Текст книги "Кровавые сны"

Автор книги: Станислав Блейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Хаотичные огоньки двигались по полю, временами встречаясь и расходясь друг с другом. Двое таких огоньков приблизились к человеку, за которым следовал невидимый в грязной рубахе Феликс. Голоса, вначале спокойные, вдруг переросли в крики, угрозы и визг. Затаившись за мертвой лошадью в каких-нибудь десяти туазах от спорящих, Феликс наблюдал. Бедную лошадь успели освободить от седла, но выпавший, вероятно, в момент падения коня, пистолет был вдавлен в жирную приречную землю так, что те, кто избавили лошадь от седла и уздечки с поводом, не заметили его. Феликс и сам вряд ли нашел оружие, если бы рука его не наткнулась на круглое тяжелое навершие рукояти, именуемое afterkugel. Было ли такое время в человеческой истории, когда мальчишки не знали оружия воинов своих земель? Феликс помнил оживленные обсуждения абордажных схваток еще из флиссингенского детства, когда Дирк ван Кейк, брат морского гёза, с важным видом рассказывал о том, что в ближнем бою моряк, как и кавалерист, редко может перезарядить пистолет, и поэтому использует его после выстрела, перехватывая за ствол и нанося удары массивным афтеркугелем.

Он оказался готовым, когда шакалы, соперничающие за право обобрать мертвых, перегрызлись между собой. Двое на одного – исход куда как ясен: удары сталью вывели из строя того, за кем крался Феликс, правда и тот успел зацепить нападавшего, о чем свидетельствовал крик боли. Двое, атаковавшие одинокого мародера, выбрали место, достаточно удаленное от прочих стервятников Моокерхайде, и, без сомнений, избавили бы его от поживы, если бы рядом не таился озлобленный, замерзший метаморф. Наклонившись над умирающим, продолжая тыкать в него клинками, они не заметили стремительной тени, мощной руки, вооруженной массивной железякой с шаром на конце. Хватило и двух ударов – убивших или оглушивших, Феликс не стал вникать. Одна лампа разбилась в момент его нападения, и горящее масло выплеснулось на раненого мародера, который был еще в сознании. Правда, нападавшие успели выколоть ему один глаз, и теперь он дико взвыл, умирающий, исколотый ножами, еще и горящий. Феликс решил, что милосерднее будет оборвать мучения этого человека, и нанес еще один удар афтеркугелем в висок.

Задерживаться на проклятом поле хотелось Феликсу менее всего – он быстро вытряхнул мешки, в которые мародеры складывали вещи убитых, и нашел одежду, сапоги, доспехи и оружие, шпаги и пистолеты. Наученный опытом с вервольфом, Феликс также снял со всех троих перевязь и ремни, не забыл и кольца, украшавшие пальцы двоих нападавших стервятников. Через некоторое время он уже вполне согрелся, одетый и обутый в трофейные туфли с посеребренными пряжками, ссыпал все найденные деньги в один кожаный кошель и прицепил его к самому красивому из найденных ремней. Этот ремень Феликс одел поверх своей грязной рубахи, с которой он не пожелал расставаться. Теперь это была единственная его вещь, которая не пахла кровью – даже короткие штаны он испачкал, когда возился с мародерами. Поверх рубахи на Феликсе был подпоясанный другим ремнем кожаный колет с дырой в середине спины. Эту пикантную деталь туалета прикрывал добротный плащ мануфактурного сукна с блестящим серебряным шитьем по воротнику, наверное, еще прошлым утром принадлежавший офицеру обреченной армии. Убранство молодого ван Бролина завершал кинжал в ножнах вощеной кожи, висящий на перевязи, одетой также поверх колета, и бархатная шляпа, из которой пришлось вытащить сломанное перо. В котомке одного из мародеров нашелся круг сыра и фляга с вином, а в мешке другого был приличного веса окорок. Феликс, необычайно проголодавшийся, начал жевать, сидя на земле, прямо у поверженных им тел. Природа хищника делала его вполне бесчувственным к такому соседству, а запах обгоревшего мяса был даже немного приятным. Наверное, безучастно думал Феликс, в случае нужды он мог бы подкрепиться и человечиной. Впрочем, бывало, и сами люди не брезговали таким способом поддержания жизни, после кораблекрушений, или во время длительных осад.

