Текст книги "Я знаю, кто убил Лору Палмер (СИ)"

Автор книги: София Баюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

– Бардо прерывается не просто так, – продолжила Инна, спрятав амулет в карман. – Это от кого-то зависит…

«От маньяка», – раздраженно подумала Нора, но промолчала, потому что девочка, хмурясь и добросовестно вспоминая чушь, которую ей наговорили, на самом деле сообщала ей очень важные вещи.

– От кого?

– От каждого из нас. В смысле, может зависеть от каждого из нас… короче, мы принимаем в какой-то момент какие-то решения, и не можем знать, какое именно решение прекратит бардо. Она сказала «это как играть в русскую рулетку, где каждое решение – камора револьвера. Мы не знаем, в какой окажется патрон».

«Очень мудрая мысль, ну просто охренеть какая мудрая. Кто-то примет какое-то решение – и что-то случится».

– И что теперь, ничего не делать?

– Мы не можем ничего не делать, – философски вздохнула Инна. – В этом-то и трагедия. Еще Яна сказала, – вдруг оживилась она, – что у кого-то патрон окажется вероятнее. И ему лучше задержаться в бардо как можно дольше, может быть перейти в другое… как думаешь, может, она правда заперлась где-нибудь с бубном и кино сутками смотрит? Ну типа там ходит, в своих этих пограничных состояниях по берегам рек?

Пришло время Норе пожимать плечами. Она пока не представляла, как искать Яну, если она действительно решит спрятаться. Только надеялась, что она не бросит свой прокат.

Если ее в этом прокате не прирезали и не закопали под грибочком в песочнице на ближайшей детской площадке. Нора бы совсем не удивилась – Яна выглядела и вела себя как человек, который должен закончить свою жизнь именно так.

Странно только, что Лем тоже пропал. Лем, вроде, был умнее и почти всегда говорил правильные вещи.

– Может быть, – наконец сказала Нора. – Ладно, значит, ты думаешь, Яна могла застрять в каком-то своем бардо, а наше бардо в любой момент закончится – и это зависит от чьих-то решений, но у тебя есть амулетик. Это хорошо. А теперь расскажи про воду.

Инна заговорщически подмигнула и запустила руку в огромную сумку, истыканную значками. Долго чем-то гремела и шуршала, а потом, наконец, достала фляжку.

– Вообще-то, на тебя может не подействовать, – серьезно сказала она. – Это… для нас вода.

Нора вдруг вспомнила банки, которые заряжала ее мать. Той водой полагалось лечить бронхит и умываться от прыщей. Прыщи, как ни странно, прошли – наверное, сгинули от отвращения, но все же Нора всегда испытывала к Чумаку подсознательную симпатию.

– Яна ее заряжает? Что-то читает над ней, да?

Нора открутила фляжку и подозрительно принюхалась. Пахло металлическим горлышком фляги. Инна настороженно смотрела на нее исподлобья, и Нора сделала осторожный маленький глоток. Потом изобразила второй – смелый.

Нет, вода была не речная. Обычная вода, с легким металлическим привкусом.

– Нет. Я тебе скажу, но только тебе, ладно? Не пиши про это. А то все так делать начнут и такой бардак случится…

Нора с трудом подавила мученический вздох.

Яну она обязательно найдет. И таких ей вставит, что сразу перехочется стучать в бубны и лить детям во фляжки всякую дрянь.

– Ладно. Я чепуху какую-нибудь придумаю и напишу, – подмигнула Нора. – Потому что все равно придется что-то написать. А правду никому не скажу.

– Нужно воду настоять на именных табличках…

«Ну твою мать, – мысленно простонала Нора. – Надеюсь, они туда хотя бы не плевали… ну пожалуйста, хотя бы без слюней!»

– А потом по капле крови воде подарить. И можно пить. Так ты немного присваиваешь себе имена мертвых и их судьбы.

– Зачем тебе такая судьба? – спросила Нора.

Перед ней только что поставили пластиковую креманку с шариком мороженого, политого карамелью с острой ореховой крошкой.

