Текст книги "Кровавые сны"

Автор книги: Станислав Блейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава XIII, в которой Феликс ван Бролин пытается заняться коммерцией, не ведая, что наступило время прощания с матерью, а Кунц Гакке появится лишь утром и поймет, что проиграл

Столица епископского княжества открылась пастухам во всей прелести погожего весеннего дня. Льеж оказался меньше Антверпена раза в три, но по количеству колоколен, видных из-за городской стены, он, пожалуй, не уступал торговой столице мира. Оставив Клода вместе со стадом в четверти лье от городских ворот, Феликс в послушнической рясе беспрепятственно проник в город. Первым делом, он добрался до Мааса и нашел подмостки, на которых стирали городские прачки. Попросив одну из них хорошенько вычистить одежду, обязательно со щелоком, Феликс оставил ей задаток и пообещал прийти через час. После этого он направился к городской бойне и попытался сговориться о цене за баранину, однако мясники настороженно глядели на цистерцианскую рясу послушника, и никто из них не загорелся желанием бежать за овцами. Льеж производил впечатление города, в котором цены на продукты питания были низкими, а люди жили благополучнее, чем в других провинциях Габсбургских Нижних Земель. Пользуясь дешевизной, Феликс проглотил целую жареную плотву, отдав за нее всего медяк, потом купил копченый окорок, хлеба и вина, подоспел к реке, чтобы забрать выстиранное платье вервольфа, рассчитался с прачкой и, нагруженный мокрой одеждой и снедью, отправился туда, где его поджидал успевший вздремнуть Клод.

Они распечатали кувшин вина и закусили, причем Феликс только пригубливал, заботясь о том, чтобы монаху досталась почти вся выпивка. Солнышко взобралось в зенит, согревая город и окрестности почти как летом, и Клод уснул, разморенный, во второй раз. Феликс, развешал по кустам и веткам влажную одежду вервольфа и, занимаясь этим, увидел на дороге, ведущей к городу, повозку старьевщика, которой управлял немолодой еврей.

– Не прикупите ли кошерного мясца для общины? – спросил Феликс, спустившись к дороге. С этими словами он указал на овечек, пасшихся невдалеке от почивавшего под сенью куста монаха.

– Молодой человек надеется совершить гешефт? – спросил еврей, сидевший на облучке в серой от пыли одежде и теплой фетровой шляпе, натянутой на уши.

– Вы удивительно точно выразили мою мысль, – с улыбкой ответил послушник.

– А молодому человеку разве не известно, что нас могут сурово наказать за содержание и забой овец с тавром ольнского аббатства?

– Нет, я не думал об этом, – растерянно сказал Феликс. – А откуда вы знаете, что скот из Ольна?

– Насколько мне известно, это единственный цистерцианский монастырь в округе, – пожал плечами иудей. – Ваши рясы и наплечники говорят сами за себя.

– Спасибо за разъяснения, – сказал Феликс. – Вижу, ваш опыт и жизненная мудрость несравнимы с моими, так позвольте же узнать ваше мнение по вопросу, весьма важному для меня.

– Только если ваш вопрос, юноша, не будет касаться религии, – улыбнулся еврей, немного натягивая вожжи, чтобы Феликсу было сподручнее идти рядом с ним.

– Никоим образом, заверяю вас, – произнес послушник. – По моей шевелюре вы видите, что я еще не принял постриг, и, теперь я решил избрать иное поприще, не связанное с клиром.

Старьевщик ничего не сказал, и после паузы Феликс продолжил:

– Как бы вы на моем месте поступили с этими овцами?

– В области князя-епископа – никак, – почти без раздумий сказал иудей. – У вас непременно возникнут неприятности, стоит покупателю увидеть монастырское тавро. На рынке вас просто арестуют, а продавать по дворам, за полцены, глупо, тем более, по вашим одеяниям все сразу видят, кто вы, и чье стадо пасете.

– Мой отец был судовладелец и зеландский негоциант, – в сердцах сказал Феликс. – Я никогда и представить себе не мог, что продажа баранины окажется столь тяжелым и чреватым неприятностями занятием.