Некоторое время Феликс размышлял о том, что делать с оружием – именно этого добра на бранном поле оставалось больше всего, и некоторые собранные мародерами предметы явно представляли немалую ценность: украшенные резьбой пистолеты, длинные шпаги с витыми эфесами, не говоря уже о чеканных доспехах и бургиньотах, за которые любой понимающий оружейник отвалил бы немало звонких монет. Пожалуй, не стоило обременять себя излишне тяжелым грузом, – с некоторым сожалением Феликс отбросил понравившийся ему бургиньот с вытянутым забралом и сложил в казавшийся наиболее прочным мешок остатки еды, кожаную флягу, пару пистолетов и три кинжала, выглядевших богаче прочих.

Кто же я теперь, думал Феликс, пересекая Моокерхайде таким образом, чтобы не наткнуться на еще каких-нибудь мародеров или солдат. Если очередная перемена одежды налагает отпечаток на мою личность, то, стало быть, я не зря выбрал самое дорогое, яркое и богатое платье. Это и есть то, чего я хочу, это и есть настоящий Феликс ван Бролин. Не монах, не трудяга-ремесленник, не купец, не землепашец, не чиновник. Абсолютно чужой всем и каждому, далекий от этих людей, так нелепо погибших в своей бессмысленной войне. Они уже никогда не вернутся по домам, в отличие от меня, который вскоре увидит единственную женщину, которая ждет и любит, которая обязательно приготовит пирог с угрем, луком и специями, и мы сядем за стол с тетушкой Мартой и мелким Габри, чьим именем я представлялся последние полгода. Я соскучился по ним, Пресвятая дева, как же мне их не хватает, даже девчонке Марии я был бы рад, хоть и не ждал, что когда-либо скажу это.

Фландрская армия, вероятно, праздновала победу, во всяком случае, она не сдвинулась с места, не преследовала разбитые отряды реформатов, не устремилась на запад, где раскинулись беззащитные провинции бунтовщиков. Феликс обогнул деревню Моок, в которой расположились на постой победители. Какого черта я непрерывно прячусь, убегаю, позволяю обращаться с собой, как с пленником, со злостью вдруг подумал Феликс. Я вижу в темноте лучше, чем любой из них, мой шаг бесшумен, а прыжок не знает себе равных среди людей. Было бы глупо уходить, не оставив по себе какую-нибудь память.

Испанские и валлонские солдаты, которым не досталось место в домах, сидели у костров, многие уже спали, завернутые в сермяжные одеяла, другие продолжали разговаривать. Откуда-то слышались голоса женщин, их повизгивающий смех, лошади, стреноженные, фыркали, переступали копытами, обозначая чуткому слуху Феликса позиции кавалеристов и обозные части.

– Это измена, вот, что я тебе скажу! – послышался совсем рядом говоривший по-французски голос, заставивший Феликса обмереть и вжаться в палисад.

– По крайней мере, – отвечал более веселый и, кажется, пьяненький товарищ, – эти испанцы сначала выигрывают битву, а потом уже бунтуют. В отличие от итальяшек и немчуры, которые не идут в атаку, пока не посчитают свои флорины и талеры. Говорят, если бы не их алчность, Людвиг де Нассау схоронил бы сегодня наших господ Берлемона и д'Авилу, а не наоборот.

– Мы могли бы сейчас двинуться на самого принца Оранского, который, говорят, отступает в Голландию с малой армией. Война была бы закончена уже до осени, и все мятежные города вернулись под знамя его величества.

– Я вот думаю, ты такой молодой, или просто глупец? – рассмеялся пьяный валлон. – Вместо того чтобы осаждать упорных голландцев, которые то и дело открывают шлюзы, затопляя свои польдеры вместе с осаждающими войсками, мы теперь двинемся прямиком домой. В отличие от испанских, наши жены с детьми всего в нескольких лье пути отсюда. Хватит лить кровь таких же парней Нижних Земель, как и мы сами, самое время поработать над пашней. О, видел бы ты пашню моей Луизетты с розовой бороздой посредине!