– Мы так обманываем. Яна сказала, это обережный обряд. Если выпил воду, присвоил судьбу мертвого – ну, смерть тебя, вроде как, уже не ищет. Потому что думает, что уже забрала. Мы так… Яна сказала «бардо умирания». Сказала, что это самое важное. Потом, конечно, смерть всех найдет, но Яна сказала, что маньяка поймать успеют.

Вот в этом Нора начинала сомневаться.

Месяц назад она от отчаяния начала ходить в ту рюмочную, где Яр пытался допрашивать Виталика. Она сомневалась, что Яр может кого-то нормально допросить, никому не ломая пальцев. Еще там были дешевые настойки, а Норе было грустно, потому что она все-таки прочитала письмо Рады, и теперь не знала, что со всем этим делать. В конце концов она сняла с письма копию и отнесла оригинал в милицию, хотя сомневалась, что это что-то даст.

И стала ходить в рюмочную. Однажды она, конечно, встретила там Виталика, и они совсем не собирались еще когда-то встречаться, но очень уж душевно они в тот вечер нажрались.

Поэтому уже через неделю Нора съездила к Эмилю, выслушала про «Изумрудную улицу и синий дом», а через две недели они с Виталиком ездили по дачным поселкам, где были улицы с лесом и зеленью в названиях. Искали там синие дома, опрашивали соседей. Нора помнила про иван-чай, которым приторговывал Артур, и везде спрашивала, где есть поляна, кто из соседей собирает травы, а у кого еще можно купить старые книги. Старые книги продавали все, и почти все собирали чай. Синие дома исправно находились. Несколько раз Нора и Виталик, замерзшие и мокрые, копали заброшенные огороды в подозрительных местах, и Нора думала, что Виталик либо всем наврал, и на самом деле он в милиции не работает. Или он гаишник. Потому что копали они будто наугад и будто только для того, чтобы просто побыть вместе.

«Все эти любительские расследования – полная херня, – авторитетно заявлял Виталик, втыкая лопату в мокрую прошлогоднюю траву. – Знаешь сколько нам таких детективов привозят? Вон одна тетка втемяшила себе в голову, что маньяк – ее сосед. Потому что из квартиры постоянно крики. Ну ты понимаешь, да, что там был попугай».

Он все это говорил и продолжал, подлец, копать. И не забывал назначить ей свидание в очередных «Золотых Черемушках», ну просто на всякий случай. Смотрел добрыми глазами и предлагал чай из термоса. Горькую заварку со сладким привкусом ранней мяты, собранной с предполагаемых могил.

Нора не знала, что будет делать, когда маньяк решит, что водичка согрелась достаточно, чтобы бросить в нее очередной труп. Но точно знала, что, если не избавится от Виталика, она, скорее всего, в это время будет копать яму на каком-нибудь пустыре, пить едва теплое зелье из протекающего термоса и в перерывах разглядывать облака.

В колонках страдала девушка, которой нужно было, чтобы кто-то обернулся, потому что ей не встать без его руки. У Норы и так слишком много вопросов, поэтому о руках она предпочитала не задумываться. Инна мешала ложечкой подтаявшее мороженое и мечтательно закатывала глаза.

– А почему это твоя мама одно говорит, а Яна другое? Кому верить-то? – опомнилась Нора, которой надоело вспоминать Виталика и слушать грустные песни.

– Мама сказала, что милиция никого не найдет. А Яна сказала, что маньяка скоро поймают.

– Ну да, ну да. А откуда Яна знает, что маньяка успеют поймать?

– А ей в кино сказали.

– В «Гражданине Кейне»? – усмехнулась она.

– В «Игре в прятки». Не надо так улыбаться, – нахмурилась Инна. – Яна, конечно, тоже улыбалась, но она не так.

– Улыбалась, говоришь, – задумчиво пробормотала Нора. В коле медленно тонул ломтик лимона.

Она не смотрела этот фильм. Ей не нравилась эзотерически-синефильская шарада, в которую превращалось расследование, как только оно касалось Яны. Нора всегда в нее проигрывала. Она только решила, что нужно съездить на рынок и поискать диск, как у нее зазвонил телефон. Она подняла трубку, даже не посмотрев на дисплей, и несколько секунд пыталась вспомнить, чей это голос. Какая-то женщина, будто чем-то напуганная.

