Текст книги "Я знаю, кто убил Лору Палмер (СИ)"

Автор книги: София Баюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Яна замолчала. Свернулась клубком, положила голову на подлокотник.

– Яна?.. Эта метафора какая-то наверное, да? Давай может я в скорую позвоню… или Володе, пускай он…

– Сейчас придет Нора, – прошептала она. – Принесет кассету. Открой Норе и уходи, ладно?.. Я скоро… скоро.

Но Лена не ушла. Она хмурила светлые брови и морщила тонкий нос, кому-то звонила, говорила с кем-то строгим голосом и требовала от кого-то то каких-то таблеток, то какого-то чая. Яна устала ее слушать. Яна боялась ее и ничего не хотела так сильно, как выставить ее, запереть двери, задернуть шторы и попытаться убедить себя, что она уже лежит в могиле, а значит, перерождение вот-вот состоится. Но она не могла.

– Лена?.. – прошептала она. – Дай, пожалуйста, телефон и записную книжку из ящика под кассой…

Она долго грела в ладонях ледяную черную трубку и шептала заговоры в молчащий динамик. Будто пыталась убедить себя, что решение еще не принято. А потом все-таки набрала номер.

– Кто? – раздался в трубке спокойный голос. Такой спокойный, такой знакомый – Яна обрадовалась ему.

Так обрадовалась.

– Яр?..

– Кто это?

– Лем умер, – сообщила она.

– Яна? Это ты? Здравствуй, Яна. Я тоже знаю, кто убил Лору Палмер.

– Хорошо… Яр, это так хорошо… Ярик?.. Я хочу, чтобы ты его убил.

…

Яр начал копать в сумерках. Контейнер похоронили в лесу, за оврагом. Земля еще не прогрелась, и сначала он вырезал дерн, потом разбрасывал мокрый песок, а следом – мерзлую глину. Сторож стоял рядом и ухмылялся. Он был уверен, что ничего ценного в контейнере нет и быть не может.

– У него и денег-то не было, – сочувственно говорил он откуда-то сверху. – Ему девчонка перед его побегом в подполе тоже нычку закопала, он рассказывал. Там знаешь что было? Две тысячи рублей, которые она проезде сэкономила, его старые документы, шмотки, ботинки и блок сигарет. Он ходил всем про это рассказывал, будто там клад. Говорил, в Синем доме, что в Чаще, у меня новая жизнь была закопана. Две тыщи и ботинки, как тебе?

Яр решил, что сейчас выкопает контейнер, выберется из этой чертовой ямы и проломит этому уроду башку лопатой. Даже хоронить не будет, а в милиции скажет, что не нашел виски-бар, поэтому все должны умереть. Пускай его наконец-то закроют в дурдом, хоть на нормальных людей посмотрит.

– Давно закопали?

– В августе.

Яру ответ не понравился. В августе умерла Рада.

– Знаешь, кому он тачку продал? – флегматично спросил он, отбрасывая лопатой перерубленный корень.

– Знаю, – хмыкнули сверху.

Яр даже смотреть на него не стал. Если знает – значит, скоро он, Яр, тоже будет знать. В конце концов они почти друзья, и контейнер они вместе нашли, и вообще у них завязываются тесные доверительные отношения.

Лопата пробила крышку. Яр аккуратно вытащил ее. Сделал глубокий вдох. Достал из кармана небольшой фотоаппарат. Сфотографировал сначала ошалевшего сторожа – снизу вверх – потом контейнер у себя под ногами. Убрал фотоаппарат и вытащил из кармана рабочие перчатки.

– Так кому, говоришь, он продал машину? – проникновенно спросил он.

– А ты…

– Нагнись пониже, – посоветовал Яр. – Чуешь? Давай договариваться, пока контейнер не открыт.

– Быть не может, – пробормотал сторож. – Быть такой херни не может, смотри, там же все скобы болтаются…

– Значит, нам мерещится. Я за себя-то не ручаюсь, мне много чего мерещится. Так я открываю и еду домой? Звоню ментам, все им рассказываю, фотки отдаю?

