Текст книги "Я знаю, кто убил Лору Палмер (СИ)"

Автор книги: София Баюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Привет… «загрустила», смешное слово… как там Лем?

– Обещали, что не помрет, – мрачно ответила Яна. – Глаза разлепил, сказал, что я сука отмороженная, бульончика моего похлебал и отрубился. Наверное, сознание от восторга потерял.

– А что… что прокат? – На самом деле Нору это не особо интересовало, потому что она надеялась никогда больше в прокат не вернуться, но сразу спрашивать про Яра она не хотела.

– Ковер пришлось выбросить, – тускло сказала Яна. – Отнесла в химчистку, а там тетка давай на меня орать, представляешь? Говорит, больше никаких окровавленных ковров в жизни чистить не будет. Ну я с психу его на помойке и оставила… Зато кассеты не разбили. «Терминатора» одного покоцали, но у меня их еще три. – Судя по ритмичному хрусту снега и шороху ветра, Яна куда-то шла. – Слушай, Нора, а ты чем занята?

– Работать пытаюсь, – соврала она. – Кстати о… то есть… а Яра ты давно видела?

– Давно. Еще до ограбления. И трубку он третий день не берет.

– Вот как…

– Да, Нора, так. Кстати, если хочешь – приходи завтра в семь. Ко мне. Мы смотрим «Суспирию». А найдешь Яра – и его с собой приводи, оказывается когда он рядом происходит меньше дерьма.

Яна бросила трубку до того, как Нора успела ответить.

Наверное, очень плохо быть сумасшедшей истеричкой с кассетами и штопором. Нет уж, завтра она опять будет до ночи сидеть в редакции и наконец-то допишет статью.

А сегодня, видимо, у нее нет выбора. Нора еще раз набрала номер, выслушала гудки. Сама не до конца понимая, зачем, быстро обтерла пуховкой лицо, брызнула под волосы первые попавшиеся духи и вышла из дома.

…

Коммуналка Яра встретила ее хрипами про порванный парус и взрезанное дельфинье брюхо. Нора нашла глазами открытое окно и выставленный на подоконник магнитофон, который заметал снег, убедилась, что это не окно Яра. Подумала, что была совсем к Яру несправедлива, потому что если этот человек может перематывать и менять кассеты, и даже нажимать на кнопки – значит, у него до сих пор не сломаны руки. Нора на месте Яра за себя бы не поручилась.

Общая дверь была открыта. Нора быстро прошла мимо приоткрытой кухни, где кто-то, кажется, жарил пирожки, и остановилась перед дверью Яра.

Вокруг замка несколько царапин – будто кто-то пытался его вскрыть. Или кто-то не мог попасть ключом в скважину. Звонка, конечно, не было. Нора осторожно постучала, а потом приложила ладонь к прохладной лаковой пленке. И вдруг отчетливо поняла, что Яра за дверью нет. Он не спит и даже не вышел куда-то – он где-то очень далеко. Это было странное, физическое ощущение покинутого дома, потянувшегося к ней, как брошенный кот. Нора зажмурилась.

Она слишком много общалась с Яной. Еще немного – и начнет бормотать, раскидывать по обочинам монетки и катать по бархату вишневые косточки.

Нора снова постучала, громче, но совсем без надежды, просто стряхивая с руки эту налипшую, просочившуюся сквозь дверь пустоту. А потом поправила волосы, с раздражением уловив карамельно-грушевые ноты духов, несколько раз улыбнулась – вежливо, растерянно, радостно – согнала улыбку с лица и вышла на кухню.

Ну хоть в чем-то ей повезло – у плиты стояла пожилая женщина в цветастом переднике.

– Здравствуйте! – Она подождала, когда женщина обернется и растерянно улыбнулась. – А меня ваш сосед в гости пригласил, а дверь заперта…

– Это ты к Ярику пришла? – расстроенно пробормотала женщина, переворачивая вилкой золотистую лепешку. – И он тебя еще и пригласил?

Нора неуверенно кивнула.

– Это хорошо, дочка, что ты к нему пришла, – вздохнула женщина. – Только ты уж его прости – уехал он.

– Куда?

