Текст книги "Я знаю, кто убил Лору Палмер (СИ)"

Автор книги: София Баюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– Слушай, я знаю, что ты… не можешь быть беспристрастным, – выдавила она, морщась от собственных формулировок. – Но это так странно – у Веты и Рады одинаково… они одинаково улыбались. Как будто для него были особенными именно эти девушки, но он только Вету…

Яр жестом попросил ее замолчать. Он не хотел высказывать предположений, что Раду убил ее отец и развивать тему, рассуждая, что насиловать собственную дочь даже маньяк не стал бы. Достаточно того, что он успел представить, пока читал выписки из отчета.

Теперь он был почти уверен, что Рада хотела, чтобы к нему попало письмо. Что она не писала его отцу, что просто пыталась признаться.

Наверное, нужно было снова приехать к ее матери. Перечитать письмо, поискать там какой-то шифр. Нужно было купить карту, найти в городе или окрестностях если не Боровую или Зеленую улицу, то улицы с похожими названиями. Поехать туда с фотографией Артура. Заходить в магазины, в ЖЭКи, искать старших по подъездам. Может, сделать себе поддельное удостоверение. Еще раз съездить в тюрьму, дать там взятку и выбить Эмилю пару зубов, чтобы вспомнил название улицы и рассказал о своем друге что-то кроме того, что он любил Стругацких. Навестить Лема в больнице, проверить, хорошо ли ему забинтовали проломленную голову и узнать, как он со всем этим связан, и почему его кудрявая башка торчит почти из-за каждой зацепки. По-хорошему нужно было еще съездить к Яне, но Яр был уверен, что по-хорошему она ни в чем не признается, а он, что бы там ни думала Хельга, по-плохому спрашивать не станет.

Яр прекрасно понимал, что ему нужно делать. И он был почти уверен, что в итоге найдет отца Рады. И он, может, даже окажется невиновным.

Но прежде чем начать его искать, Яру нужно смириться с мыслью, что он может оказаться виновным. Что это он убил Раду, и что Рада, возможно, знала о том, что ее отец убивает женщин. Может, поэтому он ее и убил. Две особенные жертвы – одна потому что первая, а другая – потому что это его дочь.

Он ее запугал? Яр был уверен, что нет. Такого просто быть не могло – Рада сказала бы ему. Она знала, что он может решить такую проблему.

Значит, она не говорила именно потому что он мог ее решить. Боялась, что Яр его покалечит или убьет.

Яр посмотрел на Нору. Она почти плакала.

Он отвернулся. За окном вальяжно падал снег – белый на черном.

– Ярик, послушай, это так… это так больно, я никогда… если захочешь – я не буду об этом писать, – выпалила Нора. – Правда, не думай, что я какая-то хищница… я пишу, потому что есть вещи, о которых нужно говорить.

– Ты хороший человек, Нора, – сказал он. И замолчал.

Потому что у него уже был ответ на все вопросы: что если Рада знала?

– Ярик, если ты что-то знаешь… если ты о чем-то догадываешься – скажи мне, мы ведь можем вместе…

Он покачал головой и снова посмотрел в окно.

Зима обещала быть долгой.

…

Яр с трудом заставил себя отойти от парапета. Ему нравилось, как воющая метелью темнота наполняет его голову.

Хотелось, чтобы все идиотские мысли, воспоминания и подозрения выдуло оттуда, вынесло к чертям. Чтобы он мог спокойно заливать алкоголем доставшееся ему горе, а по вечерам таскаться по кабакам и подворотням, пока его не убьют или не посадят.

Нужно поехать к Яне и заставить ее отвечать.

Нужно побыть рядом, потому что он умеет быть хорошим другом и потому что Яна наверняка ни в чем не виновата, а если вдруг виновата, он подумает об этом потом.

Если обернуться. Спуститься немного ниже и перейти на другую сторону, он увидит город. Увидит улицу Блюхера и даже сможет найти дом, где ютится «священный прокат» Яны, где она бережет кассеты и память о своей мертвой сестре, которую зовут чужим именем и не вспоминают ее живой.

Вместо этого Яр спустился по широкой лестнице и побрел к парку, где под белыми деревьями теперь стояли белые скамейки, над которыми возвышались белые фонари.