– Да нормально он все продал! Официально! Я напишу, где шарага эта, надо тебе – сам езжай и спрашивай, куда они ее дели!

Яр молча вбил по углам контейнера четыре крюка. Привязал к ним автомобильные тросы и выбрался из ямы.

– Помогай, – бросил он. – Только медленно.

Контейнер оказался легче, чем он ждал. Яр сделал сторожу знак отойти, тщательно осмотрел все скобы – действительно, было непонятно, как контейнер вообще закрыли. Яр подцепил ее монтировкой, но, несмотря на то, что она шаталась, крышка не поддалась.

– Там проволока, – пробормотал он. – Нет, ну надо же…

Снаружи ржавели несколько непонятно зачем вкрученных болтов. Яр опустился на колени рядом с контейнером, ощупал болты и натянутую проволоку в приоткрывшейся щели. И понял, что увидит, когда откроет крышку.

Он поднялся и несколькими движениями скрутил болты.

– Твою ма-а-ать… – выдохнул сторож.

Яр молчал.

…

– Несет какую-то чушь про косточки и шкатулки… нет, не пьяная… нет, ты что, ничего она не нюхала, просто… ну, это Яна. В кризисе.

Нора понимающе кивала и пыталась оттеснить с дороги заботливую встревоженную Лену. Заботливая Лена хотела, чтобы Яну напоили чаем и отвезли домой, а Нора, которой по дороге сюда позвонил Яр, хотела совсем другого.

– Ну что, – тихо сказала она, глядя на бесформенный плед, лежащий на кресле. Под ним даже не угадывались очертания человека. – Яр сказал, вы уже поговорили.

– Всех позови, – прохрипела Яна из-под пледа. – Пускай все соберутся. Я… все расскажу, а потом вы дадите мне посмотреть кассету. Дальше делайте что хотите.

Нора кивнула. Села на пол и закрыла глаза.

…

Человек в контейнере лежал, притянув ноги к подбородку. Его руки были связаны тонкой стальной проволокой. Спереди.

Изнутри были привинчены несколько дверных ручек, вокруг которых он и обмотал проволоку, закрывая крышку.

Яр не мог поверить. Стоял, смотрел в оплывшее мертвое лицо, пытаясь разглядеть знакомые черты.

– Вонища-то! Слушай, парень, давай его обратно закопаем, а?.. Оно тебе надо вообще?

Труп пролежал в земле с конца лета до весны. Зимой разложение остановилось, а к маю земля не успела прогреться достаточно. В контейнер даже не протекла вода. Словно мертвец ждал, чтобы Яр нашел его. И узнал. Конечно же, узнал.

– Это отец моей невесты, – глухо сказал он. – Артур Маянский.

…

Яр вышел к дому Надежды Павловны в темноте. Пропахший смертью и землей, он возвращался к машине и рассеянно думал, ехать ему домой или переночевать прямо здесь. Он успел дать первые показания в милиции. Ждал, что его заберут в участок, но ему сунули на подпись какие-то бумаги, велели не выезжать из города и по возможности не пить, а утром явиться для дачи показаний. Он снял куртку, попросился к соседям, чтобы дали умыться. Теперь он стоял, глядя в черное небо и не мог заставить себя думать. Не было ни одной мысли.

Он почти понял. Там, в полутьме, глядя в лицо человеку, заживо похоронившему себя в узком строительном контейнере, он почти нашел ответ на все свои вопросы. Это было почти очевидно. Нужно было только съездить по адресу, который написал на пачке сигарет сторож. И тогда Яр будет уверен.

Но сейчас он не мог ни о чем думать. Была только разбавленная темнотой звездного неба тоска – это все было неправильно.

Что Рада так боялась сказать ему там, в парке? Что укрывает беглого преступника?

Рада была удивительно. Она была доброй, смелой и умела любить, как никто больше не умел. История складывалась легко и почти без пробелов.