– Не знаю, – виновато развела руками она. – Сказал, ему подумать о чем-то надо. Ключ от комнаты мне отдал, отопление вперед оплатил и уехал. Вроде даже с работы уволился, но ты позвони, проверь – вдруг вру тебе.

– Уехал… – теперь по-настоящему растеряно повторила Нора. – Куда он мог?..

– Может, к маме, – обнадежила ее женщина. – Мама у него хорошая. Папа у них был военный, ну и… сама знаешь, где, – она торопливо перекрестилась. – Ярик ей и деньги посылает, и каждый отпуск ездит. За город. В доме, сама знаешь, работы хватает…

Нора понимающе кивала, думая, как бы потактичнее спросить, до какого месяца у Яра оплачено отопление. Куда он уехал? Уж точно не кодироваться. И что-то ей подсказывало, что у матери его тоже нет.

– Хорошо, что у него друзья есть, – грустно сказала женщина, перекладывая лепешку на тарелку и тут же раскладывая на сковородке новую. – Только волосы у тебя плохие, сама знаешь. Ты бы и его, и себя пожалела.

Нора поморщилась. Ей об этом слишком часто говорили. На работе считали, что она нарывается специально. Она огрызалась и говорила, что не маньякам решать, какую ей носить прическу, но в глубине души Нора знала, что это почти что правда.

– А до какого месяца он оплатил?..

Женщина покачала головой:

– За год. Но я думаю, он вернется. Думаю, он скоро вернется. К весне уж точно. Весной же… сама знаешь. А он его ждет, – она неодобрительно поджала губы. – Плохо это, дочка.

– Меня Нора зовут.

– Меня Фаизой. Когда Ярик вернется – я расскажу, что ты заходила. Он хороший мальчик, – задумчиво сказала Фаиза. – Добрый. Только очень уж разозлился. Ты ему не давай глупостей делать.

Нора усмехнулась. Ей вдруг захотелось посмотреть на саму себя, пытающуюся не дать Яру сделать «глупость».

– А давно вы знакомы?

– Давно, – соврала Нора. – Да вы сами видели, наверное, я же к нему и раньше в гости ходила, а Яр кого попало не станет приглашать.

Она кивнула. Опустила руки. Скомкала передник, посмотрела на свои руки, потом почему-то на сковородку, а потом на Нору. И разжала пальцы.

– Тогда вот что… посиди-ка, я тебе чего отдам.

Фаиза убавила огонь, торопливо положила на тарелку верхнюю лепешку и поставила перед Норой. Она пыталась отказаться, но женщина замахала руками и полезла в верхний ящик за чашкой.

– Я вот вижу, ты и губы накрасила красиво, и духи хорошие у тебя, а этот взял и уехал. Вот и не жалей помады, не заслужил он ее. Лепешку лучше кушай. А я сейчас, сейчас…

Она сунула ей чашку чая – черной заварки – и ушаркала куда-то в полумрак коридора. Нора проводила ее взглядом, а потом пожала плечами и оторвала кусок лепешки.

Фаиза вернулась спустя пару минут. Протянула Норе запечатанный конверт.

– Вот тут письмо… его давно принесли. Яр тогда тоже уезжал, я и забрала, чтобы никто не украл или не выкинул случайно. Потом разглядела, от кого… и не смогла отдать. Хорошо, что ты пришла. Меня так это письмо мучает, а отдать не могу, – призналась она. – Раз ты ему подруга – бери. Хватит у тебя духу – отдашь.

Нора успела подумать, как здорово жить в мире, где моральные дилеммы решаются за лепешку. Протянула руку и взяла конверт.

«От кого: Маянская Рада. А.»

Графа «кому» была густо заштрихована.

Она молча опустила его в карман.

– Спасибо вам. Очень вкусная лепешка.

– Сама знаю, – улыбнулась Фаиза.

…

Нора долго стояла на крыльце, радуясь чистому воздуху и заткнувшемуся магнитофону. После продымленной кухни и причитаний Фаизы хотелось только холода и тишины.

Яр уехал. Некстати вспомнилось, как несколько часов назад из ниоткуда взялась песенка про последний шанс. Теперь Нора пыталась понять, почему у нее ощущение, что шанс она упустила.