– Тут, юноша, дело не в баранине, – поправил Феликса его собеседник. – Вы упомянули Зеландию, и мне пришла в голову мысль, что если продать монастырских овечек в землях, на которых исповедуют лютеранство или веру Кальвина, да при этом торговать в обычной одежде, а не цистерцианской, то сможете взять и полную цену за ваше стадо.

– Как же попасть в те края? – спросил Феликс с надеждой, вдруг у еврея и найдется дельный совет.

– Пешком-то, пожалуй, не дойдете, – еврей вновь растянул рот в желтозубой улыбке. – Съедите ваш товар сами по дороге, или бандиты отберут. А вот по реке – самое милое дело.

– По реке?

– Ну да, Маас течет отсюда на север, а потом сворачивает к морю, на запад, и там, у Дордрехта, впадает в Рейн. Но реформатские города и деревни встретятся вам намного раньше, пожалуй, как Маас на запад потечет, так земли католиков и на убыль пойдут.

– Спасибо вам, почтенный, – Феликс кинул еврею серебряную монетку, которую приготовил специально для этой цели. Тот поймал стюйвер, тут же сунул его за щеку, и поблагодарил послушника.

Теперь единственной задачей Феликса оставалось найти подходящую речную посудину, владелец которой согласился бы перевезти небольшое стадо. Подумав, молодой ван Бролин решил, что договариваться о сделке в монастырской одежде будет неловко – это вызовет подозрения и навлечет массу лишних вопросов. Поэтому он собрал еще не до конца высохшее платье, доставшееся ему в качестве трофея, и вновь направился в Льеж. Переодеться Феликс решил уже в самом городе, памятуя, что в послушнической одежде на него вообще не обратили внимания у ворот.

Речная пристань на Маасе была многолюдна и переходила в небольшой рынок. Конечно, это место не шло в сравнение с антверпенскими причалами и доками, откуда суда шли во все концы света, но сейчас Феликс думал только о том, удастся ли найти хоть одного из речных шкиперов, согласного принять овец на борт. Одежда вервольфа, добротная и говорящая о достатке, пришлась Феликсу впору и добавляла уверенности. В рясе послушника разговаривать с людьми приходилось совсем по-другому – Феликс только что почувствовал перемену собственных интонаций в общении с посторонними – от заискивания слуги божьего, до спокойной уверенности молодого горожанина или дворянина, в чьем образе он отныне пребывал. А ведь у него был еще один, скрытый от всех людей, Темный лик. Кто же я на самом деле, спрашивал себя молодой ван Бролин, и приходил к выводу, что ответ зависит от платья, в которое он одет. А раз платье легко переменить, то не значит ли это, что все мнения о людях, каковы бы они ни были, неизбежно являются заблуждениями: ведь стоит переодеть человека, изменится и он сам?

Капитан, с которым вел переговоры Феликс, был осанистый валлон, спускавшийся до Маастрихта с грузом вина из самой Франции. На его плоской палубе вполне могли разместиться остатки ольнского стада, но неожиданным препятствием стало условие, что убирать за животными придется самому их владельцу. Феликс, уже вошедший в роль коммерсанта, в плаще из доброго мануфактурного сукна и крепких кожаных ботинках, не соглашался возвращаться к пастушеской роли, и пока еще не представлял себе, как убедить Клода добровольно помогать ему. По некотором размышлении, Феликс усомнился, что монах в цистерцианской рясе вообще станет подчиняться какому-то господинчику в цивильном платье.

– А не пойдете ли вы еще ниже, уважаемый? – спросил Феликс. – До самого Дордрехта?

– Реформаты варят пиво, молодой человек, – смерил его изучающим взглядом капитан. – К тому же риск оказаться в областях, затронутых войной, гораздо важнее сомнительного барыша от продажи вина в Голландии.

Феликс отошел к причалу, по которому на один из пришвартованных кораблей заносили какие-то мешки. Он поинтересовался у случайного грузчика, что в мешках, но тот угрюмо зыркнул на молодого ван Бролина, и не сказал ни слова. Я снова делаю что-то не то, думал про себя Феликс, монашеская жизнь, протирание штанов в университете, веселье и роскошь пажеской службы, пастушество и коммерция, – все, чем занимаются нормальные люди, похоже, не для меня. Где же мое место в этом мире? Корабли, выходящие в море, летящие к далеким землям, я с детства мечтаю только об этом, а сам не могу устроиться на жалкую баржу до Маастрихта? Я, сын капитана ван Бролина?