Почему ни над кем, кроме Веты, не надругались? Почему Яна сказала Лему, что ненавидит его? Кого Яр встретит, когда приедет по адресу, написанному на сигаретной пачке?

«Яна рассказала бы про это замечательную сказку, – подумал Яр. – Замечательную сказку, в которой не было бы ни одного имени, потому что…»

– Сука! Убью, тварь!

Женский визг разрезал черный ночной воздух, разметал мысли и спугнул почти пришедшую догадку. Яр быстро включил фары и обернулся.

Женщина во флисовом костюме что-то искала в придорожных кустах. В руке она сжимала березовое полено.

– Я тебе хребет перешибу, – ласково шипела она в заросли чужой смородины. – Тварина, вся в мамашу!..

В кустах что-то шуршало и чавкало.

– Эй, – окликнул ее Яр. – Вы кого убивать собрались?

– Это, – с отвращением выплюнула женщина. Выпрямилась и провела рукой по лицу. За ее пальцами потянулась широкая красная полоса. – Видал? Третья курица за неделю.

– Лиса? – спросил он, подходя поближе. – Вы бы тогда поленом поменьше махали, бешенство все-таки.

– Да какая лиса… – вдруг всхлипнула она. – Вон, смотри, чешет… тварина.

Яр нагнулся и поднял тварину за шкирку. Тварина заворчала, но зубов не разжала – она деловито догрызала еще бьющуюся белую курицу.

Он не сразу опознал в этом комке шерсти, толстых лап, перепачканных кровью крыльев и острых белых зубов рыжего щенка.

– Ваш? – спросил он, глядя в ехидно поблескивающие собачьи глаза.

– Щас не будет, – пообещала женщина, протягивая руку. – Сил моих нет, всех раздали, а это вот кому надо? Это ж маньяк натуральный, на рожу ее глянь!

– Я возьму, – сказал Яр и взялся за холодные куриные лапы. Повозился, пытаясь забрать птицу из сжатых челюстей, а потом просто дернул. Куриная голова и шея остались в собачьей пасти.

Яр протянул мертвую птицу женщине, достал из кармана последнюю купюру и понес щенка к машине.

– Я обратно даже за доплату не возьму! – крикнула она ему в спину.

Яр только вздохнул. Снова поднял щенка за шкирку, разглядывая в свете фар его розовый живот.

– Ага. Девка, значит. Поэтому такая злая?

Щенок мрачно хрустел костями и на Яра смотрел с презрением.

– Будешь Айна, – решил он.

Посадил щенка на водительское сидение и завел мотор.

Яна рассказала бы сказку, в которой не было имен, потому что есть две одинаковые сказки. О человеке, который связался не с теми людьми и стал совершать одно преступление за другим. И его дочери, которая могла только смотреть и молчать.

Потому что все знают, кто убил Лору Палмер.

Нужно было только понять, кто именно в этой истории был Лорой.

…

Лена повесила на двери проката табличку «Закрыто», поставила у окна кресло и ведро с водой. И стала чистить подсвечники. Откалывала куски парафина, падающие в теплую мыльную воду, иголкой выскребала нагар из узоров. И молчала.

Яна включила «Игру в прятки», выключила звук и застыла, уставившись в экран. Нора бродила по прокату и курила одну сигарету за другой.

Не стоило в это ввязываться. Если она действительно хотела бросить курить, нужно было все-таки вести кулинарную колонку.

Скоро раздался стук в дверь. Пришел Володя – спокойный, будто даже пополневший, в своем вечном свитере и с бриаровой трубкой. Сел рядом с Леной, погасил трубку и стал молча смотреть, как она работает.

Пришла Инна. Она возвращалась из школы, и розовый рюкзачок, увешанный брелоками и обколотый значками с анархией, сразу стал самой неуместной вещью в прокате.

Яна лежала, прижимая к полному холода животу кассету, которую принесла Нора, и мечтала умереть.

