Текст книги "Чёрный нефрит (СИ)"

Автор книги: София Серебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

А теперь – ждать. Им остаётся только ждать. Лань Ван Цзи сел рядом и несколько раз глубоко вздохнул. Увы, сосредоточиться на медитации ему помешал сонный и чуть недовольный голос:

– Пожалуйста, скажи, что я спала пару дней. Все бока на этих камнях отлежала.

– И пяти минут не прошло.

– Ну вот. Эй, Лань Чжань, а может, ты меня поцелуешь, чтобы лучше спалось? А что? Когда я была маленькой, шицзе всё время целовала меня в лоб перед сном, и я сразу же засыпала. Может, и у тебя так получится? – Вэй Ан Ю явно доставляло удовольствие то, как он всякий раз терялся и давал заднюю под таким откровенным напором. «Если бы ты не смеялась, а в самом деле хотела этого, – печально подумал Лань Ван Цзи, – я бы ни за что не отказался».

Какая-то часть него умоляла, чтобы Вэй Юн продолжила настаивать на поцелуе – тогда он сумел бы побороть собственное стеснение, и действительно поцеловал бы, и не в лоб, а в губы, стирая малейшее воспоминание о прикосновениях Вэнь Чжао. Поцеловал бы так же легко и невинно, как она в лесу – совсем недавно, но, кажется, прошла целая жизнь…

– Ладно, ладно, – она от души зевнула и запоздало прикрыла рот рукой, – не хочешь целовать – ну так сыграй колыбельную.

И пусть это всё ещё было лишь шуткой, беззлобной насмешкой над теми чувствами, что Лань Чжань никогда не осмелился бы показать, – израненные пальцы, на которых лишь недавно зажили порезы, коснулись струн. На мгновение Вэй Юн приоткрыла один глаз, не веря своим ушам.

В тёмном подземелье, ставшем отдельным миром, где они остались только вдвоём, Лань Ван Цзи играл для неё. Звуки успокаивали, уносили вдаль, и вскоре уже ему самому казалось, что где-то в стороне звучат голоса, и кто-то направляется сюда, в пещеру, повторяя их имена…

Скоро, совсем скоро они снова увидели свет.

Комментарий к В лучах палящего солнца: они увидели свет

Всем, кто надеялся увидеть бой в моём исполнении: ничего такого, чего не было в каноне, там не произошло, а я стараюсь всё ещё придерживаться принципа “Никакого дословного переписывания канона”. :)

Это, скорей всего, последний драббл подсерии “В лучах палящего солнца”, что не значит, что дальше ничего не будет идти по сюжетной линии. Просто будет чуть меньше жёсткой привязки одной части к другой и чуть больше просто отсылок на те или иные канонные события :)

========== Тихая ночь ==========

Ничего не болело, лицо, отмытое от крови, больше не чесалось, а красно-бело-золотое платье, пришедшее в негодность, истлело в огне – туда ему и дорога. Теперь, когда не приходилось больше прятаться и продумывать наперёд каждое действие, каждое слово, Вэй Ан Ю смогла выдохнуть с облегчением. Она снова была дома – в Пристани Лотоса. Наслаждаться лёгким ветерком и воспоминанием о недавнем сытном ужине мешала лишь мрачная тень, нависшая не только над ней – над всеми, кого она знала и любила. Спокойствие не могло длиться вечно.

И оно оборвалось, когда Цзян Чен, бледный как смерть, подошёл к ней, безмятежно отдыхавшей на берегу озера. Он протянул ей письмо со знакомой печатью в виде солнца – такой же рисунок отныне застыл над её сердцем.

– Орден Ци Шань Вэнь требует твоей немедленной казни. Пока только письмо, но, если гонец не вернётся с твоей головой, грозятся явиться за «преступницей» лично.