Но ведь она поехала. Сказала нужные слова, выслушала нужные слова. Забрала какие-то слова, запечатанные в конверт. И все равно ощущение, будто случилось что-то плохое, не отступало.

На следующий день она, сама не понимая зачем, поехала к Яне смотреть странное кино, состоящее из вспышек цвета, слишком красной крови и беспощадного поклонения красоте. Яра, конечно, на том показе не было.

Было письмо. Нетускнеющее ощущение непоправимого. И ощущение пустоты, отпечатавшееся на ладони.

Письмо Нора не вскрывала. Она надеялась дождаться Яра.

В любом случае, она надеялась, что зима будет долгой. Где бы Яр ни был, что бы с ним ни случилось – Нора верила, что зимой настоящее зло спит.

Наверное, заразилась от Яны.

Глава 12. Иди вдоль реки

Она поливала из шланга и без того чистый бетонный пол. Он собрал окровавленную пленку в плотный полиэтиленовый пакет и старательно перематывал его скотчем.

– Это последний раз, когда я тебе помогаю.

– Тебя вообще здесь быть не должно.

Она сдула со лба светлую прядь. Потом выключила воду, подошла к одной из полок и уставилась на разложенные инструменты. Ни одной мысли в звенящей пустоте головы. Ни одной – а слова откуда-то брались.

– Она ничего не ест. Я не знаю, что делать.

– Ты вызвала врача?

– Вызвала, – она развела руками. – Пришел интеллигентный мужчина с во-о-от такими мешками под глазами и сказал пить валерьянку, водку не пить, а ему мозги не трахать. Он вот так и сказал.

– Я с ней поговорю.

– Давай скажем ей правду?.. – прошептала она. – Я устала играть это в четыре руки.

– Не знал, что ты такая жестокая. И не кажется ли тебе, что шести рук здесь будет многовато?

Она хихикнула в сжатый кулак. Рядом с пассатижами лежал ноготь – блестящий и прозрачный.

Он выпрямился. Она смотрела, как за его рукой, которой он вытирает пот со лба, тянется кровавая полоса.

Она оглянулась. Толстые выровненные стены съели почти треть пространства гаража. Когда он затихал, ей казалось, что она слышит, как кровь течет по ее венам. Панели на стенах были веселого желтого и оранжевого цвета, в форме пчелиных сот. Кое-где на них виднелись капельки крови.

Ее мутило, потому что это не могло быть правдой. Потому что человек, которого она знала, ни за что не стал бы никого пытать. Никого бы не убил. Этот человек вообще никому никогда не делал больно, а тот, кто оклеил гараж звукоизоляцией и теперь выжидающе смотрит на нее, разметив лицо кровавой полосой, будто неудачным гримом – это какой-то другой, незнакомый ей мужчина.

– Иди в милицию. Скажи, это я во всем виноват, я подтвержу. Это будет правильно. Я… одобрю, если пойдешь.

Она поджала губы. Ей нечего было ответить.

В милицию? Да, это будет правильно.

Она не сводила глаз с прозрачного лепестка ногтя. Рядом лежал поникший белый георгин.

Она улыбнулась. Взяла цветок и приложила ко лбу.

– Мне идет, а? Помяну тебя в своих молитвах.

– Не надо.

– Она все равно узнает. Все узнают. Я тогда наконец-то стану свободна.

– Ты и сейчас свободна. Иди. Говори что хочешь и кому хочешь, а я уже не могу сопротивляться. Да я и не хочу. Всю жизнь сопротивлялся, боялся этого, таблетки пил. И чем все кончилось?

– Но ты продолжаешь брать таблетки. А в газетах не пишут про наркотики. Зачем тебе такая шумоизоляция, если они все равно не кричат?

– Кричат, – тихо сказал он, а потом поднял руки и прижал ладони к вискам. – Кричат, а потом продолжают кричать здесь.

Она слышала. Она ни разу не слышала этих криков наяву, но здесь, в темноте, наполняющей голову, темноте, зажатой висками, зажатой ладонями – там крики не стихали. И, наверное, не стихнут уже никогда.