Тринадцатилетний Феликс не до конца понимал смысл обрывков речей, доносившихся до его слуха. Тем не менее, главное не ускользнуло от его внимания: Фландрская армия пока останется здесь, а значит, ему самое время поспешить домой.

* * *

– Выводите! – подбитые гвоздями сапоги на толстой кожаной подошве отбили в последний раз ритм шагов по ступеням замка Стэн, и Кунц Гакке вышел из-под сводов, под которыми последние полтора года священный трибунал старался служить католическому королю и святой Римской церкви. Все напрасно – Луис де Рекесенс, наместник Филиппа II в Нижних Землях, устами своих представителей в Совете по делам мятежей повелевал убрать отделение Святого Официума из Антверпена в провинциальный Камбрэ, где находилась резиденция архиепископа Луи де Берлемона, которому переподчинялся трибунал. Председатель трибунала, правда, сопротивлялся, используя все возможные юридические и бюрократические зацепки. В католической империи волокита могла тянуться годами, та самая волокита, которая нередко искажала приказы, отданные через полмира, та самая, из-за которой система управления слишком зависела от родовитых идальго, как шершни обсевших государственные учреждения, та самая, которая на один дукат, имевшийся в распоряжении короля, требовала еще один, чтобы первый дукат дошел по назначению.

У самого берега Шельды стоял Бертрам Рош и близоруко щурился на зубцы барбакана. Некогда гладкое благообразное лицо компаньона покрылось сеткой морщин и немного обвисло на щеках и подбородке. Допрашиваемые, прежде тянувшиеся к нему в надежде на то, что благообразный, гладколицый компаньон будет добрее сурового Кунца, с годами утратили расположение к отцу Бертраму, смотрели на него, как на пустое место. Антверпенцы вообще в последнее время обнаглели, не выказывая к священному трибуналу ничего, кроме ненависти. Дело Амброзии ван Бролин, погибшей в подвалах замка Стэн, стало известно магистрату Антверпена, вызвало беспорядки, в Брюссель и даже сам Мадрид летели письма с подписями самых уважаемых горожан. Мертвая вдова капитана, известная своей набожностью и безупречной репутацией, победила Кунца Гакке, который вынужден был оправдываться. А сверху летели распоряжения не допускать пыток без веских доказательств вины, исключить из допросов с пристрастием все меры воздействия, кроме воды, не допускать никаких репрессий по отношению к еретикам. По счастью, еще важно было преследовать отступников, чтобы не допускать отречения наследственных католиков и монахов от веры отцов.

Стража вывела двоих несчастных, грязных, вшивых людей, чьи рты были заткнуты свинцовыми кляпами на кожаных ремнях. Бывшие монахи, принявшие кальвинову ересь, были сняты прямо с корабля, на котором они надеялись отплыть в Англию, и теперь дождались отправки в Сантандер под инквизиторским конвоем. Сам Кунц Гакке следовал вместе с ними, чтобы предстать перед Гаспаром де Кирогой с докладом, программой дальнейших действий инквизиции в Семнадцати провинциях, используя по-прежнему антверпенский замок Стэн в качестве штаб-квартиры. Слово Верховного Инквизитора Испании весило очень много за Пиренеями, и набожный король вполне мог склониться к его мнению, как он уже неоднократно делал, не позволяя даже самым знатным приближенным выходить победителями из конфликтов со Святым Официумом.

– Куда ты воззрился, брат? – крикнул Кунц, испытывая душевный подъем, с которым люди часто начинают путешествия.

– Вороны, – откликнулся Бертрам Рош, – я ищу ворон, а их совсем не видно. Это странно, ведь ты должен помнить, как недавно мы поражались их количеству.

– Я помню, – кивнул Кунц, – но сейчас весна, и птицы улетают на поля, – инквизитор сделал широкий жест рукой в направлении западного берега Шельды, на котором простирались ровные поля до самого горизонта, если не считать пары-тройки небольших деревень с колокольнями церквей и скудных рощиц. В те времена через широкую Шельду еще не перебросили мост, и город на противоположный берег не распространялся.