…горькой жизни кончен сон.

Звук железный возвещает о печали похорон!

Он любил Раду не потому, что она постанывала ему на ухо и прикусывала кончики его пальцев. Не потому что она по особенному слышала и по-особенному чувствовала музыку и заставляла по-особенному чувствовать его. Не потому что она слушала, как он играет и как он поет, щуря солнечно-карие глаза, и не потому что однажды, прямо во время концерта, когда они с Хельгой допели Where the Wild Roses Grow, она подошла и прижала его ладонь к своей груди, чтобы он почувствовал, как часто бьется ее сердце.

Он вообще любил Раду не «потому что». Тогда он этого не понимал, потому что ему не нужно было разделять свою любовь, упирающийся в карман каблук, гулкие удары сердца и историю о девушке, которую не хотели звать по имени, а звали почему-то Дикой Розой.

Это теперь, когда у него ничего не осталось, кроме следов и людей, сторожащих эти следы, людей, которые так упорно пытались доказать ему, что он чего-то не знал о Раде, что есть какая-то правда, которую он не захочет знать – это теперь ему пришлось вытряхнуть из памяти все закоулки и тропинки. Пройти по ним, и признаться самому себе, что ему совершенно все равно. Потому что если окажется, что это правда, придется признать, что есть вещи большие, чем правда. Только Норе об этом знать не обязательно. Может, он скажет Яне.

Потом. Позже.

… Гулкий колокол рыдает,

Стонет в воздухе немом.

Сначала он найдет тех, кто пытался ограбить прокат Яны. Потом сделает то, что планировал сделать уже несколько месяцев.

А потом найдет отца Рады. Найдет его первым, в этом он точно был уверен. И узнает эту потерявшую власть правду, которая так нравилась хорошей женщине Норе, так не нравилась сумасшедшей Яне и заранее так не нравилась ему.

Глава 11. Последний шанс

Нора была в восторге. Она успела сфотографировать разгромленный прокат, лужу крови, раскатившиеся монеты в луже крови, взять красивый кадр бледной, окровавленной руки Лема и кружевного подола Яны. Следы на снегу, разбитыи е машины и перекошенные от бешенства лица владельцев разбитых машин.

Потом восторг, конечно, поутих. Фотоаппарат у нее чуть не отобрали, пришлось размахивать удостоверением и делать вид, что оно что-то значит. Вместо того, чтобы ехать домой и записывать все, что она видела и слышала в этот вечер, Нора поехала в отделение милиции. Яна в это время просто хлопала глазами и несла чушь про грузди и кастрюли. Нора пыталась влажными салфетками оттереть с ее лица смесь пудры и крови, одновременно объясняя мрачному усатому мужику в мятой милицейской форме, что попойка в прокате и погром в прокате – это две разные истории. Что она сидела в закрытой комнате, и описать нападавших не может, но Яна сейчас в себя придет и сможет, нет, точно не обдолбанная, и вообще она всегда такая.

Нора надеялась, что их отвезут в больницу и отстанут. Потому что Яна смогла промямлить что-то утвердительное, когда ее спросили, она ли разбила машины, и даже почти смогла объяснить, зачем. Но в больницу повезли Лема, а Яну повезли в участок. Нора поехала с Яной. По дороге смогла узнать у Яны телефон ее отца и даже ему дозвониться. Кажется, Яр рассказывал, что у Яны с отцом хорошие отношения, и что он человек приятный и понимающий. Вот пускай приезжает и понимает.

В участке Яна немного пришла в себя. И, наматывая на палец ниточку чайного пакетика с желтой биркой, рассказала, что происходило в прокате.

И Нора снова была в восторге, потому что давно не встречала такого образцово бестолкового ограбления. У нее в голове уже почти сложилась статья, осталось только наконец-то добраться до дома и записать.

– Это я виновата, – заявила она следователю. – Два дня назад вышла моя статья про этот прокат. Видимо, ребята решили, что если в газете пишут – значит, место прибыльное.

Она не сомневалась, что грабителей скоро поймают. Почему-то казалось, что все будет хорошо.