В нём ещё кипела нерастраченная ярость и какая-то детская обида, непонимание, с какой стати невиновная в его глазах шицзе должна расплачиваться за свершённое её руками правосудие. Увы, вряд ли Вэнь Жо Ханю интересны детали той истории, в ходе которой лицо его младшего сына подрастеряло остатки той немногой привлекательности, что до того ему можно было приписать. С затаённым злорадством Вэй Ан Ю перечитывала строки страшного письма, особенно ту часть, где расписывалось, сколь жестоко она искалечила «не имевшего дурных намерений» Вэнь Чжао. Будто бы рана на губе воспалилась – конечно же, от яда, которым она наверняка напоила бедолагу накануне – и лицо у него распухло, как после полсотни пчелиных укусов. Её почти смешило праведное негодование, бурлившее в каждой фразе и закипевшее тогда, когда речь зашла о выколотом глазе. Многое она бы отдала, чтобы взглянуть, как из опустевшей глазницы доставали оставшийся внутри обломок заколки, и как Вэнь Чжао скулил и по-собачьи выл, смиряясь с мыслью, что такую рану не заживит никакое время. Сейчас, когда воспоминания о его липких прикосновениях и слюнявых поцелуях чуть померкли, Вэй Ан Ю иногда ужасалась собственной жестокости и повторяла себе, что он достаточно наказан. И лишь что-то тёмное, кольцом свернувшееся внутри, раз за разом вкрадчиво шептало: «мало».

Цзян Чен не разделял её легкомыслия и смотрел встревоженно, почти потеряно. Он искал выход – и не видел.

– Ну, этого стоило ожидать, – Вэй Ан Ю легко повела плечами и склонилась к озеру, задумчиво поболтала рукой в воде: так ей легче думалось. – И что теперь?

Он медленно сжал и разжал кулак, посмотрел в сторону, на безмятежные воды озера:

– Мама приказала слугам собрать твои вещи и кое-что в дорогу.

– К чему? – Вэй Юн посмотрела на своё отражение, оттянула ворот, любуясь зажившим клеймом. – Она думает, что меня будут честно судить, прояснят обстоятельства, а потом отпустят с миром? Большая удача, если мне не снесут голову сразу же, как покинем Пристань Лотоса… хотя, быть может, и потерпят, чтобы Вэнь Чжао мог позабавиться лично.

Цзян Чен передёрнулся:

– Она не собирается тебя выдавать. Планирует обставить дело так, что ты сбежала, и никто из нас не знает, где ты теперь скрываешься. А ты отправишься на север, к её дальней родне: там-то никто не подумает искать.

– Дядюшка настоял? Или… постой, это в самом деле её план?! – Вэй Ан Ю недоверчиво изогнула бровь. Цзян Чен скрестил руки на груди:

– Пусть вы не ладите, но она знает, из-за чего ты ударила Вэнь Чжао. И из-за чего до того терпела.

Красный закат над озером, такой безмятежный, застыл, внимания повисшему меж ними молчанию.

– Когда мне уезжать? Завтра?

– Ещё не всё готово: думаю, ты пробудешь здесь ещё день-другой, но вряд ли дольше. Чем скорее отправишься, тем меньше шавок клана Вэнь кинутся по следу.

Что-то ещё мучило его – что-то кроме предстоящей разлуки. Вэй Ан Ю нарочито небрежно тряхнула головой:

– Эй, не гляди так, словно уже навек со мной распрощался!

Как оказалось, дело было не совсем в этом.

– Я должен был защищать тебя от него. А всё опять вышло так, что ты меня защитила.

Беспечно улыбнувшись – через силу, но кто заметит? – Вэй Ан Ю хлопнула Цзян Чена по плечу:

– Брось! Ты сделал как раз то, что следовало, чтобы не нарываться на неприятности. Ну выступил бы ты за меня раньше – что толку? Тебя, чего доброго, убили бы на месте, а меня потом без соли и перца слопала бы с потрохами твоя матушка. Даже не дала бы по тебе как следует соскучиться.

Как Цзян Чен ни старался, он не сумел сдержать короткий смешок:

– Вот почему ты такая?!

– Какая, шиди?

– Несерьёзная! Можно подумать, ты не веришь, что тебе по-настоящему желают смерти.

– Отчего же? Верю, и охотно. Знаешь, я бы могла легко представить, что весь мир вокруг жаждет только лишь моей гибели. Но что толку трястись и горевать? Ведь ничего пока не случилось.

Он смог лишь неодобрительно покачать головой, после чего рывком поднялся.

– Тебе лучше бы хорошенько отдохнуть, – заметил Цзян Чен, убирая письмо, – ещё неизвестно, что будет завтра. Но, что бы ни было, знай, мы тебя не выдадим… я не выдам.