– Здравствуйте… Вы Нора?…

– Вроде с утра была, – отрешенно ответила она.

– Вы приходили, помните? Я соседка Яра… лепешки, письмо, помните?

– Да-да, конечно, – обрадовалась Нора. – Фаиза, да? Что, он вернулся?!

А потом она выслушала все, что сказала Фаиза. И сама не зная почему, нажала на отбой. Внимательно посмотрела на Инну, которая тоскливо гоняла соломинкой кусочек льда в опустевшем стакане.

Положила в рот кусочек подтаявшего мороженого.

И запила водой из фляжки.

…

Адрес Леси у Норы был записан. На компьютере осталась запись Яра: «Нора, на часах 19.08», и внезапно это перестало казаться удачной шуткой.

Она не была уверена, что девушка ей откроет. Еще была глупая мысль, что все это время Леся стояла за дверью, и как только Нора постучит, Леся откроет и скажет, что простыла.

Сосны у дома и правда были потрясающими. Нора смотрела на оживающие деревья, на ярко-желтые качели на маленькой площадке между сосен, и думала, что не хочет подниматься. Не хочет звонить девчонке, спрашивать, где она познакомилась с Яной и чего Яна успела ей наплести.

Она присела на качели и закрыла глаза. Оттолкнулась от мокрого песка, запрокинула голову и стала смотреть, как качается синее небо, серебристые облака и темно-зеленые кроны сосен. В песочнице дремала черная кошка с белым ухом.

– Взрослая корова! – раздалось откуда-то сверху. – Жопу подними, сломаешь ведь!

Нора попыталась понять, из какого окна кричали, но в глазах плыли зеленые круги от солнечного света. Ни отвечать, ни поднимать жопу она не стала, а стала думать, что вот сейчас пойдет домой и напишет хорошую статью про бардо сосен и черных кошек с белыми ушами.

Про то, как мы можем изменить свою жизнь решением не воровать именные таблички со свежих могил или не подниматься в квартиру, где живет сумасшедшая лысая девица с цепью в носу.

Про то, что момент когда есть только небо, облака и кроны сосен – это момент когда бардо ощутимо, и, если прервать его бездействием, то есть пойти домой дописывать статью, оно на самом деле не прервется.

Норе казалось, что она почти поняла, что имела ввиду Яна.

Она должна поговорить с Лесей, прежде чем поехать к Яру. Нора собиралась ехать сразу, только дослушав Фаизу, но вдруг решила, что сначала нужно поговорить с его подружкой.

Потому что люди много врали и много заблуждались. Потому что Яр был очень хорошим напарником, умным, сильным и не думающим о последствиях. Ему рассказывали то, что никогда не рассказали бы Норе, потому что у него кулак был размером с голову Норы. Все это делало его хорошим напарником, и это же делало его очень, очень плохим напарником.

Он был опасен. И наверняка калечил людей. Судя по тому, что рассказала Фаиза – он их, возможно, еще и убивал.

Возможно, он убил человека совсем недавно. И поэтому Нора решила сначала проверить свежую зацепку.

Даже если Яр вернулся – их пути, скорее всего, уже разошлись. Ей только нужно время, чтобы решить, что говорить, когда ее вызовут на допрос в милицию. Она собиралась покрывать его до последнего, даже если это будет стоить ей работы, но подозревала, что ничего не изменит. Если не сделает хуже. В конце концов, она ничего не знала о Яре и о том, как он искал маньяка.

Сначала Леся. Потом Яр.

«Глаза такие страшные! Лицо в крови, руки в крови! И скребется, в стены скребется, мне не открывает!»

Милая, добрая женщина Фаиза.

У Яра всегда были страшные глаза.

Нора со вздохом притормозила. Почесала спящую кошку за белым ухом и пошла к дому.

…

Она была готова долго стучать. Готова была просто постоять перед закрытой дверью и уйти, но дверь оказалась открыта. Ничего хорошего это не сулило, и прежде чем подняться на последний пролет Нора достала из сумки пресс-карту, проверила, работает ли диктофон, и включила маленький цифровой фотоаппарат.