Наконец, пришел Яр. За ним мрачно ковылял рыжий щенок с совершенно мизантропичной мордой.

– Не с кем оставить, – сообщил он Норе. – Фаиза уехала.

– Это собака скреблась в стены? – спросила она. – Когда ты вернулся из Айны?

– Да. Я воды-еды оставил и сутки проспал. Из меня плохой хозяин. Здравствуй, Яна.

Она подняла на него помутневшие голубые глаза. И улыбнулась.

…

– Деньги мы с Ветой нашли за несколько месяцев до ее смерти. Они лежали в коробке из-под бритвы на антресолях – много, почти триста тысяч и еще советские юбилейные рубли.

Отец сказал, что это нам на учебу. На университет. Мама удивилась – она не знала, что он копил. У нас вообще не очень хорошо было с деньгами. Папа тогда перегонял машины, хотя вообще-то ему нельзя было садиться за руль. Врачи запретили. Но он пил таблетки и говорил нам, что все порядке, а маме приходилось ему верить.

А я не хотела идти в университет. Я была бунтующая дура, влюбленная в кассеты и «Твин Пикс». Я хотела фильмотеку, красные шторы и атмосферу мрачной тайны.

Вета собиралась замуж. Вета поступила на бюджет и сказала, что ей эти деньги без надобности, я могу все забирать, если хочу. А я хотела.

Хотела – и забрала.

Яна говорила все это, не открывая глаз. Она не хотела видеть, как смотрят на нее те, кому она обещала утешение все это время. Не хотела, не видела – но знала, что Володя курит свою уродливую трубку и выглядит отрешенным, Лена хмурится и разглядывает свои заломленные белые пальцы, Инна крутит брелок в виде кожаного кролика, утыканного шипами. А Яр сидит в соседнем кресле. На его подлокотнике сидит Нора и гладит его ледяную руку, сжатую в кулак. Из кулака свисают концы рояльной струны.

– В тот вечер Вета с утра ушла по делам. Вечером она должна была прийти в салон на примерку платья и забрать украшения. Мы ее ждали, а она все не возвращалась. И я позвонила Лему.

…

– Салон-то закрылся давно. – Лем встревоженно щурился в лениво плещущиеся волны под мостом, будто надеялся увидеть там указатель.

Яна курила, накручивала на палец длинную светлую прядь и пыталась делать вид, что ее это все вообще не касается. Ей было страшно. Утром вишневые косточки рун сложили очень уж злой узор, а из колоды Таро раз за разом выпадали Башня и Дьявол в окружении самых неподходящих арканов.

Они зашли в салон, и там сказали, что Вета недавно ушла. Яна позвонила домой с таксофона, но папа сказал, что она не возвращалась, а в милиции его не стали даже слушать. Он собирался выходить к ним, но Яна уговорила его остаться с мамой. Мама больше всех нервничала, и Яна всегда знала, что они с мамой очень похожи. Поэтому нервничать в одиночестве им не стоило.

Веты не было уже несколько часов. Папа сказал, что они обзвонили ее подруг, а Слава, ее жених, уже едет к ним с каких-то дач.

Машина остановилась, белая и желтоглазая в сонной синей темноте. У набережной росли кусты жасмина, и запах цветов расходился, как круги на воде, искажался, смешивался с запахом бензина, ряски и холодного песка.

– Мать твою, – выругался Лем. – Смотри!

И Яна посмотрела. Прежде, чем она успела что-то сказать, Лем ладонью закрыл ей рот и потащил с моста.

– Не надо!

Яна попыталась вырваться, но он неожиданно зло ударил ее в живот и накинул на нее плащ так, чтобы она ничего не видела. Пока она пыталась продышаться и вывернуться, он успел скрутить ее, заломить руку ей за спину и уложить на землю, накинув на нее глубокий капюшон плаща.

– Лем… – промычала она в его ледяную ладонь.

– Помолчи, – прошептал он. – Заткнись, хорошо?!