– Да, наверное, все дело в этом, – компаньон приблизился теперь к председателю трибунала. В доминиканской рясе с капюшоном Бертрам выглядел, как пьющий приходской священник. Напротив, от Кунца Гакке в дорожной одежде, со шпагой, кинжалом и пистолетом у пояса, веяло суровой силой. Годы лишь проредили волосы вокруг тонзуры, так что Кунц теперь выбривал только подбородок, не заботясь о прическе, однако теперь, в шляпе, инквизитор выглядел моложе своего ровесника Бертрама на добрый десяток лет.

– Как странно, что именно теперь, когда, казалось бы, самое время покончить с ересью и бунтом, королевские войска остались без жалованья, – сказал Бертрам, глядя на Кунца печальными карими глазами.

– Как будто незримый враг затаился у самого престола, и коварно вредит замыслам короля.

– Испокон веков воинам платили за их кровь, – пожал плечами Кунц. – Что видят в жизни солдаты, кроме страданий, преждевременных увечий и смерти? Люди его величества имеют право, чтобы с ними расплатились по чести, как положено. Три эскудо в месяц – не такая уж большая плата лучшим в мире солдатам. И, возможно, армейские казначеи рассчитывали на то, что в кровопролитной битве на Моокерхайде, по меньшей мере, половина Фландрской армии ляжет в землю. Звучит отвратительно, но нам ли, служителям святой инквизиции привыкать к мерзостям человечества.

– Наша служба и наш долг, – начал Бертрам, но Кунц не дал ему продолжить.

– А вышло так, что на четыре тысячи убитых и пленных еретиков, полегло менее двухсот королевских солдат. Величайшая победа обернулась величайшим разорением казне. – Обращенные вперед ноздри святого отца раздулись, как происходило с ним обычно во гневе. – Меня всегда поражало, как финансовые интересы постоянно вступают в противоречия с вопросами долга, веры и чести. Не потому ли король и его великие полководцы, побеждая на полях сражений, отдают плоды этих побед голландским и зеландским торгашам!

– Пал Мидделбург, – кивнул Бертрам Рош. – Испанский гарнизон покинул последний оплот королевской власти в Зеландии. Старый Кристобаль де Мондрагон подписал сдачу города принцу Оранскому и вывел солдат из крепости без оружия и боеприпасов. Принц выполнил свое обещание, как положено благородному противнику.

– Принц Оранский то, принц Оранский сё, – прокаркал Кунц Гакке. – Он противостоит всему, во что мы верим. Он объявил о свободе вероисповедания в мятежных провинциях и хочет отложиться от империи. Он пошел дальше Аугсбургских принципов, которые худо-бедно, но все-таки поддерживали европейский порядок.

– Ты говоришь о cuius regio, eius religio[25]25
  Чья власть, того и вера (лат.)


[Закрыть], принципе, установленном на рейхстаге anno 1555, всего каких-нибудь девятнадцать лет назад? – Бертрам печально улыбнулся. – А ведь сотни лет до этого единый закон святой Римской веры не терпел вовсе никаких оговорок, если не считать восточных схизматиков. Как можно думать, что Аугсбургский рейхстаг установит европейский порядок раз и навсегда! Теперь-то перемены в мире пойдут и вовсе невиданными темпами, раз им положено начало. Истинно говорю тебе, сын мой, мы живем в страшное время, предваряющее воцарение Антихриста!

– Я бы не хотел, чтобы последними словами перед моим отплытием были пророчества святого Иоанна, – Кунц обнял печального компаньона, похлопал по его плечу. – В этом году исполнится двадцать лет, как мы знакомы.

– Ты еще помнишь обстоятельства этого, так сказать, знакомства? – улыбнулся Бертрам Рош, глядя снизу на могучего друга, который некогда по ошибке арестовал студента Левенского университета. Невиновный студент мог бросить молодого инквизитора под горящими руинами, но, вместо этого, спас едва живого и выходил, пока Кунц Гакке не смог вновь забраться в седло.