В квартире было тихо. Нора постучала по косяку и не успела представиться, как ее схватила за руки неизвестно откуда возникшая женщина.

– Вы из милиции?!

– Из газеты, – ляпнула она, сунув ей пресс-карту. – Что здесь происходит? – строго спросила Нора, понадеявшись, что суровый тон женщину напугает, и она ответит раньше, чем сообразит, что ее нужно выставить.

Она выглядела вполне благополучной – была хорошо одета, серый костюм немного не по размеру, но на брюках даже были стрелки. Легкий макияж, простенькие духи, темные волосы убраны в аккуратный пучок – казалось, она только из офиса или с ресепшена гостиницы. Но глаза у нее были безумные.

– Как узнали… как быстро вы узнали… – бормотала она.

– Милицию вызвали? – спросила Нора, доставая из сумки камеру. Женщина часто закивала. – Давно? Вот и отлично. Рассказывайте, что у вас случилось. Фотографии давайте, – наугад сказала она.

Впрочем, тут и угадывать ничего не надо было.

– Дочка отвечать перестала… вчера утром звонила, и вечером звонила… – всхлипнула она. – А она не отвечает… Мне врачи сказали два раза в день ее проверять… Вот, держите, это самые свежие…

Она сунула несколько фотографий, которые Нора бегло осмотрела. Ежик белых волос, в курносом носу простая сережка. В глазах – вызов пополам с тоской. Нора незаметно положила их на полку под зеркалом.

– Наркотики? – Ответ на этот вопрос она и так знала, но ей очень нужно было, чтобы женщина ей поверила. И рассказала все до приезда милиции.

Женщина опасливо покосилась на камеру и кивнула.

– Только вы про это не пишите. Она хорошая, просто когда подружку ее убили – испугалась… Ося не такая совсем, она потом сама жалела, и лечилась, все делала, что врачи говорили…

– Так, – подбодрила Нора. – Давайте осторожно, вдоль стенки пройдем, тут следы могут быть.

В коридоре снимать было нечего, поэтому она справилась быстро. Кухня тоже была в порядке – если бы Нора не торопилась, обязательно порылась бы в ящиках, а так пришлось только снять пустой стол, пару грязных тарелок в раковине и, натянув шерстяные перчатки, аккуратно открыть шкафы, не касаясь ручек.

– Она мне всегда отвечала. Пару раз только не ответила, потому что спала. А теперь… вот…

– А почему вы вечером к ней не приехали?

– Я сразу поехала, когда она не ответила! Просто я была в другом городе, сразу на попутку… И в милицию позвонила, но они сначала не хотели приезжать, думали она… ну, к друзьям своим сбежала…

– А что-то странное было в последние дни?

Спальня заинтересовала Нору больше. Окно было распахнуто, и белый кружевной тюль то выдувало на улицу, то затягивало обратно. По полу были рассыпаны книги, но их, кажется, не сбрасывали с полок. Скорее собрали в стопку, а потом уронили. На стенах плакаты с Линдой, Долорес О’Риордан, Машей Макаровой, несколько белых карточек со стихами. Один обрывок был прилеплен прямо на лицо Линды – мятый белый клочок, на котором торопливо красной ручкой было выведено в одну строчку: «Вечерние ветры вишневый цвет обрывают, и людям, и миру говоря: «Не страшитесь смерти». Между книг стояла полная пепельница, лампа с треснувшим абажуром. По полу были рассыпаны фантики от конфет. Из-под кровати торчало что-то из мятой проволоки и обрывков серой ткани.

Кровать была аккуратно заправлена. Нора всего пару секунд поколебалась, а потом совершила один из самых неэтичных поступков в своей жизни: сдернула стеганое лиловое покрывало.

На голубой простыне и подушке темнели размазанные пятна крови.

Мать Леси горестно охнула у нее за спиной, но Нора не оборачивалась. Она снимала и пыталась одновременно ни на что не наступить.

– Здесь что-то изменилось? Ну, кроме простыней. Говорите! – прикрикнула она. И женщина неожиданно послушалась – оглядела комнату, а потом указала дрожащим пальцем на комок проволоки под кроватью.

– Я не знаю, что это.