Она все поняла. Пусть Лем пытался увести ее раньше, чем их заметят и чем она разглядит людей у машины, она все поняла. Потому что знала все с самого утра. Видела в окнах Башни и злых чертах закрытой Исой Берканы.

Яна извернулась и скинула с головы капюшон. Это все, что она смогла сделать. А Лем не мог одновременно зажимать ей рот, удерживать ее заломленную руку и закрывать ей глаза. И ему пришлось позволить ей смотреть.

Смотреть, как Вету выводят из машины. Она уходила в сером платье, а сейчас оно было черным. Вета молчала и не пыталась вырваться. Позволяла тащить себя к перилам моста, волочила правую ногу с влажным пятном на колене. И молчала.

И Яна молчала тоже.

Смотрела на людей, которые ее тащат.

Их было трое – лысый парень в кожаной куртке, рыжий жилистый мужчина и какой-то амбал с совершенно равнодушным лицом. Двое смеялись. Один казался мертвым.

Скорее бы стало слишком поздно.

Вот это была подходящая мысль. За нее можно ненавидеть себя до конца жизни. К счастью, его совсем недолго придется ждать – жалко только что это будет конец не ее жизни, впрочем, вот это как раз быстро поправимо.

Скорее бы стало слишком поздно. Когда ничего уже нельзя будет изменить, она снова станет свободна. Не будет ледяной ладони, зажимающей рот, заломленных за спину рук и чужого колена, упирающегося в спину.

И реки не будет – совсем близко, за кованой оградой моста. Теплой серой воды, напитанной чернотой июльского неба. Ласковой и грязной воды ленивой городской речки, которая вот-вот обнимет за плечи, обнимет разгоряченную голову, обнимет сломанные ребра. Обнимет и заберет, все заберет себе мудрая и ласковая, равнодушная и мелководная городская река.

Пусть же скорее станет слишком поздно.

– Прекрати дергаться. – Почему у Лема так дрожит голос? – Прекрати. Ты ничего не изменишь.

Конечно, не изменит. Она и не сомневалась. Вот вода, вот измятые белые цветы свадебного венка в свалявшихся светло-русых волосах, кровь на лице – застывает на подбородке, капает на воротник с изрезанного рта. Что теперь можно изменить?

Зато Вета будет улыбаться. Всегда будет улыбаться слишком широко. А Яна, наверное, никогда больше не будет улыбаться, потому что ей приходится смотреть, как убивают ее сестру. Убивают, нацепив на нее проклятый свадебный венок, потому что наверняка им это кажется забавным.

– Прекрати…

Она кивнула.

И стало слишком поздно. Пришла вода, теплая и теперь безбрежная. Обняла за плечи, обняла разгоряченную голову, напоила мертвые цветы и распутала волосы.

Осторожно вымыла кровь из перерезанного горла – забрала последние удары замирающего сердца, стерла с лица застывшие слезы.

Ласковая и теплая июльская вода.

Вот и стало слишком поздно.

…

– Папа все-таки пошел нас искать, оставил маму с соседкой, – хрипло сказала Яна, вытирая растекшуюся тушь. – Лем меня домой нес на плече, мы в тех кустах еще полчаса валялись после того, как те… уехали, а я так и не смогла сама идти. Я плакала, говорила, что могла бы ее спасти, а он курил и бормотал, что я могла только рядом с ней в речке болтаться. А я хотела. Просила его меня тоже убить, а он… у него такие глаза были, больные и страшные… и мне было стыдно, потому что он меня спас, спас, а я могу только говорить, что он виноват. И плакать. Хотя он ни в чем виноват не был.

Когда я папу увидела – вырвалась, бросилась к нему и начала говорить. Сразу все вывалила, даже не пыталась как-то… сгладить. А он слушал и на небо смотрел. Я говорила, говорила и никак заткнуться не могла. Он все выслушал и сказал, что это он Вету убил. Рассказал, что разбил машину и у него требовали денег. А у него были страховочные накопления, он откладывал с рейдов как раз на такой случай. Но он не хотел, чтобы мы с Ветой об этом знали, поэтому соврал, что это нам на университет. Сказал, что ему потом самому стыдно было, потому что он вроде как нам пообещал. Но теперь это никакого значения не имеет, потому что деньги украли, а заново он собрать не успел. Поэтому Вету убили.