– Пока меня нет, не влезай в опасные расследования, – сказал председатель трибунала, – занимайся доносами прихожан на священников, прочими внутрицерковными нарушениями.

– Я не в первый раз остаюсь без тебя, – Бертрам Рош постарался принять беззаботный вид.

– Раньше о тебе могли позаботиться фамильяры.

– Кстати, о них, – поднял указательный палец компаньон, – привези на сей раз кого-то потолковее, чем этот похотливый юнец Хавьер.

– О да, – сказал Кунц Гакке, оборачиваясь к палачу, который тоже следовал в эскорте отступников и самого председателя трибунала в Испанию.

– Все готово, святой отец, – промолвил палач, склоняя блестящую лысину в обрамлении скудных седеющих волос. Их трибунал после гибели фамильяров можно окрестить «лысым трибуналом», вдруг некстати пришло в голову отцу Бертраму, единственному из них, кто еще брил тонзуру.

– Отправляйтесь, я догоню вас верхом, – сказал Кунц Гакке. – Не знаю, что со мной, брат Бертрам. – Он обернулся и взглянул на компаньона, сощурив глаза, будто присматриваясь к чему-то, доселе невидимому.

– Не хочу в этот раз покидать тебя. Будто давит что-то.

– Со мной все будет хорошо, – сказал Бертрам Рош, – ты сам берегись на море. Проклятые гёзы и англичане становятся из года в год все опаснее. Твое беспокойство теперь передается и мне. Давай помолимся, брат.

Стражник, державший могучего жеребца для председателя трибунала, терпеливо подождал в стороне, пока старшие инквизиторы не закончат обряд. Потом Кунц Гакке жестом велел подвести коня и с подставленного колена стража забрался в седло.

– Счастливого пути! – крикнул Бертрам Рош. – Я буду беспрестанно молиться о тебе!

Кунц Гакке увидел, как несколько ворон опустились на крепостную стену замка. Раньше их было намного больше, отметил про себя инквизитор, давая шпоры коню. Ехать ему было близко – корабль в Испанию отходил от северных доков Антверпена.

Глава XV, в которой Феликс ван Бролин продолжает путь к дому, а исполняющий обязанности председателя трибунала инквизиции Бертрам Рош пьет бургундское вино

Кони забеспокоились в темноте, но Феликс успокоил одного из них и отвел в сторону, пока еще стреноженного, чтобы надеть ему на спину потник и седло. Кошачье ночное зрение было ему прекрасным подспорьем в первом опыте конокрадства. Нашептывая ласковые слова, Феликс продел в рот благородного животного удила и застегнул уздечку. Вот-вот уже должен был наступить рассвет, армия-победительница, объявившая бунт против командования, не слишком-то бдительно следила за трофейными лошадьми, которых от разгромленных немецких рейтар осталось несколько сотен.

Содержимое своего мешка Феликс упрятал в седельные сумки, разрезал путы на лошадиных ногах, легко запрыгнул в седло и продел ноги в стремена. Вглядываясь в темнеющие заросли по бокам от поля, где пасся табун, Феликс послал коня медленным шагом в сторону от Моокерхайде. К исходу первого часа езды стало уже достаточно светло, чтобы определиться с направлением – ван Бролин повернул коня на север, уверенный в том, что Маас течет по левую руку от лесной тропы, по которой он двигался. Он пребывал в замечательном настроении, поскольку не мог знать о том, что малые отряды победителей уже со вчерашнего дня рассыпались по окрестностям в поисках наживы, пропитания и женщин. Над испанскими солдатами, примкнувшими к бунту, теперь не было даже командиров, кроме избранных ими самими вожаков.

– Estar! Quien va? Se llama![26]26
  Стоять! Кто едет? Назовись! (исп.)