Нора наклонилась и за краешек двумя пальцами вытянула его. Выругалась, опустила камеру и достала фотоаппарат. Наверняка тоже какой-нибудь оберег.

– Это знаете что?! – Она сунула женщине под нос фотографию венка.

– Я это находила у нее в куртке… она говорила, какой-то оберег… ивовые ветки вроде…

– Кто дал, помните? – Нора медленно отступала из комнаты, продолжая снимать. В подъезде раздавались голоса.

– Девочка какая-то… подружка… сказала, что… ой, сейчас-сейчас вспомню…

Нора слышала, что по лестнице уже поднимаются люди в тяжелых ботинках, и вряд ли это соседи возвращались с рыбалки. Нужно было бежать, если она не хотела, чтобы у нее отобрали камеру и диктофон, но ей нужно было услышать ответ.

– Сказку какую-то, – наконец сказала она. – Сказку рассказала… я не помню, там про смерть и лица. Будто смерть собирает лица… надевает маски… я правда не помню. Вроде если она придет – нужно посмотреть через венок и можно увидеть ее настоящее лицо.

Нора кивнула и выскользнула из квартиры, разминувшись с устало топающим участковым на один пролет. Поднялась на этаж выше, и как только услышала скрип двери, торопливо спустилась и вышла на улицу.

Ее встретила кошка. Она сидела на лавочке у подъезда и укоризненно щурилась в подъездный полумрак.

Глава 15. Собирать на себя, чтоб хватило на всех

У матери Рады в руках был ящик, заставленный банками из-под сметаны, полными сырой черной земли.

Яр стоял в подъезде, не переступая порог. С его волос капала вода.

– Ты хоть бы капюшон накидывал, – проворчала она, со стуком опуская ящик на белоснежный подоконник. – Ну что стоишь-то, заходи.

– Рада хотела уехать, – сказал он, закрывая за собой дверь. – Говорила, что ей бабушка какую-то дачу завещала…

– Там все перекопали. Артур про этот дом ничего не знал, но я сообщила милиции адрес и даже съездила с ними – чтобы калитку не сломали, дверь не вышибли, ну и самой увидеть, если вдруг что… там ничего нет, Яр, – устало вздохнула Надежда Павловна. – Но если ты хочешь поехать и перекопать грядки в старом доме моей матери – я тебе мешать не буду, даже ключ отдам.

– По соседству есть дома синего цвета? Может, какие-то дома называют синими – не знаю, были синими, но их перекрасили, или там алкоголики собираются?

Квартира Надежды Павловны была наполнена особым солнечным светом – отфильтрованным майскими облаками и чистыми белыми занавесками. Яр принес с собой намертво въевшийся запах замерзших деревьев и чадящих хвоей костров.

В прошлый раз он пришел к ней, чтобы забрать отчет о смерти Рады и ее записки, в которых ничего, кроме горечи, не нашел. Списки покупок, планы на день, отрывки стихов и партитур – все, что могло подтвердить, что эта девушка когда-то жила. И чистые страницы, белые, как восточный траур.

Теперь он снова пришел в дом, из которого пытались вымыть горе светом и весенним ветром, приглашенным в открытые окна. Пришел, задает вопросы и говорит, что почти уверен, что Раду убил отец – человек, от которого Надежда Павловна когда-то увезла дочь, спрятав под чужой фамилией. А Яр пришел сказать, что у нее ничего не получилось.

И почему-то она больше не пыталась его прогнать.

– Нет ничего. И я очень надеюсь, что Раде хватило… – она поджала губы и проглотила все неподходящие слова. – Что она не привела этого человека в дом моей матери. Я сама туда ездить не любила – мне там все о маме напоминает, – вдруг призналась она. – И чтобы он… чтобы этот человек… в этом доме…

Яр молчал.

Он вернулся в город и хотел сразу позвонить Норе, но узнал о ее поездках по дачам. И решил, что так будет лучше, потому что был уверен, что она ничего не найдет. Зато будет подальше от города и в компании Виталика, который хоть и Виталик, но все-таки работает в милиции.

Нора была замечательной. А еще она была блондинкой и хотела, чтобы «этот человек» жил.