– Я ему расскажу. Все расскажу, всю правду. Только знаешь что? Это не пьеска в четыре руки. Это просто куча дерьма, которую мы вдвоем жрем.

– Кто-то на тебя плохо влияет.

– И нихрена это дерьмо на троих не делится, – упрямо продолжала она. – Каждый из нас по ведру набирает и каждый день из этого бездонного ведра жрет. Кому-то рассказываешь – вручаешь и ему такое. И он его будет таскать. Ну ничего, мы справимся.

– Не нужно. Не говори ему ничего, ты только все усложнишь.

– Ну конечно. Пытать девушку – это одно, а взрослый мужчина – это совсем другое дело?! Боишься, что он тебя убьет?!

– Ты ведь знаешь, что дело не в этом. И если кто-то узнает правду – он должен узнать от тебя. Иначе я умру, а ты останешься. И тогда ты поймешь кое-что важное про ведра, но будет поздно.

– Я не понимаю, как мы к этому пришли.

Она вырвала цветок из спутанных белых волос и швырнула на мокрый пол. Она хотела надеть венок. Хотела, чтобы ее отвели на мост, хотела улыбнуться ночному небу и раскинуть руки, попытавшись его обнять. Хотела, чтобы у нее это получилось.

Она была уверена, что однажды все сложится именно так.

…

У Лема заплыл левый глаз. Отек никак не спадал, и когда Лем спускался в больничное фойе, на Яну словно смотрело два разных человека.

– Скоро тебя выпишут? – Говорят, что скоро, – отвечал он каждый раз.

И каждый раз его не выписывали. Яна привозила ему сигареты и черничные эклеры из пекарни у больницы. Гладила его холодные руки, заглядывала ему в глаза, и никак не могла отделаться от чувства вины.

За то что он пострадал, защищая ее прокат. За то, что она действительно ненавидела его.

– Почему тебя не выписывают? Может, ты не хочешь поправляться?

– У тебя любимый фильм – «Горькая луна», – усмехался он. – Я очень хочу, поправиться, Яна. Я видел у тебя в шкафу то красное лаковое платье.

Яна хохотала, запрокинув голову и чувствуя, как слезы ползут по вискам. В эти моменты она любила его – только любила.

– Яна, мы должны во всем признаться.

– В чем признаться? В чем мы с тобой можем признаться?

– Мне казалось, что я умираю. Мы должны признаться. Я видел… видел, и я не хочу!..

– Нам не в чем признаваться. Мы ни в чем не виноваты. Разве это наша вина, что летними ночами над городом такие низкие фиолетовые облака?..

Она ненавидела – но все равно врала, потому что больше не имела права не врать. Сама на это пошла. Сама это выбрала, и теперь не видела другого выхода.

Это произошло одновременно – Лема выписали из больницы, и те трое, что пытались ограбить ее прокат, пришли с повинной в то самое отделение милиции, где допрашивали Яну. Она поехала на опознание, и это не доставило ей никакого удовольствия. Только одному из них уже исполнилось восемнадцать. Он все время поджимал губы, но Яна разглядела, что нескольких зубов у него не хватает. У второго мальчишки лицо было изуродовано штопором, а у третьего под глазом расплывался синяк. Они все твердили, что не знали, что на них нашло, увидели статью в газете и дальше как в тумане. Еще что какой-то Кузя – крыса и стукач, и что его обязательно порежут. Это, конечно, им на пользу не пошло.

Яна смотрела на них и чувствовала, как ненависть рассеивается. Как вместо нее приходит осознание.

Она опять сделала глупость.

К больнице она вызвала такси. Лем вышел, щурясь на солнечный свет, отраженный от снега. Яна помогла ему сесть в машину, но он не позволил ей ехать с ним. Ну конечно. Вдруг она узнает, где он живет, это ведь такая великая тайна.

Раньше она разозлилась бы, но сейчас просто отошла, чтобы ее не забрызгало подтаявшим снегом и проводила взглядом уезжающую машину.

Ничего. У нее есть много времени все исправить. Весна еще не скоро.

…

Через три дня Лем встретил ее у проката. Они пошли к ней домой, задернули занавески и заперли двери.