На миг захотелось протянуть руку и взъерошить ему волосы, как в детстве, или даже щёлкнуть по носу – хоть немного разрядить напряжённую серьёзность. Но он ушёл – быстрее, чем Вэй Ан Ю успела отреагировать. Вновь оставшись в одиночестве, она полной грудью вдохнула густой цветочный аромат: пусть это было не тем чувством, которым делятся и о котором говорят вслух, но сейчас она старалась запомнить. Когда ещё ей доведётся дышать этим воздухом! Чуть поодаль послышались робкие шаги, и она, не оборачиваясь, заговорила:

– Цзян Чен, знаешь…

Но, обернувшись, вместо него Вэй Юн увидела Янь Ли. Осторожно подобрав длинный подол, та присела рядом, у самой кромки воды, и какое-то время они обе смотрели вдаль, туда, где скрывался под водой пылающий краешек солнца.

– Тебе правда придётся уезжать?

– Ну, что поделать: судьба такая – ни минуты покоя, – Вэй Ан Ю улыбалась широко, от уха до уха, и сама почти верила, что всё ещё может наладиться. Янь Ли протянула руку, дотронулась до её волос:

– Ты, как всегда, толком не причесалась.

– А зачем, если скоро всё равно ложиться спать? Правда, не стоит, я…

Над их головами остывал закат, и тут и там вспыхивали огоньки первых звёзд. Два отражения мерцали в воде, причудливо смешиваясь с листьями и бутонами лотоса. Когда-то они уже сидели так же над водой; сколько же лет назад это было? Золото небес сменилось глубокой синевой, подул лёгкий ветерок, тревожа воды озера, и их отражения – красивой молодой госпожи и другой, совсем непохожей, подёрнулись лёгкой рябью. Янь Ли была частью этого уютного мира, этой тёплой ночи и переливчатого блеска водной глади. Той неотъемлемой частью, которая, казалось, будет всегда. Они были очень, очень разными, и мало кто поверил бы, что кроткая молодая госпожа с мягкой улыбкой может расчёсывать волосы буйной смутьянке – а та, всегда ворчащая, что нечего тратить время на прихорашивания и есть дела поважнее, покорно замрёт, подставляясь. Цзян Чен издалека наблюдал за ними – несхожими меж собой, но одинаково близкими и родными, и вспоминал раз за разом покрасневшее от злости лицо матери, нахмуренные, круто изогнутые брови, стоило ей услышать о том, что Вэнь Чжао собирался сделать с ним и что себе позволял творить с Вэй Юн. Как удивлённо Цзян Фэн Мянь смотрел на жену, надолго замолчавшую, и затем коротко выдавившую из себя: «Выколола глаз, надо же… я бы убила».

Тихая ночь, сине-сиреневая с лёгкими проблесками тёплого света, окутывала их, и почти верилось, что зреющая буря на этот раз пройдёт стороной, и у них будет время – немного, ещё совсем немного…

Следующая ночь над Пристанью Лотоса озарилась кроваво-золотым светом другого солнца.

========== Мне не снятся кошмары (R) ==========

Вокруг царила пыльная жара – вот уже вторую неделю не было дождей. То, что прежде казалось ласковым солнцем, славно согревающим после купания в реке, теперь обернулось врагом и норовило сжечь.

Вэй Юн – совсем маленькая – шла, едва успевая перебирать ногами, чтобы поспеть за отцом и матерью. На осле было слишком много поклажи, и малышка всякий раз мотала головой, когда папа пытался подсадить её наверх – не хотела сильнее нагружать бедолагу. Ничего. Она сильная, она может идти достаточно быстро, чтобы не отстать.

– Дай руку, малышка, – мама не оборачивается, смотрит только вперёд, и больше всего на свете хочется обогнать, заглянуть в лицо, вспомнить… Но она остаётся лишь уходящей тенью, лишь смутным пятном. От неё остался только голос; от отца нет и такой малости.

И вдруг время поддалось – Вэй Юн смогла взять мать за руку, вцепилась, повиснув, и про себя поклялась, что ни за что не разожмёт пальцы. Почти сразу она начала спотыкаться – но за другую руку подхватил отец.

Кажется, они и правда когда-то шли вот так через лес. Вэй Ан Ю не помнила – настолько это было давно.