Иногда Яр представлял, что ее убьют. И не звонил ей. Потому что знал, что все вот-вот кончится – ему обещали там, где черные кедры и догорающий костер, – а значит, Норе рядом нечего рядом с ним делать. Может, лучше наоборот быть к ней поближе, но он не мог позволить себе сторожить Нору. И не собирался, потому что у Норы совсем другая история, а общей у них нет и не могло быть.

К Яне он тоже не стал заходить. Сначала он узнал, где живет Володя и поговорил с ним. Тот рассказал, что Алиса умерла, Яна пьет, разбивает чужие машины монтировкой и стучит в бубен. И тогда Яр подумал, что ему жаль Алису, а Яна ведет себя как Яна, и ничем они друг другу помочь не могут.

Яна очень старалась – рассказывала сказки, пекла пироги и позволяла заражаться своим безумием, чтобы не ощущать собственного, но Яру это было не нужно. И он попросил Володю не рассказывать Яне, что он вернулся.

Недавно Володя позвонил и сказал, что Яна ушла.

Яр приехал к ней, увидел открытую дверь в брошенную квартиру, поговорил с соседкой и отправился в прокат. Нашел за стойкой очень расстроенную Лену, которая пыталась расставлять кассеты по алфавиту. Лена сказала, что Яна исчезла два дня назад, и Лема тоже нигде нет, и она ходила в милицию и к ее родителям. Но в милиции заявление не приняли, потому что Яна брюнетка и все ее знали, потому что за зиму она успела разбить несколько машин и пройти подозреваемой в убийстве. И пропала она совсем недавно. К тому же все были заняты – сторожили мосты. Лене ничего не оставалось, как прийти в прокат, который был так дорог Яне, и следить, пока она не вернется.

Или пока ее не найдут.

– Мы все тут дежурим, по очереди, – морща нос от золотящейся в воздухе пыли, сказала Лена. – Яна же такая… чувствительная. Вот когда прокат ограбили, она тоже сначала кричала, что ни ногой сюда больше, но ничего, коврик поменяла, лампочки перекрутила и успокоилась. А когда Алиса… – Лена тяжело вздохнула. Вытащила из-под прилавка обрывок красной бархатной тряпки, придирчиво осмотрела его, а потом брызнула на стойку полиролью и растерла ее по темному дереву. – Когда Алиса решила… от нас уйти, Яна больше не захотела жить дома. Мы ходили сюда, но редко – нам казалось, что она не хочет нас видеть. Это ничего, Яна имеет право. Но теперь ее нет, а прокат остался. Кто-то должен выдавать кассеты. Когда Яна вернется со своего берега… чтобы вернуться с берега, нужно, чтобы было, куда возвращаться, – сбивчиво закончила она.

– А что ее родители? – спросил Яр.

– Ой, Володя вообще пожалел, что пришел. – Уголки ее губ опустились так низко, что лицо превратилось в трагическую маску. – Хорошо еще мамы ее дома не было, но папе пришлось скорую вызывать.

Красная тряпка все больше темнела, набухая полиролью.

Сегодня дождь шел с самого утра. Сейчас он кончился, и Яру стоило уйти, оставив мать Рады с мокрым золотым светом, наполнившим ее дом.

– Я чего пришел-то, – тихо сказал Яр, наблюдая, как Надежда Павловна переставляет банки. Запах помидорной рассады и мокрой земли смешивался с горькой приторностью ее духов. – Мне нужна расческа.

– А?.. – рассеянно переспросила она.

– Мне нужна ее расческа, – повторил он.

Наверное, стоило просто купить ее в любом косметическом магазине или в союзпечати, а потом отвезти на могилу Рады и положить среди цветов. Но ни Иван с варганом, ни Яна с бубном не одобрили бы, подари он мертвой девушке «живую» расческу. А вещь Рады должна была умереть вместе с ней.

Да и как она расчешет волосы гребешком из палатки у дороги? Мокрые, золотистые волосы, потемневшие от воды, почерневшие от крови. Чтобы вычесать запекшуюся в кудрях смерть нужен не просто кусок пластмассы.