– Пока ты ходил непонятно где, случился конец света, – объявила Яна, накидывая на крючок новую цепочку. – Осталась только эта квартира, а мира вокруг нет. У меня есть консервы и алкоголь, а еще я принесла домой видеомагнитофон и кассеты. Пока мы здесь, с нами ничего плохого не случится.

– Главное, чтобы электричество вместе с миром не исчезло, – улыбнулся Лем.

У него были мутные глаза. Он по-другому зачесывал волосы, чтобы скрыть проплешину на месте удара.

– Хочешь… хочешь я тебя подстригу? – неуверенно предложила Яна.

– Уволь, – поморщился он.

Она скептически разглядывала его потерявшую форму прическу, осунувшееся лицо и синяки под глазами, и ее наконец осенило. Никогда еще Яна так отчетливо не понимала, как исправить причиненное зло.

– Давай забреем тебе ирокез! – предложила она. Лем бросил тоскливый взгляд на запертую дверь.

– Нет, – веско произнес он.

– Ну как хочешь, – улыбнулась Яна и почти поверила, что правда этого не сделает.

Она узнала, сколько времени они провели вдвоем, только когда спустя восемь дней включила телефон. Все эти дни они не раздвигали шторы, а окна заставили расправленными коробками и фанерными щитами. Они ели консервы и лапшу, пили сначала пиво, потом вино, потом водку, виски, настойки матери Яны и самогон, который кто-то когда-то приносил, но никто так и не решался выпить. Смотрели одни и те же фильмы по три раза за день, занимались сексом иногда от вспышек страсти, иногда из меланхолии, а иногда из одновременно всколыхнувшегося страха. Иногда часами валялись в разных углах комнаты и читали разные книги, но каждому казалось, что они видят на страницах одни и те же слова. Яна в эти моменты была уверена, что счастлива, а Лем был уверен, что они умерли и попали в лимб. Яна говорила, что в лимбе у них не кончался бы алкоголь и шпроты, на что Лем резонно замечал, что это просто переход в стадию ада.

Чтобы подтвердить, что ад уже наступил, Яна все-таки подточила бритву. Забрить ирокез она смогла, а поставить его – нет. Лем все это время мрачно следил за бритвой и несмешно шутил.

Но они прервали это забвение до того, как у них окончательно кончилась еда и алкоголь. Они не договаривались об этом, но оба чувствовали, что только вовремя закончив смогут купить себе настоящее забытье.

И перед тем, как Лем включил телефон, возвращая времени ритм, перед тем, как он раздвинул шторы и снял с окна фанерный щит, Яна схватила его за руку, пытаясь выкрасть еще мгновение отсрочки. И он остановился. Посмотрел ей в глаза, потом медленно запустил пальцы в ее волосы и слегка сжал ее виски. Так же медленно прижал ее голову к своему плечу. Яна осторожно обняла его за талию. Он не сжимал руки, но Яна чувствовала, как рвано бьется его сердце и какие холодные у него пальцы.

Если бы можно было умереть именно в этот момент.

Лем глубоко вздохнул. Не позволил ей отстраниться, и сказал поверх ее головы:

– Мы и правда ни в чем не виноваты. Просто в жару над городом слишком низкие фиолетовые облака.

Он открыл окно, и на них уставилось закатно-розовое небо.

…

Пока Яна ходила в больницу, мучилась сомнениями, осознаниями и размолвками с родителями, а потом наслаждалась безвременьем своей первой любви, она совсем потеряла счет дням. Совсем перестала следить за прокатом, за собственным домом и его гостями. Поэтому только спустя почти три недели после ограбления проката, Яна наконец-то заметила, что Яр исчез.

…

Яр не вернулся через неделю, и тогда Яна подумала, что его убили. Эта мысль пришла к ней поздней ночью, и болталась эта мысль в последней трети бутылки самбуки. Таилась в большом, приторно-горьком глотке. И Яны выпила его. И мысль зажглась, упоительно-параноическая, а вместе с ней зажглось видение – ослепшие окна одинокой серой панельки. Заметенный снегом ковер, аккуратные сугробы на книжных полках, иней, затянувший дверные наличники. Яна смыла самбукой видение, но мысль осталась, цепкая и холодная.