[Закрыть]

Ненавистный язык прозвучал, как выстрел, откуда-то спереди, и Феликс прыгнул с коня в сторону леса. Это вышло у него как-то само собой, инстинктивно, наверное, оттого, что лес воспринимался им как естественная защита с самого момента побега из владений дома де Линь. Но, возможно, это и было наилучшее решение, поскольку на нем не было шпор, чтобы резко ускорить лошадь, а попадать в руки испанцев было последним, чего он хотел после вчерашнего повешения. За Феликсом никто не погнался – испанцы вполне довольствовались лошадью с добром в седельных сумках, и плутать по враждебным лесам непонятно зачем, да еще и без приказа, было для них явным излишеством.

К полудню уставший Феликс оказался перед широким полем, за которым виднелись далекие крепостные стены какого-то города. Идя на запад и рассчитывая вновь оказаться на берегу Мааса, он где-то ошибся в направлении, либо Маас на этом отрезке повернул к западу. Феликс припомнил, что старьевщик-еврей, которого он расспрашивал о дороге, сказал, что земли католиков пойдут на убыль после поворота Мааса к закату. Двойственность собственного положения раздражала Феликса: он был католиком, но католический полководец католической армии послал его на смерть. Как меня встретят кальвинисты, думал Феликс, подходя к городу, кем я покажусь им?

– Эй, добрый человек! – крикнул Феликс какому-то крестьянину, работавшему на поле. – Как называется этот город?

– Ниймеген, господин! – отозвался крестьянин, разглядывая смуглого юношу в добротной одежде. – Да только горожане ворота закрыли. Нынче испанцы в округе зверствуют.

– А ты, стало быть, не боишься испанцев?

– Что они мне сделают? – немолодой крестьянин распрямился и почесал спину. – Вот будь я девкой, тогда иное дело. Гораздо охочи испанцы до наших белокожих девок.

– А меня пустят в Ниймеген? – спросил Феликс. – Я-то родом из Зеландии, по разговору видно, что свой.

– Свой-то свой, – отозвался крестьянин, успевший разглядеть, что разговаривает с ребенком, – да только, по тому, как спрашиваешь, видно, что ты не из наших мест. Мню, не пустят в город чужака, боятся они засланных разных. Вдруг ты, малой, испанцам служишь?

– Я не служу никому, – подернул плечами Феликс, – и в Ниймеген идти даже не собирался, покуда тебя не увидел. Подскажешь, добрый человек, как в сторону Зеландии лучше добираться?

– Это не трудно, – сказал крестьянин, поворачиваясь в закатном направлении, – по левую руку от тебя будет течь Маас, а по правую – Рейн. По рекам ходят баржи, лодки, корабли, – выбирай, на чем в путь отправиться. Маас и Рейн встречаются у Дордрехта, уже в Голландии, лье в тридцати отсюда, а там и до твоей Зеландии рукой подать.

Феликс поблагодарил крестьянина и отправился в указанном направлении, благо, хорошая погода располагала к неспешной прогулке по лугам и полям, в обход настороженного Ниймегена. Далее по течению одной из рек Феликс рассчитывал обнаружить поселение с лодочной пристанью и договориться с хозяином какой-нибудь посудины, как он делал это раньше. Поскольку он уже был знаком с Маасом, теперь Феликса больше привлекал Рейн, который, как он знал, тек из глубины германских земель. Едва Феликс вышел на берег этой широкой и мощной реки, как увидел плотогонов, сплавлявших немецкий лес для голландских верфей. Вполне возможно, подумал Феликс, что при сужении реки, или ее повороте, плоты окажутся так близко к берегу, что я смогу на них перепрыгнуть. Люди, которые занимаются сплавом леса, не откажутся за пару монет взять попутчика до Голландии, тем более что это ничего им не стоит. Решив так, Феликс двинулся берегом реки, стараясь не отстать. Он сосредоточил внимание на реке и лишь в последний момент заметил, что в деревне, находившийся на его пути, что-то не так. Возможно, он даже вошел бы в эту деревню, если бы плотогоны не стали переговариваться друг с другом, глядя на берег и жестикулируя. Посмотрев туда, куда смотрели они, Феликс понял, что мечту дать отдых усталым ногам придется отложить.