Нужно было искать Яну, а не думать про расчески. Ему стоило бросить все и искать Яну, но у нее были черные волосы. Она могла узнать что-то о маньяке, но Яр был уверен, что она рассказала бы. Всем бы рассказала, не только Лему, который пропал вместе с ней. Яна, может, и была сумасшедшей, но точно не была дурой. Она бы сделала все, чтобы убийцу ее сестры нашли. Значит, она ничего не знала. Значит, если он бросит все и начнет ее искать – потеряет время, которого у него и так осталось немного.

У него был месяц на поиски отца Рады. Может, он все же ошибался, и искать нужно было совсем другого человека, но детектив выходил паршивый – после отца Рады на роль убийцы лучше всего подходил Лем. У них с Яной была странная любовь – темная, отравленная неразгаданной тайной и виной. Лем ездил в тюрьму, лез Яру под руку и вел себя так, будто ему до смерти хочется о чем-то рассказать. Твердил свою мантру про Лору Палмер, но почему-то никак не решался добавить к ней новые слова.

И Яр бы поверил, что мальчишка мог кого-то убить. Лем не был похож на маньяка, торговал кассетами и обаятельно улыбался, и именно поэтому мог оказаться убийцей. Права у него тоже были, хотя Яр ни разу не видел Лема за рулем. Наверное, девушка могла бы сесть к нему в машину. Но Лема не нужно было искать. Даже если сейчас он где-то прячется, Яр был уверен, что найдет его за пару дней и за шкирку выволочет из любой дыры, куда тот забьется.

Яр был уверен, что все поймет, когда найдет отца Рады. Потому что доверял чутью, и потому что там, в лесу, Рада сама ему об этом сказала.

Будет плохо, если он ошибается. Вода почти согрелась. Если Яр ошибается – он будет причастен к следующему убийству. Но чтобы искать этот виски-бар, Яру пришлось смириться с мыслью, что вигилант и спаситель – разные роли. Они с Норой их сразу разделили.

Он обошел все автопрокаты в городе – легальные и нет. Потому что если отец каждый раз приезжал за Радой на новой машине, значит, где-то он их брал. Потом пошел к знакомому, который отсидел за угон, но так и не понял, почему нельзя садиться за руль чужой машины без согласия хозяина. Никто не знал Артура. Иногда Яру казалось, что ему врут, но каждый раз проходило совсем немного времени и выяснялось, что его окружают только честные, открытые к диалогу люди.

– Ну, за что-то же Рада тебя любила… – вздохнула Надежда Павловна. – Иди и возьми что тебе нужно, ты знаешь где. Не буду даже спрашивать, зачем тебе ее расческа.

Он и сам не знал, зачем. Положить на могилу? Закопать? В реку бросить?

Стальная рояльная струна лежала в кармане, свернутая в тугое кольцо. Она больше не могла кусать себя за хвост – Яр снова собрал гарроту.

Туалетный столик Рады был накрыт все той же пленкой. Под ней – все те же рассыпанные шпильки, флаконы и открытые румяна. Расчески не было. Он поискал в ящиках. Среди потрепанных книг, мятой бумаги и рваных кружевных перчаток нашел щетку, в которой запутались несколько волосков. Хотел забрать, но вспомнил, что Рада будто бы просила гребешок.

– А разница большая, да? – с сомнением пробормотал он, разглядывая щетку, но потом все-таки вернул ее на место.

Гребень нашелся на книжном шкафу – Яр случайно заметил его белых хребет между корешков неплотно стоящих книг. Золотистый корешок томика японской поэзии и черный биографии Марка Шагала складывались в треугольник.

Яр достал гребешок – деревянный, с вязью выжженных цветов. Сунул в карман. Долго разглядывал треугольник темноты между книгами.

«Яна сказала бы, что это тоже Черный вигвам», – мелькнула дурацкая мысль.

– Апчинскую дарил мне отец Рады, – глухо сказала Надежда Павловна за его спиной. – Там хорошая подборка репродукций.

– Что?

– Апчинская. Написала про Шагала, – устало сказала она, указывая на полку. – Меня всегда раздражала эта книга. У нее дисгармоничная обложка.

– Почему же не выбросили?

Лицо Надежды Павловны исказило смирение.