А потом начались допросы, приехали свидетели, и в кабинетах курили, и на улице курили тоже, а Нора бросила, и это было мучительно, потому что если и существовал идеальный момент для того, чтобы закурить, то он наступил.

Пахло слоями табачного дыма, растворимым кофе, еще потом, хлоркой и освежителем воздуха. Нора давала показания, выходила в желтый коридор, под мигающий свет желтых ламп, растирала руками лицо и вдруг выяснялось, что к ней есть еще вопросы, и она шла на них отвечать. Потом она снова выходила в коридор, брела по нему, стучалась в двери, говорила с людьми, махала пресс-картой и угрожала, потом кому-то льстила и что-то обещала. Почему-то казалось очень важным не оставлять Яну в участке одну. Хотя она знала, что ей ничего не грозит, но мысль о том, что за Яной надо проследить не давала просто наконец-то уехать домой.

Когда за Яной приехал отец, Нора уже ничего не хотела, даже записывать статью. Хотела попроситься в КПЗ – там можно было спать и легально ничего не делать. А если, например, плюнуть следователю в чай – у нее еще и телефон отберут, и не дадут блокнот. Вполне могло сойти за отпуск.

Отец Яны наконец-то приехал, когда Нора уже примеривалась к полупустой кружке, с которой грустно таращилась пучеглазая нарисованная рыба.

Сергей Степанович и правда оказался очень приятным мужчиной. У него были добрые глаза. Залысины надо лбом и черная дубленка, припорошенная нерастаявшим снегом. Он выглядел таким взволнованным и растерянным, что Норе почему-то стало стыдно за мысли про кружку.

– С ней все в порядке, – заверила она, протягивая ему пачку сигарет, которую носила специально для таких случаев. – Нет? Я вот тоже бросила…

– Мне сказали, что там… стреляли, – упавшим голосом проговорил Сергей Степанович. – Я успел сделать пару звонков…

– Просто мальчики решили покуражиться, – неуклюже успокоила его Нора. – У вас очень смелая дочь. Им очень не повезло, что они решили покуражиться в ее прокате.

Она поймала себя на том, что пришел отец Яны – и с ним странное ощущение, что все будет хорошо, усилилось. Будто ничего плохого уже вовсе не случится. Будто Яну отпустят, и ее отпустят, грабителей найдут, и с этих пор Норе станет не о чем писать, потому что преступлений больше вообще не будет.

Будто маньяк уже пойман, и никаких убийств весной не будет, а будет книга с белыми страницами и твердой обложкой, которую Нора напишет и продаст огромным тиражом.

– То есть… никто не стрелял?..

– Стреляли, но пострадал дверной косяк, – улыбнулась она.

– А зачем… зачем она вообще к ним вышла? Мне сказали, вы были в закрытой комнате…

– Она спасала кассеты. Знаете, я только сейчас поняла – это даже забавно. Она сказала «там Лем и кассеты».

Нора пыталась разрядить обстановку шуткой, но она совсем не ожидала, что на его лице отразится такое облегчение – подобралась челюсть, ушла растерянность из взгляда, и будто даже морщин стало меньше.

– То есть она не хотела… не хотела умереть? – уточнил он.

– Умереть?..

Она поежилась. Таких вопросов она не ожидала.

Хотела ли Яна умереть?

У нее было почти счастливое лицо, когда она шла спасать свои кассеты и еще зачем-то мальчишку, которого будто бы любила. У нее было отрешенное лицо, когда она укладывалась в лужу талого снега и крови, чтобы прохрипеть мальчишке, которого вроде как любила, что ненавидит его.

Пожалуй, почти разочарованное лицо.

Но хотела ли Яна умереть? Нет, не может этого быть.

– Нет, – уверенно сказала Нора. – Яна не собиралась умирать. У вас, может, не самая умная, но хорошая, честная и смелая дочь. Она хочет помогать людям и делать мир красивее. А умирать точно не хочет.

Сергей Степанович улыбнулся ей, кивнул и подал руку, которую Нора с удовольствием пожала. После этого она наконец вызвала такси и уехала домой.

А дома разделась, не включая свет, упала в неразобранную кровать и уснула, перед сном твердо решив позвонить своим родителям, когда проснется.