Феликс вновь подошел к валлону, и за пару стюйверов сторговался насчет места на палубе.

– А как же ваше стадо? – поднял брови валлон.

– Я решил путешествовать налегке, – ответил Феликс, поднимаясь на борт.

Настроение у него было не слишком-то приподнятое, в основном, из-за того, что он бросил, не попрощавшись, монаха и его стадо. Не то, чтобы он сильно волновался за Клода, с которым и без того долго провозился, но было что-то неправильное в привычке его последних месяцев: заняться чем-то и бросить, недоделать, удрать. Я еду домой, думал Феликс, глядя на вечерние берега Мааса, медленно плывущие за бортом, на редкие деревни, церкви, детей, играющих у причалов, рыбаков на береговых мостках и лодках, на встречные суда, пока вся эта мирная картина не сменилась ночной теменью, и валлонская баржа не встала на ночлег у причала в Маастрихте. Феликс проснулся в свете занимающегося рассвета, поежился от сырости и, спустившись на берег, отправился вдоль реки в северном направлении.

Спокойный, мирный, похожий на Льеж, Маастрихт просыпался к новому дню. Редкие горожане, в основном, кузнецы да пекари, открывали свои рабочие места, и рыбаки со снастями спешили отплыть за утренним уловом. Один их последних, на вид уже старик, кашлял и сплевывал, располагая рыбацкую снасть на дне маленькой лодки.

Феликс подошел поближе, рассмотрел недавно просмоленные и крашеные борта, крепкое кормовое весло. Лодка выглядела сухой изнутри, что говорило само за себя. Рыбак неприязненно покосился на молодого человека.

– Сколько хочешь за лодку, добрый человек? – спросил Феликс.

– Не продается, – буркнул старик.

– Даю целых три гульдена, – сказал Феликс, поигрывая золотыми монетами на глазах у рыбака, – и сеть можешь оставить себе.

За эту цену можно было выторговать и больше, но Феликс решил, что время, которое придется на это потратить, того не стоит. Рыбак с кряхтением и кашлем полез на берег, и Феликс, увидев удочку в руках у старика, решительно забрал ее, проверил крючок и сказал:

– Мне в лодке что, голодать прикажешь?

Рыбак попробовал было возразить, но Феликс, не слушая, оттолкнул суденышко от берега и запрыгнул в него. Грести по течению Мааса в лучах нового дня стоило потраченных золотых, ведь он был теперь полностью свободен, управлял единолично, пусть маленьким, но кораблем, и с каждым гребком весла, или даже без усилий, просто держа нос лодки по середине Мааса, приближался к дому.

* * *

Допросы, которым подвергали святые отцы Амброзию ван Бролин, методично, изо дня в день уничтожали ее личность, превращали в изнывающий от боли кусок плоти, и единственной причиной, которая не давала женщине сломаться, была не она сама. За собственную жизнь Амброзия более не боролась – эта жизнь кончилась, осталась в прошлом, сгорела дотла, как ее ноги, сожженные до костей в раскаленном железном сапоге, как ее руки, вывернутые из суставов на лебедке. Вдову ван Бролин уже не пытались убедить, уже не выманивали признание хитростями, а грубо выбивали, выжигали, выкручивали.

– Приди, приди еще раз ко мне, – мысленно молила женщина, зная, что молодой фамильяр Хавьер не ушел вслед за старшими инквизиторами, а остался болтать со стражей. Запах кислого испанского вина, распиваемого в караулке подвала антверпенского замка Стэн, сулил прикованной к стене Амброзии крохотную надежду.

Она ничего не сказала им пока что, она держала свирепую пантеру глубоко внутри, она прожила свою счастливую жизнь человеком, и человеком, пусть падшим, уйдет.

– Приди, мой белокурый ангел, – молила она потрескавшимися губами, – я твоя, твоя.

Она уйдет как человек, хотя уже пять раз могла уйти как зверь, впившись в белокожую глотку, вырвав кадык, перебив позвоночник, но она не имела на это права, ведь тогда ее Феликс, ее сыночек, примет на себя проклятие, и на него объявят охоту.