Она была уже взрослой, но путь продолжался. Руки родителей ещё вели её за собой, сжимая ладони – до боли, до треска костей. Иссохшие, мёртвые руки, посеревшие, покрытые трупными пятнами. Нет, это не сломанные кости – что-то трещит совсем рядом…

Теперь можно было увидеть лица – сгнившие до такой степени, что на голых черепах едва виднелись ошмётки мягкой плоти. Когда Вэй Юн действительно была маленькой, даже в кошмарах она не видела родителей такими, потому что тогда не знала, как выглядят мёртвые.

Треск в ушах нарастал, и потянуло дымом: лес, через который пролегала дорога, горел.

Пусть всё это только снилось, страх сгореть, как мотылёк, задевший крылом свечу, был настоящим. В миг, когда поперёк дороги рухнуло пылающее дерево, преградило им путь, Вэй Ан Ю едва не закричала и потянула родителей назад. Пусть мёртвых, их всё ещё хотелось спасти, удержать.

– Ну же, не упрямься, – то, что было голосом матери, обратилось в задушенный хрип, – ты уже не маленькая, чтобы бояться. Пойдём с нами, А-Юн: мы устали ждать…

То, что прежде было помощью, ласковой поддержкой, обернулось железными оковами вокруг её запястий – оковами, из которых Вэй Ан Ю не могла вырваться, пока родители, пересмеиваясь о чём-то своём, шли вместе с ней в огонь. Она рванулась раз, другой, в отчаянии закричала, в каком-то безумии надеясь, что мертвецы попросту слепы и не видят сжимающегося огненного кольца, не чувствуют жара.

– Конечно, тебе надо сгореть! – почти возмущённо воскликнула мама и крепче стиснула пальцы. – Как же ты иначе пойдёшь за нами?..

– Я не хочу! Не сейчас… ещё не сейчас! – хватка неожиданно ослабла, и Вэй Ан Ю упала на спину. Она ударилась затылком, и в глазах ненадолго потемнело; когда же всё прояснилось, звуки стихли – ни страшного зова мёртвых, ни треска огня. Исчез и лес, и пыльный день, и даже солнце: вместо него в небе, где собрались тучи, похожие цветом на сырое мясо, застыл гигантский выдранный глаз.

Громыхнуло – и брюхо одной из туч лопнуло, вываливая вниз густое, липкое содержимое.

«Кровь», – подумалось неожиданно легко, словно это не по её лицу стекали тёмно-красные, горячие капли. Вэй Юн смотрела в небо – а огромный глаз, мутный и покрасневший, смотрел на неё.

Под её спиной, где раньше была сухая земля, было мягко и влажно – иначе и быть не может, когда лежишь в куче трупов, окутанная запахом сырости и гниения.

Боли и страха больше не осталось – на смену пришла лишь ломящая, бесконечная усталость. Вэй Юн ничто не держало; она могла встать, уйти, чтобы не замечать краем глаза искажённые мукой лица. Но лишь отрешённо подмечала: вон того парня, с которым они вместе отвлекали торговца-скрягу, пока Цзян Чен выносил из лавки кувшин с вином, разрубили надвое – и он лежит, скорчившись, с головой, треснувшей от макушки до нижней челюсти. А вон та ученица, на несколько лет младше неё самой, ещё пыталась идти – даже когда спина покрылась стрелами, точно ежиными колючками.

Полная неподвижность. Мёртвая тишина.

Звук собственного дыхания, биения сердца раздражал – ведь они нарушали покой этого места, бывшего прежде её домом, а сейчас – огромного склепа под открытым небом. Здесь, во сне, тихо; по-настоящему – славно пируют падальщики. Дикие псы, уцелевшие в пожаре, распугивают ворон, соревнуясь с ними за особенно аппетитные куски мяса.

Кучи мяса, которые когда-то были людьми.

Кажется, по щеке скатилась слеза, расчерчивая подсохшую кровавую корку. Вэй Ан Ю медленно села и посмотрела в сторону, зная заранее, что увидит.

Они стояли у стены, чуть порознь, как будто даже в смерти не смогли найти согласия. Роскошные некогда пурпурные одежды перемазались в крови, грязи и саже; на плече Цзян Фэн Мяня, зацепившись, плащом болталось обгоревшее знамя. Мадам Юй держалась прямо – назло подрубленным ногам и перерезанным нитям сухожилий.

«Хоть теперь, – грустно подумала Вэй Ан Ю, – вы могли бы стоять плечом к плечу».