Но проснувшись, почему-то позвонила Яру.

…

Под белым циферблатом над столом качался зеленый хвост. Ящерица улыбалась, обнимая лапами часы, и отмеряла секунды тягостного молчания.

Раз-раз.

– Яна, нам придется поговорить.

У матери поджатые губы и блестящие глаза. Ничем хорошим этот разговор не кончится, Яна знала это еще до того как вышла из дома. Только она не могла выйти. И на этот раз не могла привести с собой ни Лема, ни Яра.

– Яна…

Она упрямо тряхнула головой.

Вета молола кофе в ручной кофемолке. Теперь это делает мама. Должна делать Яна.

Раз-раз.

Вета покупала зерна на развес.

Раз-раз.

Вета перебирала зерна, выискивала светлые и дожаривала на сухой сковородке. Хотела, чтобы было лучше. Чтобы было почти идеально.

Раз-раз.

Вета варила отвратительный кофе. Мама больше – раз-раз – не сушит зерна на сковородке. Яна тоже не стала бы.

– В тебя стреляли, – мама растерла лицо руками, и вдруг сделалась серьезной. Почти сердитой. – Яна, эти люди в тебя стреляли.

– Я уже поставила сигнализацию и новую дверь, – пробормотала Яна. – А дома… дома тоже.

– Твой друг лежит в больнице с проломленной головой. Твой отец ездил забирать тебя из милиции. Ему пришлось заплатить за машины…

Яна, не удержавшись, глупо хихикнула. Сцена набухала абсурдом так стремительно, что он вот-вот хлынет на клетчатую скатерть, на суровое лицо матери, на перекошенное ухмылкой лицо Яны. Забрызгает белый циферблат. Абсурд. Может, тогда из циферблата высунется чье-то лицо с зажатым в зубах георгином, мама скажет что-то про опасность веревки, а потом встанет и начнет печь чайные блюдца вместо печенья. И тогда в мире вдруг станет больше логики, чем есть сейчас.

– Пойдем со мной.

Яна мотнула головой, будто мать ее на мост позвала. Еще и в край стола вцепилась. Потом опомнилась и разжала пальцы.

Мама ждала. Она поставила чайную кружку – густой черный кофе с сильным запахом коньяка – и махнула рукой. Яна, секунду поколебавшись, отправилась за ней.

Они тихо прошли по темному коридору и остановились перед дверью, которая вела в бывшую детскую. Первым, что Яна заметила, была дверь. Другая дверь, не белая с круглой металлической ручкой – обычная дверь в пленке под дерево.

– Мама, зачем…

– Подожди. – Она открыла дверь и щелкнула выключателем. – Смотри. Смотри.

Яна с трудом заставила себя переступить порог.

Больше не было двухъярусной кровати. Розового ковра и занавесок, светло-серых обоев с искрой. Комната была пустой и строгой – темный ламинат, оштукатуренные стены и выкрашенный в белый потолок.

– Мы не стали клеить обои. Все вещи я упаковала, папа увез их в гараж. Можем вместе съездить в магазин, выбрать… и обои, и занавески… мебель, если хочешь, можешь привезти свою, а хочешь – купим новую…

– Мама…

– Мы выкинули мыло. Я купила керамические флаконы, мы теперь жидким пользуемся. Я поменяла шторку в ванной. Если хочешь – я и часы с кухни… перевешу в нашу спальню. Мне Вета дарила… я даже все ее магниты сняла с холодильника и вытяжки. Хватит, Яна. В той квартире, где ты сейчас… мы же не собирались там жить, бабушка ее студентам сдавала, и мы собирались… там даже обоев нет на кухне! Там балкон из арматуры, закрытой металлическим щитом, а на унитазе человек умер!

– Мама! Я сменила унитаз, – пробормотала Яна. На прошлом действительно умер гость последнего квартиранта. – И если бы мне нужны были обои на кухне – я бы их поклеила. Ну чего ты хочешь, чтобы я с вами до сорока лет жила? Мужа в дом привела, родила тут трех детей? Вот в этот угол мы поставим диван с ширмой, а сюда нашу с Ветой кровать. А на третьего кровати не хватит, и вообще мы все так будем друг друга ненавидеть, что просто в коробку его положим из-под пылесоса. Полотенце только постелем, чтоб помягче, – вымученно усмехнулась она.