– Приди, молю тебя, я вся твоя! – Амброзия, лежа на охапке сена, подняла юбку так, чтобы снаружи была видна голая нога до самой талии, он приходил уже пять раз, но всегда безоружный, его так манит ее искалеченная плоть, неужели Господь допустит, чтобы хоть раз он не совершил ошибку?

И тогда никто не сможет сказать, что Феликс ван Бролин скрывает в себе зверя, и ее сын сыграет собственную партию без навязанных инквизицией правил.

– Милый! – ты жадно смотришь на то, что открылось тебе в свете факела, на плоть, жаждущую болезненного совокупления. – Иди ко мне, мой рыцарь! Что это за скрежет по решетке? Это, любовь моя, не твой ли рыцарский кинжал?

И он проживет яркую, красивую, длинную-длинную жизнь, мой Пятнистик, мой единственный малыш!

Хавьер, оставив горящий факел в коридоре, уже стоял на коленях, развязывая тесьму своих штанов, наглаживая ее бесстыдно раскрытый зад, она выпячивается ближе к нему, ближе, еще ближе, ее суставы так болят, что она плачет, но фамильяр не видит слез – лишь пышную черную гриву женщины, он с силой входит в нее, начинает раскачиваться и не замечает, как ее рука выхватывает кинжал из ножен, висящих на боку.

– Благодарю, Господи! – выдыхает она, забывая о боли. Ее сильные мышцы все еще повинуются ей, вопреки вывернутым суставам, растянутым и покалеченным сухожилиям – кинжал легко рассекает гортань Хавьера, и светловолосый фамильяр падает прямо между ее расставленных ног, корчится и скребет пол в агонии, булькает и сипит, но крика его связки уже никогда не издадут.

Как хочется напоследок выпустить наружу Темный лик, впиться в ненавистную глотку и лизать кровь шершавым кошачьим языком, но не для того Амброзия ван Бролин терпела столько дней, не для того дождалась этой заветной ночи, когда тело уже, казалось, не способно более терпеть, и признание само вырвется изо рта, искаженного мучениями. Осталось всего ничего, думает Амброзия ван Бролин, а царствие небесное для других. Феликс, прости, я была неосторожна тогда, в снежный зимний день, когда мы охотились на жирных кроликов в целестинском монастыре, но я расплатилась за все, и ты проживешь теперь без меня.

Амброзия одергивает свое рваное платье так, чтобы ее ноги были полностью закрыты, ложится на спину и сильными быстрыми взмахами раскрывает вены на руках. Чувствуя, как жизнь вытекает из нее, женщина последним усилием отводит в сторону левую грудь и вонзает кинжал прямо в сердце. Она умирает с кроткой христианской улыбкой, а не со звериным оскалом, чтобы инквизитору Кунцу Гакке стало страшно, когда он увидит ее тело на следующее утро.

Глава XIV, в которой Феликса ван Бролина приговаривают к смерти на поле битвы Моокерхайде, а Кунц Гакке собирается в Испанию

Никогда еще Феликсу не приходилось испытывать столь полное чувство свободы, как в эти апрельские дни anno 1574, когда он в одиночестве плыл по Маасу, отдаляясь от валлонских земель, все ближе и ближе к дому. Речные земли в восточных провинциях Нижних Земель изобиловали лесами, в которых можно было охотиться, деревнями, в которых за медный крейцер можно было купить целый круг свежевыпеченного хлеба, а, если Феликс забрасывал удочку, нацепив на крючок хлебный мякиш, на эту наживку ловились плотвички, лещики и уклейки, составлявшие приятную добавку к рациону метаморфа.

Несколько раз Феликс, приближаясь к берегу, заговаривал с игравшими детьми, с женщинами, устраивавшими весеннюю стирку на мостках, и с рыбаками, промышлявшими на Маасе. Люди здесь изъяснялись уже не по-французски, как в Льеже, а на его родном языке. Феликс представлялся то купеческим приказчиком, то маастрихтским торговцем лошадьми, то виноделом из Франции, а, завидев однажды красивую темноволосую девушку, занятую стиркой, он сочинил целый рассказ о том, что является отпрыском знатного рода, чью любимую украл злой герцог. Простодушная селянка поверила выдумщику и даже всплакнула, под конец, пожелав ему удачи в поисках возлюбленной.