Но кто-то показался из-за их спин – неужто они всего лишь расступились, пропуская? Девушка шла неловко, норовя завалиться набок, но Цзян Фэн Мянь всякий раз придерживал её, помогая выстоять; платье разорвано так, что стоит чуть качнуться – и обнажается худое тело, обезображенное порезами, синяками и кровоподтёками.

Мертва – ясно любому, достаточно лишь взглянуть на горло, обвязанное затянутым поясом. Борозда на коже не одна: кто-то развлекался, то ослабляя, то туже затягивая удавку, пока не треснула, не сломалась тонкая шея. И всё же, мёртвая, девушка продолжала улыбаться.

Впервые за всё время сна в Вэй Ан Ю по-настоящему зародился протестующий крик:

– Ты должна быть живой! Ты… ты ведь сбежала, наверняка сбежала!

Янь Ли качнула головой – пояс туже впился в лиловую шею. Она не могла жить, не могла говорить, но Вэй Юн слышала голос, печальный и такой же мёртвый, как всё, что окружало её в мире снов.

– Ты не пришла. А ты ведь знаешь… знаешь, что они бы со мной сделали.

Сверкающие тёмные глаза – единственное, что оставалось живым в лице Янь Ли – покраснели; правый лопнул и густой жижей потёк по бледной щеке.

Теперь все трое тянули к ней руки. Голоса, множество голосов, звали её к себе, обвиняли, проклинали… Вэй Ан Ю зажала уши.

Может… может, ей и в самом деле стоило бы сгореть вместе со всем, что было дорого.

Когда кто-то дотронулся до плеча, из горла вырвался вопль; не сразу Вэй Ан Ю поняла, что это было уже наяву. Цзян Чен – усталый и бледный, как мертвец, с тёмными кругами под глазами, вглядывался в её лицо. Не было ни дыма, ни огня, ни жуткого глаза в небе – только лишь дырявые стены сарая, где они в дороге заночевали. Сердце ещё колотилось, на лбу выступил холодный пот, и хотелось верить, что закричала она только внутри безумного кошмара.

– Тебе что-то приснилось, – Цзян Чен не спрашивал – утверждал, – страшное.

Вэй Ан Ю поёжилась – очень уж прохладно, и нарочито долго теребила выцветшую ленту, приходя в себя.

– О да! Ты не поверишь, шиди: во сне за мною гонялся голый лютый мертвец. Он украл у меня всю «Улыбку императора» и не отдавал, а у меня даже меча не было при себе, чтобы…

– Да что ты вообще несёшь?! – взвился Цзян Чен, – Что, вот что с тобой надо сделать, чтобы ты перестала… проклятье…

В гневе он треснул по хлипкой стене их убежища – та предательски затрещала. Вэй Юн напустила на себя обиженный вид:

– Послушай, это не я, это всё мои сны; если бы ты не спрашивал – я б и не стала рассказывать. Но ты послушай, правда, там дальше было ещё страшнее, потому что потом вдруг явился Лань Ци Жэнь и начал гоняться уже за мной, вопя, что накажет за нарушение правил…

Всё увереннее, легче выдумывала Вэй Ан Ю подробности несуществующего сна; она продолжала шутить и смеяться – не зная, ранит этим или поможет. Уже не потому, что хотела разогнать тоску, давящую на них обоих; потому лишь, что боялась в тишине сойти с ума. Едва ли её слушали, а если и так – то не слышали.

Деревня вокруг них просыпалась, не замечая промозглости утра; сельчане тенями брели сквозь туман, и никому не было дела до двоих бродяг, чья одежда и волосы ещё пахли дымом. Вэй Ан Ю грустно подумала: ведь и правда – как в детстве. Так ли много отличается? Тогда погибли её родные родители, и вот теперь она снова потеряла семью.

«Не всю, – силясь подавить предательские слёзы, Вэй Юн быстро заморгала, – ещё не всю».

Среди тумана Цзян Чен, почти не моргая, смотрел на пурпурное кольцо на своём пальце.

========== Триптих скорби ==========

***

Ночь душила и давила на грудь, точно тяжёлым сапогом; сегодня шёл дождь, и промозглый холод просачивался в щели заброшенной хижины, где Цзян Чен решил скоротать ночь. Нет ничего хуже, чем идти, не имея толком цели: впервые ему приходилось решать, как поступить, без советчика, без опоры.