Мама не ответила на улыбку. Стояла, обхватив себя руками, и золотая нить на ее велюровом халате мутно поблескивала в свете голой лампочки, свисающей с белоснежного потолка.

– Нет, Яна. Я хочу, чтобы ты жила здесь, пока не поймают… этого человека.

– Это не он в меня стрелял, – напомнила Яна. – И даже если я перееду – я все равно буду работать в прокате. Я все равно буду ходить по улицам. Возвращаться домой позже девяти. Мама, в конце концов – я обрезала и перекрасила волосы. Я в рабочем макияже если и выгляжу, как Офелия, то уже неделю как мертвая. Мам, ну не плачь, ну чего ты…

Яна неловко обняла ее, прижавшись щекой к мягкому велюровому плечу. Мама была выше почти на голову. Это Яна пыталась утешать ее, но почему-то всегда получалось наоборот. Из-за роста. Конечно, из-за роста.

– Пойдем обратно на кухню? – попросила Яна, пытаясь незаметно стереть с маминого рукава отпечаток своей напудренной щеки. – Я правда… мам, ну правда, если бы я могла…

В горле застрял кисло-горький комок стыда. Хотелось запереться в ванной, выплюнуть его в белоснежную керамическую раковину, а потом смыть в темноту водостока и никогда о нем не вспоминать. И тогда Яна сразу согласилась бы остаться.

– Что тебе мешает?

Яна смотрела, как мама садится. Поправляет рукава халата. Как ее пальцы – длинные и белые, с коротко обрезанными ногтями в бесцветном лаке – плотно обхватывают чашку. Чашка темно-зеленая, с узором из золотых ромбов.

Яна подвинула пустую пепельницу-ракушку и щелкнула зажигалкой. Она курила, и мама молча смотрела, как она курит. Наконец Яне пришлось потушить сигарету, потому что курить фильтр она пока не научилась, и окурок остался кривой серебристой жемчужиной в розой створке раковины.

«Это я», – мрачно подумала Яна. Хотела сообщить маме, но наткнулась на ее строгий взгляд и решила воздержаться от метафор.

Яна почти решила признаться, что собирает у себя людей. Что помогает, что она им нужна. Решила сказать, что маме совершенно не о чем волноваться. Что люди, которые к ней приходят, такие же, как они.

– Я знаю про деньги, – сказала мама, не отрывая взгляда от чашки.

И все оборонительные глупости в этот момент хрустнули, пошли трещинами и потеряли способность защитить ее разум от настоящего абсурда.

– Что?..

– Я знаю про деньги, которые ты украла. И папа знает. Если ты из-за этого не хочешь возвращаться домой…

Яна пришлось кивнуть. Казалось, что в подбородок упирается тугая пружина.

– Они бы все равно ничего не изменили. Никому бы не помогли.

– Помогли бы.

– Нет, Яна, – устало сказала мама. – Не помогли бы. Этот человек с теми деньгами вообще никак не был связан. Он ведь… как болезнь. Он просто… просто происходит.

– Ничего просто так не происходит.

Яна сделала большой глоток остывшего кофе, пытаясь хоть как-то смыть слипшийся в горле комок. Казалось, он упадет в желудок и насквозь его прожжет. И хорошо бы – лучше так, чем говорить маме слова, пропущенные через кислотный фильтр.

– Я хочу, чтобы ты вернулась. Я хочу, чтобы ты жила с нами, пока его не поймают. Не только потому что мы тебе нужны, в конце концов, почему ты не можешь подумать, что нужна нам?!

– Когда его поймают, – пробормотала Яна, незаметно чертя кончиком пальца руну турисаз на краю стола, – никому не станет легче. Поверь мне, мама, я знаю. Нам всем станет только хуже. И если я вернусь – нам станет хуже. А папа скоро вернется?

Яна видела, что мать заметила, как она меняет тему. Но вместо того, чтобы настаивать, она забрала у Яны чашку с остывшим кофе и вылила его в раковину. Потом отвернулась к плите, где под кофейником горело едва заметное кольцо газового пламени.