– За что посадили ее отца? – спросил Яр. У него ведь была еще одна роль: «это ты ее убил». С чего бы отказываться от преимуществ, которые она давала.

– За что… – повторила она. Провела кончиками пальцев по щеке – будто сама себя утешала. – Он убил ребенка.

– Его друг сказал, что не убивал.

– Вообще-то сначала узнали про склад, – усмехнулась она. – Слушай, я посадила помидоры, помыла окна и перекрасила шкафы на кухне. Осталось перестать открывать тебе двери.

– Так не открывайте.

– Рада тебя любила, – повторила она. – Ее скоро не станет совсем. Память мутнеет, ее вещи становятся просто вещами, музыка, которую она играла – просто музыкой. А ты пока жив.

Яр не стал отвечать. Снял книгу с полки. Обычная была обложка – черная, с прямоугольником репродукции какой-то картины. На «какой-то картине» пятна складывались в синюю женщину, красную корову и летающие часы. Такое искусство Яр никогда не понимал, даже в качестве обложек для музыкальных альбомов.

– За что он сидел?

Она присела на самый край дивана, чтобы не потревожить небрежно накинутый ярко-желтый плед. Сцепила руки в замок.

– Я не буду рассказывать кто, что и где воровал. В основном это была габаритная техника. Артур зачем-то в это ввязался. Нет, я знаю, зачем – меня учили, что у мужчины неправильно спрашивать, откуда берутся деньги. И еще что они должны всегда быть. Мне это казалось правильным. Раде нужно было пианино, концертные платья, билеты на конкурсы. Я боялась нищеты. Она тогда была повсюду, карточки, картонные коробки с мороженой курицей на улице, в грязи…

– Я помню, – отрешенно сказал Яр. Слушать про нищее десятилетие ему не хотелось, он и сам мог много рассказать. Он открыл книгу. Черный форзац и белый титульный лист разделял белый гребень вырванной страницы.

– Что здесь было? – спросил Яр.

– Портрет Шагала, – рассеянно отозвалась Надежда Павловна. – Что это такое?..

Яр продолжал перелистывать страницы. Вся книга была изрезана – не осталось ни одной картины, только слова. Но больше ни одной страницы вырвано не было.

– Я должна была спросить, откуда у сторожа склада деньги на Зайлер, – пожав плечами, продолжила она, будто ничего необычного в книге не было, – но я не хотела. Я думала, так и должно быть. А потом договорился не с теми людьми, они вынесли не тот товар… в общем, он сказал, что к нему подошли, когда он забирал Раду с занятий. Рада сказала, что не помнит этого. Но Артур уже через несколько дней поехал к детскому саду и увез оттуда мальчика, сына… – она запнулась. Яр увидел, как синеют вены на ее посеревшем лице. – Сына не того человека, который решил ограбить не тот склад. Мальчика убили. Артур сказал мне, что сделал это, чтобы они не убили Раду. Я сказала, что Раду никто не убьет, а он будет гореть в аду. Почему-то теперь в аду горю я. А ты мешаешь мне сажать в аду помидоры.

Яр почти понял. Он чувствовал, что ответ совсем близко, и он гораздо проще, чем кажется. Не нужно задавать никаких вопросов, не нужно никуда ехать и искать никого не нужно. Он даже чувствовал, будто знает нужные слова и знает, кому нужно их сказать.

Знает – но словно не может вспомнить.

Он сунул книгу в карман, ожидая, что мать Рады в третий раз повторит заклинание про любовь. Но она молчала. Треугольник тьмы на полке так и не восстановился – разрушить Черный вигвам оказалось проще, чем Яру когда-то казалось.

– Если ты что-то найдешь – не говори мне, – глухо сказала Надежда Павловна ему в спину.

– Хорошо, – пообещал он.

Пообещал искренне. Ведь если он что-то найдет – не скажет никому.

…

Мир провалился в интертитры, только надпись никак не появлялась.

Лем исчез – а обещал быть рядом с ней до самой смерти.

Это было важно. Умирая, Яна должна была помнить все свои секреты, иначе она будет обречена слушать тени в пограничьях и сама оставаться тенью. А ей нужно снова стать человеком. Вырваться из бардо, нарушить ход колеса.