В этом холоде он остался совсем один.

Сотни раз он корил себя за то, что выпустил Вэй Ан Ю из виду; не иначе как кратким помешательством он мог теперь объяснить то, что позволил себе уйти в одиночестве. День за днём Цзян Чен искал её в городке у подножия горы, но крестьяне молчали, отводя глаза: быть может, они знали что-то, но их запугали так крепко, что не помогли бы ни новые угрозы, ни даже пытки. Нельзя было оставаться здесь, и всё же Цзян Чен ждал, раз за разом находя новый повод задержаться ещё ненадолго.

«Если она не вернётся сегодня ночью…» – даже мысленно он не мог закончить фразу. Потому что нужно продолжать путь; уж его местные выгораживать не станут – бросят на растерзание, лишь бы не подвергнуть опасности себя, своих родных.

Придётся уйти – и кто знает, доведётся ли им встретиться снова.

Порой Цзян Чен до одури злился на Вэй Юн, слишком легкомысленную после случившегося, и, срывая голос, требовал держаться серьёзнее; порой в недостойных воина рыданиях причитал, что ей, быть может, хватило бы тогда всего-то угроз, без ужасов вроде изодранной губы и выколотого глаза, и тогда орден Ци Шань Вэнь не явился бы в Пристань Лотоса, у них было бы время подготовить побег, и отец с матерью были бы живы. А Янь Ли? Цзян Чен не знал, что стало с сестрой – бесследно исчезла, растворилась среди огня и дыма.

Цзян Чен закрывал глаза – и видел усмешки заклинателей, носивших на одеждах красное солнце, занесённую для удара руку Вэнь Чжу Лю, и снова и снова – пожар, пожирающий всё, что было ему дорого, и вот теперь добравшийся до последнего, что осталось. Глубоко внутри что-то ворочалось, ныло, горело, и дикий зверь требовал выхода, крови, отмщения.

– Молодой господин Цзян!

Он вздрогнул, подскочил, ударившись о притолоку. Но на пороге стоял не солдат Ци Шань Вэнь, а крестьянин – бледный, с сероватой, как у мертвеца, кожей. Седые волосы, нечёсаные и растрёпанные, спадали на лицо. Сперва почудилось, что глаз у него нет, и лишь затем Цзян Чен понял: поблекли, выцвели, выражая там, где прежде были чувства, ледяную пустоту.

– Не беспокойтесь, молодой господин: я вас не выдам, – старик отступил на шаг, – но и спрятать вас не сумею: вам нужно уходить, и поскорее. Разведчики Вэнь расспрашивали в городе о вас…

– Только обо мне? – всеми силами Цзян Чен старался дышать ровно, даже услышав ответ:

– Только о вас.

Прочь, как можно дальше, гнал Цзян Чен назойливую мысль: нет причин беспокоиться о тех, кого уже настигли, кому нанесли последний удар. И кто не вернётся, о нет: останется лишь опустевшая оболочка, в которой нет и не будет души. Потерянный, почти пустой, он шёл к лесу, но остановился у самой границы, обернулся к неподвижно замершему старику. С чего вдруг подобная помощь, и уж не ждёт ли впереди засада?

– Мою единственную дочь, – точно прочитав что-то в его взгляде, заговорил старик, – забрали заклинатели Ци Шань Вэнь.

Больше он не сказал ничего – развернулся и зашагал обратно, навстречу деревенским огням. Цзян Чен – в противоположную сторону, под спасительный лесной покров, низко пригибаясь к земле. В ушах шумело, и в лихорадочном бреду хотелось плакать и кричать, и бежать вперёд, чтобы однажды взглянуть в глаза Вэнь Жо Ханю и всему его семейству – и заставить так же мучиться, так же смотреть, как горит Безночный Город, как раздавленными жуками корчатся в огне их изуродованная, истерзанная родня.

Всех… он убьёт их всех, до единого. За каждую сломанную жизнь, за реки пролитой крови он отплатит морями – и земля, и небеса содрогнутся, когда солнце низвергнется с небосвода.

Одежда отяжелела, впитав капли дождя, в сапогах хлюпало, но Цзян Чен не замечал этой досадной мелочи.

Глупо бояться воды, когда охвачен огнём.

***

Слово за словом, не видя сути, Не Хуай Сан повторял услышанное от пойманного разведчика Ци Шань Вэнь – слова, оборвавшиеся хрипом и бульканьем, когда он не сдержался, под одобрительным взглядом брата рассёк пленнику горло.