Однако, весенняя погода в Нижних Землях переменчива, и вскоре начались частые дожди, превращавшие путешествие Феликса в не такое уж приятное занятие. Если не дождь, то утренние и вечерние туманы то и дело затягивали Маас, и Феликс каждый раз начинал волноваться, не видя берегов. В таком состоянии он вдруг замечал перемены в своем облике, вроде белых кошачьих усов над губами, или фрагментов пятнистой шерсти на руке. Сохраненные материнские амулеты в виде двух игральных костей неизменно помогали вернуть Человеческий облик, но беспокойство в тумане, когда полностью исчезали берега, было таким сильным, что Феликс предпочитал уткнуть нос лодки в какую-нибудь сушу и, завернувшись в плащ, спать, пока туман не рассеется.

Однажды он устроил себе такую передышку на крошечном островке посредине Мааса, как вдруг проснулся от странных голосов и звуков, настойчиво рвавшихся к нему сквозь туман. Вроде бы множество людей, как потерянные души, взывали к нему de profundis[17]17
  Из глубин (лат.)


[Закрыть], и Феликс, не зная, что думать, сжал в ладони кубики, гранитный и мраморный. Звуки, однако, не исчезали, а вскоре чуткое ухо метаморфа различило отдельные человеческие голоса, конское ржание, лязганье железа. С удивлением Феликс разобрал, что слова и фразы, доносившиеся с восточного берега – немецкие. Не иначе как волей Провидения, по берегу реки, в середине которой он оставался никому не видимым со своей лодчонкой, двигалась армия реформатов. Возможно, те самые ландскнехты, которых он заметил у монастыря в Ольне, следовали все это время по его пятам. Феликс увидел, что туман в свете зарождающегося дня становится все реже, второпях столкнул свою лодку в Маас и принялся яростно грести по течению, надеясь скрыться из видимости к моменту, когда туман рассеется. Он так увлекся греблей, что увидел препятствие перед носом лодки, когда избежать его уже не представлялось возможным – Феликсу оставалось лишь попробовать развернуться после удара, но ему не дали этого сделать: сразу два аркебузира направили на него стволы.

Феликс не успел даже испугаться – так быстро все произошло. Только что он был самым свободным существом на свете, и вдруг он в плену, и к нему обращаются на испанском языке. Почему вдруг испанский? Феликса вели куда-то, грубо толкали прикладами, дергали за плечи, подсказывая направление, а он все переживал, что королевские солдаты разлучили его с ремнем и плащом, разули и сорвали довольно новый вамс, в котором он чувствовал себя путешествующим дворянином. Оставили только короткие штаны с буфами, в потайном кармане которых Феликс хранил кубики-амулеты, серые чулки тонкой шерсти, за время путешествия успевшие в паре мест протереться, да белую сорочку.

Дальше от реки тумана и вовсе не стало – Феликса привели к шатру, над которым висело белое знамя с пылающим бургундским крестом, то самое, которое не сулило ничего дурного, когда ван Бролин был в послушнической рясе. Из шатра вышли трое испанцев, по чванливому виду которых можно было сделать вывод, что это высокие офицеры. Надетые на испанцах сверкающие кирасы могли бы сказать сведущему в военном деле человеку, что армия католического короля готовится к сражению, но тринадцатилетнему Феликсу было не до этого. Старший из тех, кто вел его, доложил офицерам о пленении подозрительного юноши на лодке. Когда пожилой низкорослый испанец с вдавленной переносицей спросил его о чем-то, Феликс решил отвечать по-французски:

– Я случайно оказался здесь, ваше сиятельство, при мне даже оружия не было. Я плыл на лодке домой, когда меня схватили.

– Esto solamente el ninjo[18]18
  Это всего лишь ребенок (исп.)


[Закрыть], – сказал один из офицеров, но Феликс не понял, что это означает, он стоял и ждал с покорным видом решения собственной судьбы.

– Es al espia del baron de Shevrot[19]19
  Шпион барона де Шевро (исп.)


[Закрыть], – произнес вдавленный нос, и тут уже до Феликса дошло, что его пытаются обвинить в шпионаже.