Яна пострадала еще пару дней, обзвонила несколько моргов и даже съездила на опознание, но Яра не нашла. Зато нашла очередные впечатления, которых ей совсем не хотелось. Она позвонила Норе, но она тоже ничего не знала. Тогда Яну осенило, что Яр, скорее всего, сел в тюрьму, и она снова позвонила Норе. Та задумалась и обещала перезвонить, и теперь четвертый день от нее не было никаких новостей.

Кроме чувств к Лему, тревог за Яра, а еще за Алису, которой что-то мерещилось в зимней темноте, у Яны было очень важное дело – она восстанавливала прокат.

Ездила по рынкам и барахолкам в поисках нового ковра. Заказала новые полки. Подумала, что если Яр найдется, нужно обязательно спросить, знает ли он, где достать пистолет. И каждый раз, выбирая цвет полок, узор на ковре или модель двери, Яна думала об обоях, которые хотела поклеить в их с Ветой спальне мать.

Нужно было согласиться. Яне нравилось задергивать шторы, загущая наполняющую квартиру темноту, ложиться на узкую тахту и, завернувшись в мягкое, плюшевое и совсем не теплое одеяло, мечтать о том, как она вернется домой и все снова будут счастливы.

Наконец, Нора позвонила и сообщила, что Яра никто не арестовывал и приговоров ему не выносил. И Яна сделала то, что по ее мнению стоило делать в таких ситуациях – заперлась дома на сутки, глотала рижский бальзам с водкой, рыдала, стучала в бубен и смотрела «Страх сцены», включая звук, когда Марлен Дитрих пела. Проснулась она в ванной, похвалила себя и попыталась выпить всю воду в кране.

После этого Яна решила, что Яр может делать, что ему угодно, потому что он взрослый, двухметровый и страшный, и если что – она все равно его не спасет. В тот день как раз доделали новые полки, и Яна разрешила себе больше ни о чем не думать.

Целый месяц она играла в нормального человека, но надвигался Новый год, когда в эту игру проигрывают чаще всего.

И Яна проиграла.

…

Звонок в дверь раздался в десять утра. Яна крикнула «открыто» и перевернулась на другой бок. Кассет и Лема у нее дома не было, а поэтому если кому-нибудь понадобится ее ограбить или убить – у нее не найдется поводов сопротивляться. И вставать с кровати.

– Спишь, – заключил Лем, усаживаясь на край кровати.

Прямо в пуховике, с которого сыпался снег. Теперь у нее дома был Лем, и она этому совсем не обрадовалась.

Яна попыталась его пнуть, но ей было лень доставать ногу из-под одеяла, и ничего не получилось.

– Я думала, ты с матерью весь день будешь торчать, – простонала она, окуная лицо в темноту, таящуюся между краем кровати и стеной.

– Маман отправила меня искать свиные ноги.

– И ты сразу пошел сюда?!

Яна сползла на пол и вытащила из-под кровати длинный черный свитер.

– Нет, я сначала заехал на рынок за кассетами для самой красивой, нежной и заботливой девушки, что я…

– Да-да, а по дороге заехал ко мне, – буркнула Яна. – Хуже плохой шутки только предсказуемая плохая шутка. Ты еще и в ботинках. Что за мудаки меня окружают.

Она быстро обшарила карманы его пуховика и нашла пачку сигарет с ромом и коробок спичек. С тоской посмотрела, как сизый дымок развеивается и оседает на кресле и ее смятом одеяле.

– Новый год, – обреченно сказала она. – Как думаешь, сколько будет гостей?

– Все, – мстительно ответил Лем. – Часам к двум здесь будут все, у кого в реке хотя бы собачка утонула, а еще трезвая Нора с диктофоном. А может и сразу с видеокамерой.

Яна представила, как всю ночь в темноте коридора, за открытой дверью ванной или на балконе будет натыкаться на Нору с огромной камерой, и ее затошнило.

А может, это были дурацкие ромовые сигареты.

– Не хочу.

– Лучше скажи всем, чтобы пожрать с собой взяли, а то опять будем шампанское шпротным паштетом закусывать.