«Вэй Ан Ю казнена на горе Луан Цзан».

Не Мин Цзюе резко заметил, что никогда нельзя доверять до конца, что пленник мог солгать. Но внутри всё успокоилось, и штормящее море, бушевавшее внутри, вмёрзло в лёд, замерло, раня острыми кромками волн изодранную в клочья душу.

Если бы он отправился на поиски – тогда, когда всё только начиналось; если бы остался рядом, тогда…

«… Тогда бы и ты, и она погибли, – усмехнулась пустота голосом брата, – если Вэй Ан Ю не смогла себя защитить, то ты тем более не сумел бы».

Никогда – ни в один из дней жизни, даже в те, когда Не Мин Цзюе в гневе кричал, что из него не выйдет достойного заклинателя – Не Хуай Сан не чувствовал себя по-настоящему бессильным и бесполезным. И вот сейчас осознание навалилось тяжёлой, душащей волной – что он упустил шанс, пропустил момент, когда ещё мог всё исправить. Теперь можно сколько угодно хвататься за оружие, кричать о мести и тренироваться – до седьмого пота, до стёртых в кровь пальцев.

Но Вэй Юн уже умерла, и не вернётся – ни к нему, ни даже к кому-то другому.

Брат твердит, что нужно объединяться, что дело их жизни теперь – втоптать в грязь красно-белые знамёна; в груди его, точно задремавший ненадолго вулкан, вновь пробуждается ярость – та, что беспощадно сжигает всех и каждого, кто посмел встать на пути. Как ни старается Не Хуай Сан, его боль остаётся лишь болью, а лицо в отражении – усталым, как если бы прошёл без передышки многие мили. Немудрено: вот уже третий день, как он не мог уснуть. Вновь и вновь видя её во сне, он просыпался от сжимающих горло рыданий – и решил, что лучше вовсе не засыпать.

Нож в руке тускло поблескивает – рукоять затейливо украшена, и сам он невелик, скорее украшение, чем оружие. Но наточен достаточно остро.

Дрожащей рукой Не Хуай Сан сжимает прядь распущенных волос и режет. Волосы поддаются неохотно, и проще, верно, попросить кого-то о помощи, но хочется так – неловко, режа в кровь пальцы, когда лезвие соскакивает, а в глазах туманится от слёз.

Он едва помнил миг, когда маленький нож замер у горла, и усталость вдруг шепнула, что нет ничего такого в том, чтобы надавить снова и закончить всё – как боль, так и собственную никчёмность. Он не был сильным заклинателем; и уж тем более – не мог вернуть её к жизни. Всё казалось сном, дурным сном, от которого он пробудится, когда…

Но он лишь в голос рыдал, дрожа, и по шее стекала кровь из тонкого пореза – всего, на что хватило его сил, прежде чем боль вернула к реальности, той, где он не смог не то что добиться любви Вэй Юн, но даже защитить…

А затем нож вырвали из руки, и на Не Хуай Сана посмотрели знакомые глаза, горящие подобно тлеющим углям.

– Прости… я слабый. Слишком, слишком, я… – слова путались, как и мысли, и вся его жизнь теперь походила на пряжу, с которой поиграл десяток кошек – не ясно совершенно ничего. Он ждал, что сейчас брат ударит, закричит в гневе, требуя немедленно собраться с силами, но Не Мин Цзюе лишь удержал его в объятиях – крепко, как в детстве.

– Если хочешь, чтобы больше не болело, – его шёпот был похож на рокот дальнего грома, – Рань их, а не себя. Если ты действительно так любил её – разорви в клочья тех, кто посмел отнять.

– Скажи, – Не Хуай Сан вскинул голову, посмотрел на брата, – разве месть вернула хоть кого-то из мёртвых?

Не Мин Цзюе не колебался и мгновения:

– Нет. Но помогла обрести покой живым, и душам ушедших тоже.

Не Хуай Сан с трудом смог улыбнуться; порез на шее пульсировал болью, едва заметной по сравнению с той, что пожирала изнутри, но кровь уже не шла, обернувшись сухими багрово-коричневыми потёками на серо-золотом вороте, на неровно остриженных, торчащих в стороны волосах.