– Soy no al espia![20]20
  Я не шпион! (исп.)


[Закрыть] – вскричал он, и, перейдя на французский, потому что испанских слов было в его запасе прискорбно мало, Феликс поведал, что он не знает никакого барона де Шевро, никогда не служил ни в какой армии, не участвовал в боевых действиях, что ему всего 12 лет, и он плыл по реке в Ниймеген, когда вдруг наткнулся на понтонный мост из лодок, наведенный испанцами через Маас.

– Sabéis que el regimiento francés de Shevrot se ha juntado al ejército de los rebeldes. Es un de los hugonotes malditos. Lo cuelguen en aquel árbol[21]21
  Вы же знаете, что французский полк де Шевро присоединился к войскам мятежников. Это один из проклятых гугенотов. Повесьте его на том дереве (исп.)


[Закрыть], – Санчо д'Авила, человек, арестовавший графа Эгмонта и сопровождавший его на эшафот, верный пес герцога Альбы, начинавший в должности телохранителя, но с тех пор командовавший отрядами, полками, армиями и флотами Испании, одним жестом распорядился судьбой случайного мальчишки, но тут вмешался другой офицер с длинными каштановыми волосами и глазами цвета меда. Он сказал, что французский у мальчишки выдает его происхождение из Фландрии, а Феликс только сейчас вспомнил о том, что знает латынь.

– Я не француз, – сказал он на языке древних римлян, – я родом из Ниймегена, а возвращаюсь из Намюра, где служил пажом в доме у Шарля де Берлемона. – Эта ложь казалась Феликсу весьма правдоподобной, когда он оказался на изрядном расстоянии от намюрского замка бывшего губернатора провинции.

Взгляды всех присутствующих сошлись на длинноволосом офицере, и Феликс вдруг понял, что ляпнул что-то неправильное.

– Я Жиль де Берлемон, – нахмурился пышноусый полковник валлонской кавалерии, – а ты лазутчик и лжец, посланный Людвигом Нассау!

– No perderemos el tiempo[22]22
  Не будем терять времени (исп.)


[Закрыть], – Санчо д'Авила более не смотрел на приговоренного, направился, в окружении свиты, вниз по холму.

В сопровождении Бернардино де Мендосы, Жиля де Берлемона и других католических командиров, он подошел к подведенным лошадям, и вскоре кавалькада сверкающих всадников помчалась вдоль рядов Фландрской армии, только что закончившей утреннюю мессу. Где-то на флангах уже вовсю шла перестрелка, маневрировали полки, лилась первая кровь.

– Es necesario encontrar al sacerdote para el nino[23]23
  Надо найти священника для мальчика (исп.)


[Закрыть], – сказал один из охранников и куда-то побежал.

Феликс, как пришибленный, стоял, еще не до конца осознавая ужас своего положения, но понимая, что ничего уже не изменить. Так он дождался прихода испанского капеллана в черной рясе, который знал латынь хуже самого Феликса. Кое-как молодой ван Бролин, не признавшийся ни в каких грехах, и клявшийся в невиновности перед законной властью Нижних Земель, получил отпущение, и его повели вешать. Деревьев на приречной равнине было очень мало, и, прежде чем пленник с охраной добрались до того высокого вяза, на который указал испанский полководец, Феликс увидел, как левый фланг королевских войск двинулся вперед, и перестрелка усилилась. Я не один сегодня погибну, отрешенно подумал он.

Испанцы, охранявшие ван Бролина, беспрерывно разговаривали между собой, и Феликс почти все понимал, ибо вокруг него звучали сплошные ругательства. Впереди от войск мятежников отделилась темная масса и стала быстро приближаться, так что Феликс, которому накинули петлю на шею, уже хорошо различал первые шеренги всадников. Испанцы быстро вздернули Феликса и, привязав конец переброшенной через ветку веревки к стволу вяза, помчались в сторону своей позиции, даже не оглядываясь на болтавшегося в петле казненного.

