забарабанил пальцами по краю стола, затем хлопнул по столешнице ладонью другой руки и смилостивился, – Ну что, ж это дело – поправимое. Мы все ведь в жизни чему-то учимся, – снова тяжело, с тенью разочарования вздохнул, и кивнул Прошкину:
– Вот Николай Павлович, у нас подобных ляпсусов не допускает. Потому что практик. Ну, давай – излагай, Николай, что там у тебя?
Прежде всего, Прошкин выяснил, что сам нынешний Борменталь личных документов никогда не терял, в правоохранительные органы с заявлениями о краже или потере документов не обращался, запросов о предоставлении дубликатов документов в связи с утратой или порчей тоже не делал. В общем, по всему выходило, что подлинных документов на фамилию «Борменталь» у Генриха не было.
Поэтому Прошкин послал запрос в Институт, сотрудником которого представился Генрих Францевич на первом заседании группы, получил отрицательный ответ, а потом не поленился и просидел двое суток в отделе кадров этого самого института, просматривая личные дела с фотографиями – оттого что бородатых профессоров там пруд пруди. Прошкин очень надеялся таким образом отыскать фотографию лже-Борменталя, что бы присоединить ее к ориентировке, а возможно и выяснить настоящие данные человека, выдававшего себя за Борменталя. Но к своему разочарованию не нашел ничего подходящего.
Затем, здраво рассудив, что гражданин в Советской стране все еще не может существовать без таких пережитков прошлого, как пища и деньги, Прошкин отправился в бухгалтерию родного учреждения и убедился в том, что ни талоны на спецпитание в ведомственной столовой, ни деньги на проживание на квартире, выделенные для гражданина Борменталя, получены до настоящего времени не были. Конечно, хозяйственный Прошкин все это получил в полном объеме – зачем же не в чем не повинного доктора по инстанциям гонять?
На всякий случай, Прошкин, совершенно не веривший в альтруизм гражданки Дежкиной, сдававшей флигель для проживания командированных сотрудников, все же сходил по адресу: Садовничекий переулок, 9. Как оказалось – совершенно напрасно. Бородатый специалист по культам и ритуалам там ни разу не появлялся. В добавок меркантильная Дежкина, у которой в настоящее время остановились вновь прибывшие – Борменталь и Субботский – стала кричать, что не получила оплату комнаты за прошлую неделю, и теперь ни в коем случае не позволит проживать во флигеле двум постояльцам вместо одного, ну и требовала доплатить за второго ровно столько же сколько за первого, угрожая в противном случае завтра же выставить обоих квартирантов. Смешно! Комната ведь у нее одна – хоть один в ней жить будет, хоть пятеро… Конечно, Прошкин доплачивать ничего без санкции руководства не стал, – и сейчас пододвинул Корневу невзрачные талончики и аккуратно обернутые в бланк накладной, а затем еще и сколотые канцелярской скрепкой, не истраченные купюры.
– Н-да работа проделана большая, результаты – впечатляют! – просипел Корнев, пересчитывая деньги, – Генрих Францевич у нас оказывается документов не имел, не пил, не ел, не спал, в здание не входил и даже в деньгах не нуждался! Выходит, мы имеем дело с бесплотным духом? Что там Александр Дмитриевич, на Пленуме о борьбе с бесплотными духами говорилось? – Баев, все время что – то черкавший в блокноте, раздраженно пожал плечами, и неприметно продемонстрировал Прошкину страничку высококачественной бумаги, где мастерски была изображена паутина, а в ней здоровенный толстый паук с физиономией поразительно похожей на лицо Корнева, – Ну – так на такой случай у нашего доблестного майора Прошкина ладан в сейфе, рядом с табельным оружием, лежит!
Прошкин, ободренный неожиданной коалицией с Сашей, тоже попил воды и сделал попытку отвести неправедный гнев начальства:
– Позвольте доложить, Владимир Митрофанович, что явление, с которым мы столкнулись, имеет вполне доступное научное объяснение. Это не что иное, как гипнотическое воздействие! – Прошкин, с законной гордостью, извлек из потрепанной пухленькой картонной папочки, с расплывшимся синим штампом «Для служебного пользования», номер журнала «Вестник медицины», еще за 1922 год, с несколькими закладками, открыл и продемонстрировал сослуживцам статью под интригующим заголовком – «Гипноз – убийца». Если опустить массу специальных медицинских терминов и подробный пересказ протокола вскрытия, подтверждающий исключительную достоверность происшествия, суть публикации сводилась к описанию убийства на бытовой почве. Некая иностранная гражданка отравила супруга мышьяком, предварительно введя его в гипнотический транс, и в этом состоянии, убедила несчастного что, пьет он вовсе не смертельный яд, а самую обыкновенную воду. Научный интерес судебных медиков вызвал, конечно, не сам факт отравления, а то, что ткани полости рта и гортани жертвы, совершенно не имели следов воздействия отравляющего средства. Автор статьи объяснял этот феномен именно воздействием гипноза. Подписана статья была незатейливо и культурно – Борменталь Г. Ф., ассистент кафедры. На какой именно кафедре и где ассистировал тонкий знаток гипноза не уточнялось.