– Мы весь шпротный паштет месяц назад сожрали.

Лем молча пнул пакет, в котором что-то звякнуло. Яна медленно открыла его.

Между двух зеленых бутылок шампанского сверкала квадратными краями бутылка виски. На дне поблескивали круглые жестяные крышки консервных банок. Тянули к потолку розовые копытца замороженные свиные ноги.

– Изобилие, – мрачно констатировала Яна. – Давай позвоним Лене, скажем, что нужно что-нибудь приготовить, а сами запремся в прокате, заколотим двери и просидим там четыре дня?

Лем покачал головой. Яна обреченно вздохнула, достала банку со шпротами и прижала ее к груди.

За дверью зачирикал телефон. Яна тяжело вздохнула и потащилась в коридор, морщась от холода линолеума и текущего с незакрытого балкона сквозняка.

Она сняла трубку раньше, чем успела подумать, что нужно ее сразу и положить.

– Яна! – Голос у Алисы был омерзительно бодрый. – Когда сегодня собираемся?

– Я собираюсь смотреть «Голубой огонек», пить зеленый чай и закусывать холодцом, – мрачно сообщила она, надеясь, что Алиса поверит.

– О, ты совсем поехала, это хорошо! Если ты с утра поехавшая и хочешь зеленый чай, то к ночи тебя точно поинтереснее накроет. Слушай, ну правда – к тебе ведь можно будет приехать?

Яна переглянулась с Лемом. Она представила, как развесит по дому гирлянды, разольет шампанское по чайным чашкам, разложит диван и постелет новое белье. Запрет двери, полночи будет плакать, а полночи спать. Ей так этого хотелось, хотелось почти невыносимо.

– Конечно, – ответила она. – Я буду дома всю ночь.

– Отлично! И остальным скажу!..

– Алкоголь и еда – ваши. Я на мели, купила ковер, – предупредила Яна.

– Странно, я думала на этом все заканчивается, – непонятно фыркнула Алиса. – Ладно, вечером буду у тебя.

– А родители?.. – без особой надежды сказала Яна уже в гудки. – Очень хорошо, – обернулась она к Лему. – Возьми, пожалуйста, эту ногу и между глаз мне двинь. Только посильней, чтоб наверняка.

– Когда это ты перестала радоваться гостям?

Яна только пожала плечами. Она не могла ответить. Может, когда в открытые двери вломились обдолбанные малолетки, которые даже ограбить ее нормально не смогли. А может, она просто устала. Она пыталась исправлять любое причиненное зло, которое ей попадалось, но зла не становилось меньше, а его следы не тускнели.

Теперь вот Яр пропал. Пропал, умер, все-таки сел в тюрьму. Его убили, или он повесился на каком-нибудь чердаке. Чей дом заметает снегом? Яна ни разу не была у него в гостях. Может, это квартира Яра.

Лема могли убить. Ее кассеты могли сжечь. А весной убийства начнутся снова. Яна поставит палатку у маленького мостика, соединяющего сонные дворы с парком – убийце нравилось это место. Днем будет раздавать кассеты и продавать мороженое, а по ночам торговать цветами – георгинами и чайными розами, а еще фиалками и розмарином, для памяти.

Вдруг кто-то забудет, зачем они собрались.

Все равно она отмороженная, больная на голову дрянь, и этот способ заработать денег далеко не худший из тех, что она могла бы придумать.

– Ты опять плачешь, – вздохнул Лем. – Ну что ты, Ян. Я позвоню Лене, и она сварит нормальный холодец.

– А можно она из свиных ног, шампанского и шпрот мне нормальную жизнь сварит?!

– От Нового года чего-то такого обычно и ждут.

…

Володя пришел раньше всех – за три часа до полуночи. Он принес ей огромный букет бескомпромиссно разноцветных цветов, среди которых не было ни одного белого, новый кофейник и сумку с готовыми салатами. Яна поцеловала его в небритую щеку, а потом заметила, что букет искрится нерастаявшими снежинками. На алом георгине снега осталось больше всего. Володя забрал у нее букет и дохнул на цветок, растопив белое марево и оставив только кроваво-алый бархат лепестков и дрожащие капли воды.