– Да, он обещал сегодня приехать раньше…

– У меня есть друзья, – твердо сказала Яна. – И прокат. Я нужна людям, которые ходят в мой прокат и ко мне домой. Мои друзья – люди, которые… пережили то же, что и мы с тобой. Они нужны друг другу. Я нужна им.

– Больше, чем нам с папой? Ты действительно… кому? Этому мальчику, который в дверь проходит боком и пригнувшись?

– Мальчику, – слабо улыбнулась Яна.

Она впервые задумалась о том, что не знает, сколько Яру лет. Могло быть двадцать, а могло – тридцать пять. Он много пил, плохо спал и часто щурил злые опустевшие когда-то глаза.

– Да, Яна, мальчику. Вы все… думаете, что можно сделать домик из одеял, забиться туда и делать вид, что на улице ничего не происходит.

Яне некстати вспомнилась концовка «Мечтателей». Ей удалось не улыбнуться, потому что мама была слишком серьезной.

– А знаешь, – вдруг устало махнула она. – В твоем возрасте мне тоже казалась очень важной подобная чушь.

– А теперь? – спросила Яна. – Что на самом деле важно?

– Духовка.

– Что?

– Духовка. Знаешь, средство для чистки плит – это такая концентрированная штука, которая жир разъедает. Но когда я мою духовку – потому что я не могу оставить ее грязной – я думаю, что никогда не смогу вымыть эту дрянь до конца, и когда я буду печь, эти испарения попадут в еду. Каждый раз я мою духовку и думаю, что травлю вас.

– Да причем здесь духовка, я вообще не про духовку спрашивала!

– А я не про духовку говорила. Делай, что хочешь. Но если найдешь время – давай все-таки съездим выбрать обои.

Яна успела кивнуть, когда чирикнул дверной звонок.

– Папа вернулся.

Он пришел – и Яне впервые за весь этот бесконечный разговор захотелось заплакать. Папа пришел, и словно все стало хорошо. Пахло мокрым мехом воротника дубленки, снегом, колким шипровым одеколоном. Еще пирогом, который мама поставила в духовку, когда Яна только пришла.

И маминым кофе – остывающим, коньячным.

– О, Янка! По лицу вижу, мама тебе комнату показывала, – улыбнулся он, протягивая руки.

Она сделала шаг ему навстречу и уткнулась лицом в запорошенный нерастаявшим снегом черный мех воротника.

Плакать расхотелось. Потому что в этот момент она была так счастлива, по-дурацки, совершенно безмятежно счастлива, что можно любить родителей, даже если она совсем никак не может их утешить. Это так нормально.

Так естественно. Вот бы никогда не наступала весна.

– Показывала, – призналась она, отстраняясь. – Мама сказала, вы выбросили мыло.

– Ну сколько можно смотреть, как ты кривишься, – усмехнулся он.

– Верните… пап, я совсем дура. Это Вета была умная, а я сразу и дура, и сука, и такая… совсем конченая, вот правда…

– Еще и накурила, – серьезно кивнул он. – Что, девочки, ужинать-то будем?

Сзади хлопнула дверца духовки. Яна вздрогнула, но не обернулась. Теперь пахло пирогом – пропеченной корочкой, томленым в луке мясе и грибами – и снег, и мех, и шипр, все холодные запахи, которые папа принес с улицы, растаяли.

– Как на работе? – спросила мама, и словно отзываясь на мысли Яны, приоткрыла окно.

– Неплохо. Сегодня такой пепелац пригнали – смотреть страшно…

– Сережа, не надо, – поморщилась она.

Яна молча забрала у мамы тарелки и стала их расставлять.

– Да ладно, можно подумать, – отмахнулся он. – Это вообще-то совершенно законно. В общем, мы его не взяли. Там все дно прогнило, на лобовом трещина такая, что в нее ветер задувает. Впрочем… неважно.

Яна знала, что отец работает у официального дилера, что в его трудовой написано «менеджер по продажам» и что он ни за что не связался бы снова с людьми, которые могут прийти к нему домой и угрожать что-то поджечь или кого-то убить.