Какие-то военные ходили по единственной деревенской улице, протянувшейся вдоль Рейна, периодически заглядывая в дома. Вдалеке виднелись несколько всадников, возможно, это были командиры, а, может быть, весь отряд состоял из кавалеристов, некоторые из которых спешились, чтобы заняться обстоятельным грабежом. Феликс приуныл: ему до чертиков надоели кошки-мышки с армией, которая постоянно отводила ему ненавистную роль мыши. Прокравшись огородами подальше от реки, туда, где начинались поля, Феликс начал обходить деревню, чтобы выйти на берег Рейна ниже по течению. Внезапно его внимание привлек чей-то тоненький плач – возле одного из крайних домов двое солдат насиловали женщину, перегнув ее через колоду, а маленький ребенок в одной рубахе стоял рядом и плакал, глядя на мать. Проклятье, подумал Феликс, проклятье пришло на Нижние Земли. Почему-то он не сомневался, что солдаты испанские, и удивился, когда вышедший из-за дома третий насильник, заговорил с товарищами на немецком языке. Он поменялся местами с тем, кто стоял у головы женщины, держа ее за волосы, а закончивший свое дело солдат завязал тесемки штанов, подхватил на руки ребенка и унес его куда-то в дом. Феликс, затаившись за малиновым кустом, досмотрел до конца эту сцену, дождался, пока солдаты уйдут, а крестьянка, быстро приведя в порядок платье, последует за ними: видимо, она беспокоилась за ребенка намного больше, чем думала о себе. Когда люди скрылись из вида, Феликс продолжал путь, почти сразу же натолкнувшись на троих убитых крестьян и зарубленную собаку. Какое мерзкое дело война, думал Феликс, крадясь околицами, прислушиваясь к визгам, крикам и плачу, временами доносившимся до его ушей. Он увидел, как из одного дома выскочил солдат с мешком в руке, а его с криками преследовала пожилая фламандка. Солдат смеялся и уворачивался от старушки, а потом другой солдат подошел к женщине сзади и рубанул по спине топором. Крестьянка упала, а тот, кто был с мешком, переступил через нее и скрылся в доме. Неужели эти скоты не имеют матерей, удивлялся Феликс, почему они себя так ведут? Какое счастье, что моя матушка в Антверпене никогда не испытает подобных ужасов!

Наконец, деревенские дома закончились, и Феликс начал отходить к берегу Рейна, скрываясь за пригорками и кустами. Внезапно до него донесся запах человека, и почти сразу же он увидел девчушку, вжавшуюся в кусты, с перепуганным лицом и поцарапанными руками. Ей было от силы пятнадцать, и она могла закричать, глядя на Феликса безумными глазами.

– Не бойся, я такой же фламандец, как ты, – быстро проговорил юноша. – Ты прячешься слишком близко от деревни. Тебя могут найти.

Она все еще смотрела на него, но ничего не говорила. Слава богу, хоть кричать не начала.

– Давай отойдем немного подальше, – предложил Феликс, улыбаясь. – Там нас точно не найдут.

– Слышишь меня? – Это уже начинало его раздражать. – Ты глухая? Кивни, если понимаешь, что я говорю.

Вместо ответа, или, хотя бы, кивка, девчонка вдруг подхватилась и побежала куда-то вбок, Феликс тут же рванул в другую сторону, проклиная дурищу.

– Das Weib! – тут же донеслось из-за спины. – Zu stehen! Das Mädel![27]27
  Баба! Стой! Девка! (нем.)


[Закрыть]

Нигде поблизости не было видно спасительного леса, Феликс мчался по берегу реки, со страхом ожидая услышать топот копыт у себя за спиной. От преследования всадников защиты у него не было. Вскоре связка плотов замаячила впереди перед речным поворотом. Феликс подхватил одной рукой полу плаща, другой – болтающиеся на перевязи ножны, и помчался из последних сил еще быстрее. Еще! Сердце выпрыгивало из груди, он вспомнил, как мать некогда предупреждала его о том, что на большие расстояния таким как они бегать не следует. Но разве это расстояние такое уж дальнее? Все ближе, ближе, ноги невыносимо болят…

Плотогоны, широко раскрыв рты, наблюдали, как смуглый юноша невероятным прыжком пронесся над водной рябью и оказался на их связке, перекатился по бревнам, изящно встал, сдернул с головы бархатную шапочку.