Я… я сразу сказала, что это я украла деньги. Украла и купила долбаный прокат вместе с помещением. Вернуть было нельзя, потому что прокаты никому, кроме меня уже не были нужны – это был бизнес с плохой рентабельностью, все эти магнитофоны и кассеты почти ничего не стоили. Можно было продать просто производственное помещение, потерять на этом… я несла эту чушь, как будто можно было вернуть деньги и вернуть Вету. А папа слушал молча. Потом сказал, что мы вдвоем во всем виноваты. И что мы оба должны молчать о том, что видели, потому что он вернет деньги и от нас отстанут. А если мы станем дергаться и писать заявления в милицию, нас всех просто убьют. Я поверила. А потом узнала, что он в тот же день перестал пить таблетки.

Яна наконец открыла глаза, но смотреть стала не на людей, которые ее слушали, а на серые помехи, наполнившие экран.

Все пили мертвую воду. Она, Яна, застряла в своем бардо, так и не утопившись в реке. Яр недавно вернулся из мира мертвых, пересек границу из раскатившихся мертвых яблок. Они все были на грани, и теперь каждому предстояло пойти по одному из берегов реки.

А Лема нет рядом. Лема, который действительно чувствовал себя виноватым. Он не мог ни спасти ее сестру, ни защитить Яну по-другому. Если бы их заметили – он вовсе ничего не смог бы сделать. Иногда он говорил, что ему снится, что их нашли. Снится, что это ее, Яну, убили, а он должен на это смотреть. Он признавался в этом только очень пьяным и глубокой ночью, и в такие ночи Яна говорила ему правду – что не представляет, как оправдать такую любовь. Чем ее заслужить и как вынести.

Теперь для Лема остался только один берег реки.

«Да, дочь. Зло существует. И им можно заразиться».

…

Яр до последнего думал, что ошибся. Но Яна лежала в кресле, накрытая пледом, и говорила. «Я знаю, кто убил Лору Палмер» – сказала она в их первую встречу. «Я знаю, кто убил Лору Палмер», – беспомощно твердила она каждому, кто был готов ее слушать. Четверть правды, завернутая в метафору – это именно то, что могла себе позволить сумасшедшая синефилка, которую доедала нераскрытая тайна.

Но как, черт возьми, он мог догадаться?!

«На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла! Разорвали нову юбку, да заткнули ею рот!» – истерически звенела по струнам Яна, когда Яр пришел к ней во второй раз.

Даже сейчас, когда он пришел, Яна досматривала «Игру в прятки» – фильм о девочке, отец которой оказался маньяком. Яна всем рассказывала правду, просто никак не могла сделать этого напрямую, а не погаными намеками.

Адрес на сигаретной пачке был адресом автомобильного салона, где работал отец Яны. Продавал старые автомобили, сданные в трейд-ин. Яру стоило пойти туда сразу, а не мотаться по автомобильным прокатам – он ведь давно знал, что через некоторые салоны проводят краденые машины и еще те, у которых было сомнительное прошлое.

Он нашел несколько перекрашенных машин. Скорее всего их перекрашивали в гараже, который Артур перед смертью сдал на металлолом.

Наверняка отец Рады пытался накопить денег, чтобы начать новую жизнь. Участвовал в перепродаже угнанных машин, продал свою машину. Наверняка однажды рядом с ним оказалась Рада.

Вот почему Артур каждый раз заезжал за Радой на новой машине.

Продал свою машину, ключи от которой были у менеджера. Однажды рядом с Радой остановилась машина ее отца.