А шейные и грудные мышцы Феликса были сильнее, чем мышцы обычного человека, и напряженные, они не позволили петле сдавить до смерти гортань. Хоть и с трудом, но, продолжая дышать, он перехватил руками веревку над ним и, меняя захват ладоней, потихоньку добрался до ветки, через которую веревка была переброшена. К счастью, наступление рейтаров отвлекло испанцев от действий Феликса, мушкетеры Мендосы открыли огонь по кавалеристам, те тоже дали залп на скаку, но не сшиблись с испанской пехотой, а совершили вольт для перезарядки аркебуз и пистолетов. Таким образом, рейтары оказались под деревом, за ветку которого ухватился Феликс, и он, подтянувшись, забрался по ветвям еще выше, не забыв скинуть с шеи петлю. Листья вяза распустились до половины, и, если специально не приглядываться, заметить Феликса было уже трудно. Добравшись до самого высокого из надежных сучьев, ван Бролин вдруг увидел перед собой два детских лица.

– Ну, ты силен! – с уважением произнес по-фламандски один из мальчишек.

– За что тебя вешали? – поинтересовался другой.

Феликс бешеным глазом посмотрел на детей, которым на двоих было не более пятнадцати лет, прочистил болевшее от веревки горло и сказал:

– Ненавижу испанцев!

Но чувства Феликса мало что решали в этот день: центр королевской армии медленно сдвинулся с места, наступая тремя терциями на деревню, вокруг которой окопались войска младших братьев принца Виллема Оранского. Еще год назад, стоя на бастионе Антверпена, Феликс и Габри обсуждали непобедимую габсбургскую терцию, и сейчас, едва сохранив жизнь, молодой ван Бролин получил возможность увидеть в деле это ровное построение копейщиков, впереди которого постоянно сменялись ведущие огонь мушкетеры. Отстрелявшаяся шеренга дисциплинированно отступала за линию пикинеров, а перезарядившиеся мушкетеры, не мешая ни пикинерам, ни своим товарищам, выступали вперед и производили смертоносный залп. Пестрые ряды реформатских ландскнехтов пытались встречать испанцев подобным порядком, но частота смен королевских мушкетеров едва ли не вдвое превосходила частоту немецких наемников, следствием чего стала растерянность и чувство обреченности, овладевшее войском графа Людвига Нассау. Конечно, Феликс не мог разобраться детально в первом сражении, которое он видел в своей короткой жизни, но ему вскоре стало понятно, что католическая армия полностью уверена в своем превосходстве, что она мысли не допускает о том, чтобы обратиться вспять, в то время, как отдельные реформатские отряды уже показывали спины вдали за деревней. Желтые и белые знамена с пылающим бургундским крестом неуклонно продвигались вперед на всех участках.

В этот переломный момент, когда испанцы ворвались в траншею, выкопанную спереди и слева от деревни, Людвиг скомандовал своим рейтарам начать атаку вдоль реки, чтобы поддержать тех, кто уже находился рядом с вязом, в кроне которого укрывался Феликс и двое местных мальчишек. Толпа кавалеристов хлынула вперед неуклюжим квадратом, и ей навстречу выдвинулась резервная терция, мушкетеры которой взяли еще более высокий темп стрельбы, хотя казалось, это уже было невозможно. Поле укрылось трупами всадников и лошадей, а испанцы двигались вперед, почти не неся потерь. Из резерва, маленькой низины за шатром, у которого приговорили Феликса, вынеслась лава валлонских копейщиков на свежих лошадях. Жиль де Берлемон скакал рядом со знаменосцем валлонов, мимо вяза, вдоль флангов наступающей терции, валлоны миновали своих пехотинцев и врезались в рейтар. Феликс вытянулся на ветке, высунув лицо из кроны – чтобы ничего не пропустить. Вскоре терция оставила старый вяз в глубоком тылу, испанцы не сбавляли уверенный шаг, и копья пикинеров окрасились протестантской кровью.

– Что это за проклятое место? – спросил мальчишек Феликс, всей душой желавший поражения людям, которым он ничего дурного даже не помыслил, и которые, тем не менее, отправили его на тот свет.

– Моокерхайде, – отвечал один из мальчиков, – деревня наша Моок[24]24
  Сырая (фламандск.)


[Закрыть] называется.

– Сегодня там жарко, а не сыро, – печально вымолвил Феликс, потирая шею, натертую веревкой.