Мама всегда столько переживала. Духовка, ну надо же. Яна даже не знала, работает у нее духовка или нет – она хранила там кастрюли и коньяк. А если бы ей взбрела блажь ее отмыть, скорее всего она потерла бы ее средством для мытья посуды и бросила это занятие минуты через две.

Еще не хватало переживать из-за средства для чистки плит. И из-за трещины на чьем-то лобовом стекле.

– Что должно произойти, чтобы весной убийства прекратились? – риторически спросила Яна, раскуривая новую сигарету. Заметила взгляд отца и потянулась потушить, но в последний момент все-таки затянулась.

– Наверное, этот человек должен умереть, – сказал он, не сводя с нее неодобрительного взгляда. – Ты говорила, что он переводит по мосту в другой мир – если он правда думает, что делает хорошее дело, то вряд ли он решит стать плохим. А может, он просто сумасшедший и не контролирует себя.

– Должна быть причина.

– Ты у себя в видеотеке фильмов больно много смотришь. Вот там всегда есть причина. А я думаю – если человек такое делает – значит, у него просто с башкой не все в порядке. Может, его голоса какие-нибудь заставляют. А может, зло на самом деле существует.

Яна верила в зло. Она верила во все виды зла – в инфернальное, в потустороннее. Верила, что если бросить монетки в разбавленную кровью речную воду, можно откупиться, а если не получилось – то монеток было недостаточно, или монетки были не те.

Что можно совершить зло и посвятить всю жизнь его исправлению. Только она не верила, что нужно просто совершить столько же добра, или побольше, с запасом – потому что зло неизмеримо и непознаваемо. Тот, кто совершил зло, должен всю оставшуюся жизнь провести в попытках подтереть его следы.

Верила Яна и в простое человеческое зло. Не было зла, в которое Яна бы не верила. Но от этого ответа свежий кофе в чашке превратился в сгущенную желчь, а пирог теперь пах мертвым животным внутри него.

– Существует… зло. Вот как.

– Да, дочь, зло. И им можно заразиться.

Яна молча поставила кружку на стол. Спрятала лицо в ладонях и зажмурилась так сильно, что заболело лицо. А потом расслабилась и опустила руки.

– Хорошо, папа. Зло существует.

…

Нора была уверена, что Яр что-то задумал, и ей это совсем не нравилось. Она долго сомневалась, говорить ли ему об отчете, но решила, что если начнет беречь его чувства – все будет бесполезно. Да и имело ли смысл что-то там беречь.

Разговор получился дурацкий. Яр так на нее смотрел, будто все давно понял, а поняв – отрешился и решил спиться в одиночестве. Взгляд этот Норе не нравился. Потому что она не желала Яру отрешения и запоя. И еще потому что ей вдруг показалось, что он знает что-то о ней. Какую-то мерзкую, грязную тайну, которую взвешивает на широкой ладони. Вот-вот сожмет длинные пальцы, и между ними потечет кровь, разбавленная речной водой. Дурацкая была фантазия.

Никакой такой тайны у Норы не было. Были заурядные грешки, которых она не особо стыдилась. Ей было почти нечего скрывать от Яра, и все же от этого взгляда почему-то стало страшно.

Сегодня было воскресенье, и это было плохо. Норе хотелось в редакцию, к людям. Дописывать статью, решить все мелкие задачи, накопившиеся к концу года. Вместо этого она валялась в полутьме на своем желтом велюровом диване, пялилась в потолок и пыталась убедить себя, что нужно отдыхать.

Зима в самом разгаре. В конце марта сойдет лед, в конце апреля согреется вода. Это было важнее, чем статья про ограбление проката и недописанные заметки про школьников, которые вырывали сумки у пенсионерок.

– А ту собачку, что бежит за мной, зовут Последний шанс, – промурлыкала Нора, обняв подушку. Закрыла глаза. – Звон гитары и немного слов – это все, что есть у нас…

У Яра был такой взгляд. Как все-таки жаль, что все у него так сложилось. У нее была целая пачка фотографий Рады – и даже две из морга, но они лежали внизу, и Нора их не доставала. А на тех снимках, где она была живой – смеющиеся глаза, солнце, запутавшееся в кудрях, строгость клавиш и изогнутого крыла рояля рядом с легкомысленными кружевами ее платьев и лихорадочными мазками румян на ее щеках.