Человек за рулем, с которым ее отец работал, сказал что только что показывал машину клиенту и может ее подвезти. Рада улыбнулась ему и села в знакомую машину.

Отец Рады узнал, кто убил его дочь? Или просто не пережил горя, наказав себя сразу за все совершенные грехи?

Яр думал обо всем этом и смотрел на скорчившуюся под пледом Яну.

Она все это время знала. Знала и пыталась искупить причиненное зло, по-своему, бестолково и хаотично разбрасывая вокруг себя мелкое добро. Раздавала кофе, ставила фильмы, позволяла людям говорить о своей боли, выть о ней под гитару. Позволяла им знакомиться друг с другом. Излечиваться.

Рассказывала сказки, пытаясь одновременно сказать правду и запутать следы.

Раздавала монеты, будто пытаясь избавиться от давно потраченных краденных денег.

– Яна? – тихо позвала Нора. – Яна, чьи глаза были у Смерти, которая пришла за твоей сестрой?

– У нас троих одинаковые глаза, – прошептала она. – Голубые, у меня, Веты и отца. «Заплела Смерть цветы ей в волосы вместо лент. И посмотрела глазами цвета летнего неба, отраженного в теплой воде. Не то сестры глаза, не то ее собственные. Но разве можно не узнать собственные глаза? Дала она Смерти ответ. И та покачала головой»… Не мои глаза. И не ее собственные. Это глаза нашего отца.

Он должен ее ненавидеть. Он должен вывести ее в соседнюю комнату, перерезать ей горло, замотать ее в новый ковер и увезти на ту свалку. Судя по взглядам, у него нашлись бы помощники.

Но он не мог. Не мог ненавидеть Яну, нервную, сумасшедшую и отчаявшуюся Яну, потому что еще там, у лесного костра, представлял нервную, отчаявшуюся Раду, отца которой считал убийцей.

«Я не хотела, не хотела, чтобы ты узнал и стал меня презирать! Это я ему помогла, я его почти уговорила бежать – потому что он хороший, хороший человек, он так ужасно страдал, а в тюрьме ничего искупить не мог! Он в церковь ходил, книжки хорошие читал, и никак не мог понять, как исправить. И только больше грехов совершал, человека убил. Плохого человека, он говорил, но это, конечно, никакого значения не имело… Ярик, прости меня! Я не знаю, что делать. Он опять во что-то влез, он за меня боится, постоянно уговаривает переехать, когда меня нет – пьет… Я запуталась, я глохну, я задыхаюсь!» – размашисто стелилось тетрадному листу, который отдала ему Нора.

Письмо Рады, торопливое невысказанное отчаяние. Он успел прочесть. И теперь должен был взять невысказанное отчаяние Рады и приложить к высказанному отчаянию Яны.

– Кто еще знал? – наконец спросил он Яну.

– Только я, папа и Лем. Лему я однажды призналась. Он… хотел рассказать. Но ради меня согласился молчать. Мама бы не пережила… и папа не пережил бы… Яр, я все знаю, все, но как я могла сказать?! Всех убить, всех, кого я любила… кроме Лема, но я даже его не спасла…

– Лем сам прыгнул с того моста?

– Я видела отца тогда, на мосту. Я звонила ему с таксофона несколько часов назад. Он сказал, что не узнал меня, и даже Лема не сразу узнал. Лем сорвался, сказал, что мы все сумасшедшие, что в реке была я и что он всем расскажет. Папа дал ему таблетки и оставил в гараже, пошел меня искать. Обзвонил все морги и больницы, убедился, что меня никуда не привезли. Потом вернулся в гараж, забрал Лема. И убил его. Потому что зло, – лицо Яны перекосила белая ухмылка, – может только казаться ручным. Каждый, кто потакает злу, однажды окажется у него в зубах. Я скормила этому злу себя, свою сестру и любимого человека… этого всегда будет мало. Я не ищу прощения, потому что сама никогда себя не прощу. Но все же… дайте мне посмотреть кассету. Пожалуйста…

Ей никто не ответил.