Да, брат всеми силами пытается его утешить – и это уже достаточная драгоценность: Не Мин Цзюе – яростный вихрь, он не из тех, кому свойственно обращать внимание на чужую скорбь, кто способен пожалеть, а не направить в бой. Ведь так, и никак иначе, справляется со своими печалями он сам. Вот только он не мог понять одного – самого главного.

Не Хуай Сан не желал покоя – ни себе, ни душе Вэй Ан Ю.

Он хотел лишь, чтобы она жила, и была рядом с ним.

***

В вечернем воздухе звенел, тая в тумане, протяжный плач гуциня.

Мелодия одна и та же, день ото дня.

Лань Ван Цзи играл сосредоточенно и отстранённо, как если бы всего лишь исполнял привычное упражнение: ни ошибки, ни оборванной струны – безупречное исполнение, каким был бы доволен любой из старших заклинателей. Лишь едва заметно дрожали плечи, но пальцы всё так же изящно порхали по струнам.

«Приди на мой зов…»

Звуки летели ввысь, наполняя всё кругом особым смыслом, и светлячки, вспыхивающие тут и там, сотнями уснувших и вновь пробуждённых душ кружились вокруг Лань Чжаня. Иногда живые огоньки подлетали совсем близко – и тотчас исчезали, померкнув на фоне белоснежного сияния. Откуда оно взялось? Лань Си Чень прищурился: в белом ореоле его младший брат и сам выглядел призраком, преисполненным скорбной торжественности древним духом, который исчезнет с первыми лучами рассвета.

Если не считать музыки, у берега озера царила тишина – только редкие шорохи, далёкие всплески, и, если прислушаться, биение сердца в такт, как если бы молодой заклинатель жил лишь потому, что продолжал играть. Но отзвучали последние ноты, растворились, дрожа, без остатка. Как ни бывало прежнего света; Лань Чжань чуть склонил голову, как в почтительном поклоне перед незримыми собеседниками. Только теперь заметив брата, он обернулся:

– Она не ответила.

«Ведь живая, – так он сказал несколько дней тому назад, – никогда не отзовётся, сколько бы я ни играл».

Этого не заметить со стороны, но глубоко внутри Лань Ван Цзи улыбается – робко и растерянно, как ребёнок, ещё толком не знающий, отчего ему так тепло в груди. Кажется, Лань Си Чень знает, как называется тот белоснежный свет, что почудился ему не так давно.

«Надежда».

А ещё он знает, что на зов не являются истерзанные, разбитые души, те, кто привязан к месту гибели, или вовсе заточён в плену собственного мёртвого тела. Что молчание в ответ – ещё не повод утверждать, что Вэй Ан Ю жива.

Но в сердце Лань Чжаня горит ровный, тёплый свет, а губы едва заметно изгибаются в призрачном подобии улыбки. Закрыв глаза, он заглядывает в собственную память – и ищет её взгляд хотя бы там, чтобы продержаться ещё немного, и быть тем, кто встретит на берегу.

– Она вернётся, – вдруг говорит он, прижимая руку к груди.

В день, когда Вэй Ан Ю вернулась тёмной тенью во главе орд мертвецов, когда прорезали лязг и грохот битвы пронзительные трели флейты, ему не достало сил ни увести за собой, ни пойти за ней.

========== Осколки того, что осталось от нас: вернись ==========

Мертвецы замерли, как в ожидании приказа, над полем битвы, но та, что привела их, вернула подобие жизни, замерла вместе с ними.

Лань Ван Цзи держал Вэй Ан Ю за руку, отчаянно, как на краю глубокой пропасти: казалось, шаг – и она исчезнет вновь, растворится во тьме, в которую погрузилась так глубоко. Она стояла неподвижно и не оборачивалась; он пытался заглянуть в лицо, но за растрёпанными волосами не видел его выражения.

– Вернись со мной в Гу Су.

Смех – злой и горький – ударил его, точно плеть:

– Ну конечно. Кому, как не второму Нефриту ордена Гу Су Лань, вести преступницу на справедливый суд своих старейшин!

Всю жизнь его учили, что надлежит быть сдержанным, а чувства, сколь бы глубоки они ни были, прятать под маской вечного безразличия. И вот сейчас Лань Чжань задыхался, давился словами – и всё никак не мог найти среди них нужные, те, что успокоят её, убедят…

– Я не дам тебя осудить.