Какие у Яра были глаза, когда она сказала про Вету. Вот ходит со своим каменным лицом, шутит, улыбается вроде по-доброму, а стоит прошлому дотянуться – и приходится вспоминать, почему нельзя позволить ему найти маньяка первому.

Нора не испугалась по-настоящему в прокате, не испугалась, когда в редакцию стали присылать отрезанные человеческие пальцы после того, как Петр Шабуров взял интервью у владельца консервного завода и на что-то там ему намекнул. Самое обидное, что Нора даже не знала, на что именно – на то, что еще десять лет назад он людей в багажниках катал на лесополосу, и что на ту лесополосу до сих пор грибники ходить не любят, потому что обязательно наткнешься на чей-нибудь труп, а трупы омрачают радость от полного ведра сыроежек? Или на недавно пропавшего рабочего, которого никто не может найти, потому что на лесополосу грибники не ходят, а в милиции делают вид, что не знают, где это? Или про похождения его жены – но уж точно не о дочери, потому что за такие намеки он присылал бы сразу головы? Нора не знала, и пальцев не боялась. Не боялась даже, когда Шабуров выставил на улицу свою овчарку, запер дверь и повесился, потому что знала, что так бывает. Что слова – это и груз, и крылья, и иногда крылья ломаются, а груз ты больше не можешь тащить.

Нора не боялась мертвых людей в сугробах и канавах. Не боялась изуродованных смертью и водой женщин в белых венках.

Но когда Яр посмотрел на нее, дочитав отчет – Нора испугалась. И даже не могла сказать, почему. Потому что у него в глазах темнота без единого огонька, потому что кулаки вечно разбиты, потому что он мало того, что огромный, так еще не бреется и носит эти ужасные свитера? Ну это, конечно, точно не могло сложиться в нормального человека, но Норе никогда не нравилось то, из чего можно сложить нормального человека, и Яр вообще-то был отличный парень. Чай ей заварил. И чего ей, Норе, нужно бояться?

Но она почему-то боялась. Не звонила ему целую неделю.

Она почти дописала статью, большую, хорошую статью про ограбление проката, а пока она ее писала – грабителей нашли, и даже разрешили Норе съездить в участок.

Она сидела в редакции до поздней ночи, а потом приходила домой, выносила в подъезд блюдце с кормом для трехцветной кошки Брыськи, которая недавно родила в подвале котят, смотрела, как она ест, возвращалась домой и ложилась спать.

– А ту собачку, что бежит за мной… зовут Последний шанс…

Нора швырнула подушку в стену, едва не зацепив шаткий журнальный столик, на котором стопкой лежали ее черновики, придавленные пустым кофейником.

Чем Яр сейчас занимается, интересно? Сидит в подворотне, устремив грустные медвежьи глаза в исписанную стену и доедает какого-нибудь гопника, который не захотел сообщать «бесполезную информацию, полученную незаконным путем»?

– Звон гитары и немного слов – это все, что есть у нас…

Пожалуй, Нора даже скучала. Да, скучала, а почему нет – у нее раньше не было напарников. А еще у Яра было хорошее чувство юмора, и он был вежливый. Скорее всего он даже не ел людей.

А еще Яр не отвечал на звонки. Нора раздраженно посмотрела на серо-зеленый дисплей с часто мигающей трубкой. Перезвонила еще раз.

– Я раньше знал, как пишутся буквы, я верил в силу слов…

Нечестно она поступила. Вот чего она испугалась – вывалила ему все что думала и сбежала. Чтобы не смотреть, как он эту информацию мешает со своими воспоминаниями.

Впервые Нора скучала по пейджерам. Тогда слова были ограничены, и их надо было проговаривать чужому человеку, который превращал их в буквы на дисплее. Так слова взвешивались и теряли половину своего яда.

Яр не отвечал. Может, конечно, он просто напился и спит, но раньше он так не делал. Нора раздраженно фыркнула, отключила телефон. Включила его и позвонила Яне.