Но надежда еще оставалась – Феликс увидел, как перед деревней Моок человек с оранжевым султаном на шлеме собирает вокруг себя кавалеристов, которых изначально у реформатов было больше, чем у католиков, раза в три. Трехцветное знамя свободных Нижних Земель взвилось над ними, и граф Людвиг во главе отряда верных людей пришпорил коня, разгоняя самоубийственную контратаку. Даже никогда прежде не нюхавшему порох ван Бролину, было понятно, что брат Виллема Молчаливого идет на верную смерть. Феликс видел, как атакующие прорывают жидкие ряды испанской кавалерии, приближаясь прямо к вязу, как Шарль де Монкур, тот самый, которому он галантно уступил десяток монастырских овец, во главе своих валлонов заступает путь графу Людвигу. После залпа валлонских аркебуз трехцветное знамя упало, пики нацелились в оранжевый султан, и через миг его не стало видно на ратном поле.

Феликс вытер глаза рукавом своей исподней рубахи. Король Филипп остался властелином Нижних Земель, и, казалось, теперь ничто не помешает испанцам покончить с вольностью Зеландии и Голландии.

– Не возвращайтесь в деревню до ночи, – сказал Феликс мальчишкам, – сидите здесь, пока испанцы не уйдут, или сколько сможете.

Не дожидаясь ответа, Феликс быстро спустился на землю и побежал к Маасу. Пока сражение еще не полностью угасло, пока испанцы не вспомнили о том, что на вязе никто не болтается в петле, следовало по возможности увеличить расстояние между собой и Фландрской армией Санчо д'Авилы. Мост, составленный из связанных лодок, по-прежнему соединял берега реки, и на нем все так же, как и утром, дежурили испанские солдаты. Если бы Феликс бросился вплавь слишком близко от моста, его бы увидели и открыли огонь: одному из своих не было надобности плыть в холодной воде, когда в сотне туазов можно было перейти реку, не намочив ног. Понимая это, молодой ван Бролин спустился к самой воде и под берегом начал отходить от моста, невидимый с поля Моокерхайде. Заметить его можно было с противоположного берега или с реки, но Маас в этот день не нес на себе кораблей, барж и лодок.

Где-то на уровне деревни Моок, против своей воли давшей имя только что завершенному сражению, берег кишел солдатами-победителями. Жажда, как никогда ощущаемая после схватки, гнала королевских воинов к реке, где они жадно пили, наполняли фляги, перешучивались и сбрасывали напряжение, владевшее ими с рассвета.

Феликс вжался в речной берег в середине пути от наплавного моста до деревни. Здесь росли камыши, и молодой Ван Бролин надеялся, что ему удастся затаиться между ними и низким обрывом Моокерхайде. Голоса, правда, долетали с поля, с берега, отовсюду, беспокоя и заставляя ощущать себя в ловушке. Чтобы как-то затаиться, Феликс врылся в землю, обвалив на себя часть податливого речного обрыва. Казалось, теперь можно было передохнуть до вечера, но зуд ползающих по телу насекомых, сырость и холод, не давали ему покоя. Несколько раз мимо проходили солдаты, или еще какие-то люди, возможно, маркитанты или обозники победительной армии короля.

Едва лишь стемнело, Феликс, грязный, замерзший и несчастный, выполз из своего укрытия, и первым делом решил взглянуть на поле боя. Поднявшись так, чтобы Моокерхайде стало полностью видно, Феликс был поражен: над равниной мерцало множество огоньков, будто бы души мертвых воинов отделились от умерших тел и парят на малом отдалении от земли в ожидании приказа высших сил. Феликс некоторое время ждал, чтобы какие-то из этих освобожденных душ взмыли ярким росчерком вверх, или провалились вниз, однако вскоре он разглядел масляную лампу в руке ближайшего из бродящих по полю людей. Это оказался не монах и не капеллан, как поначалу решил тринадцатилетний ван Бролин. Человек с лампой двигался между мертвыми телами, время от времени нагибаясь, и в мерцающем желтоватом свете исследовал имущество покойника. Как правило, разглядев мертвеца, человек поднимал свою лампу и шел дальше, но иногда он ставил свой источник света рядом с трупом и начинал что-то делать с ним. Что именно, Феликс разглядеть не мог, но догадаться было не трудно. Юноша втянул себя наверх и, низко пригибаясь, последовал за мародером.