– Простите… меня… за вторжение… добрые люди! – с трудом переводя дыхание, сказал Феликс, лег на толстое бревно, оглянулся. Никто за ним, похоже, не гнался. Никому не было до него дела, и это, как нельзя лучше, устраивало молодого ван Бролина. Правда, оставалось еще уладить дело с плотогонами, двое из которых настороженно подбирались к нему, вооруженные баграми. Пока они оказались рядом с ним, Феликс успел отдышаться. На всякий случай, он положил руку на эфес кинжала и откинул плащ, чтобы не вводить в соблазн этих людей своей беззащитностью.

– Вы видели, что творится в деревне? – Феликс обратился к старшему из двоих.

– Как ты прыгнул так далеко? – недоверчиво спросил плотогон, поигрывая своим оружием со стальным крюком на конце.

– Эх, друг мой, – сказал Феликс, небрежно махнув свободной рукой, – человек в мгновение смертельной опасности открывает в себе такие силы, о которых он и помыслить прежде не мог.

– Мы тебя сюда не звали, – сказал второй плотогон. – Убирайся на берег, или плати!

– Это справедливо, – кивнул Феликс, стараясь придать своему голосу интонации Иоханна де Тилли, когда тот распоряжался крестьянскими детьми. – Кто у вас тут старший? Уверен, мы договоримся.

* * *

– Сын мой, лучше тебе будет не запираться во лжи, а чистосердечно признать вину, – говорил Бертрам Рош, ныне замещающий председателя трибунала инквизиции.

– Это навет, святой отец, я ничего ей не сделал! – приходской священник яростно пытался отрицать свои связи с духовными дочерями, понимая, что в монастыре, куда его отправят на покаяние, не то что женщин, но и жизни никакой не будет, а лишь хлеб, вода и молитвы.

– Не заставляй меня переходить к допросу с пристрастием! – давил компаньон, стараясь придать голосу грозные интонации. – В конце концов, ты признаешься во всем, только это будет уже, когда здоровья у тебя останется на пару вздохов.

– Плоть слаба, – с мольбой прошептал арестованный, и нотариус начал скрипеть пером, заполняя протокол допроса. – Я нарушил свой обет перед святой матерью нашей Римской церковью. Могу ли я рассчитывать на снисхождение, отец-инквизитор?

– Господь наш прощал, и заповедал нам быть милосердными, – мягко сказал Бертрам. – Только не утаивай греховных дел, расскажи все подробно.

Женщина, которую похотливый попик склонял к плотскому греху, сидела в кордегардии замка Стэн вместе со стражниками, смущая их своей молодостью и красотой. Бертрам думал привлечь ее для свидетельства обвинения, но, после того, как прелюбодей решил заговорить, нужда в этом отпала. После окончания допроса компаньон попросил нотариуса перечитать показания и, закончив дела, поднялся по ступенькам. Он приказал отпустить женщину, поблагодарил ее и некоторое время глядел ей вслед – уж больно соблазнительно колыхалась юбка на ее широких бедрах. Пожалуй, Кунц Гакке, охочий до женского пола, не расстался бы легко с такой одаренной свидетельницей. Сам Бертрам Рош предпочитал дамскому обществу компанию кувшина или бочонка с вином. Напиваясь, он нередко переходил на латынь и, бывало, общался часами со студентами, учеными мужами и клириками, имевшими склонность к возлияниям в кабаках и трактирах. Живя в Антверпене уже второй год, отец Бертрам ходил в «Говорящего фазана» или «Под Святым Якобом», где, как правило, встречал одних и тех же людей. Но сегодня случай свел его с юным студентом Левенского университета, с которым было занимательно обсудить богословские догмы и поупражнять интеллект схоластическим спором.

Как ни был пьян отец Бертрам, он понял, что собеседник повторяет в разговоре некоторые тезисы виттенбергского ересиарха[28]28
  Имеется в виду Мартин Лютер.


[Закрыть], и по-дружески предостерег студента от ереси.