Яна поставила букет в большую стеклянную банку и стянула прозрачную упаковочную бумагу так, чтобы она закрыла «вазу».

– Слушай, там стол на балконе стоит, мы его в прошлый раз по-моему сломали, – улыбнулась она. – Не посмотришь что с ним?

– Да без проблем, – легко согласился Володя.

Яна слышала, как на кухне фыркнул Лем. Но сейчас ей до того не было дела. Она быстро сунула затянутые пакетами тарелки и контейнеры с салатами в холодильник и пошла в гостиную, где включила телевизор, а потом томно развалилась на диване и стала смотреть, как Володя выкручивает саморезы из промерзшего крошащегося ДСП.

На экране происходило нечто, за чем не требовалось следить. Для чего не требовался никакой бубен – Яна даже не смогла бы точно сказать, что за фильм идет, настолько хорошо его знала. В один момент ее это взбесило, и она выключила телевизор. Включила вместо него то, что называла музыкальным центром – уродливого монстра из магнитолы, проводов, переходников и двух комбоусилителей. Его собрал Яр, и Яна, подумав об этом глупо понадеялась, что он придет сегодня. Потому что должны случаться чудеса.

Вместо чуда пока случался уютно матерящийся Володя, и Яну это почти устраивало.

Пришел Лем и сунул ей в руки чашку с шампанским. Володе он налил в пивной бокал, а себе оставил остальную бутылку. В колонках страдала Эми Ли. Яна прислушалась – кажется, песня была о девочке, которая держала «его» за руку все эти годы, а теперь неблагодарный «он» преследует ее в когда-то прекрасных снах. Вот же здорово, что песня не о ней.

Когда в дверь позвонили, Яна встала с дивана с неожиданным трудом – она совсем утонула в разомлевшем тепле, сплетенном из прохладного шампанского, пальцев Лема у нее на висках и шерстяной ткани ее кардигана.

На пороге стояла Лена. Запыхавшаяся, с красными щеками, в облаке цветочного парфюма и аромата подмерзшего чеснока.

– Я сварила, – с восторгом выдохнула она и сунула Яне в руки желтый эмалированный таз.

– Бля, – грустно сказала Яна.

За Леной в темноте подъезда выстроилась батарея черных пакетов. Володя незаметно подошел к Яне со спины, мягко забрал у нее таз и аккуратно оттеснил ее в сторону. Яна перехватила его полный нежности взгляд, скользящий по Лене, холодцу и пакетам, умиленно вздохнула и пошла обратно к глумливому мурлыканью Лема, шампанскому и Самойлову, который служил ямщиком.

– Кстати о косматых геологах, – вспомнил Володя. – Яр-то где? Давно его не видно.

– Там, где розовый снег, – наугад ляпнула Яна и впала в тоску.

Но уже спустя минуту Володя что-то сделал, и стол расправил красноватые крылья. Лена тут же накинула скатерть, а на нее с глухим стуком поставила бутылку ликера. Кинула в Яну мандарином, и Яна его даже поймала.

– А почему вы вообще все здесь торчите? – риторически спросила она, счищая рыхлую рыжую шкурку. Подняла глаза.

На нее смотрели с непониманием. Лем – с неожиданной растерянностью.

– Я думала… ну куранты, семьи, все такое, – неловко объяснила Яна. – Обычно все собираются после полуночи…

– Ты тоже не с родителями, – улыбнулась Лена, отворачиваясь к серванту. Яна не знала, что она рассчитывала там найти, а если она собиралась разложить шпроты на обложке Овидия – на это Яне было что сказать.

Но Лена вытащила из серванта тарелки. Стопку белых тарелок с черными растительными узорами.

– Откуда в серванте тарелки? – тупо спросила Яна.

Лена тяжело вздохнула и достала еще и салфетки.

– Я не могу за всех говорить, – мягко сказала она. – Но я здесь, потому что вот здесь у меня, – Лена прижала ладонь к груди, и ее пальцы утонули в пушистых петлях серого свитера, – есть то, что моих родителей, моего младшего брата и всех моих… нормальных друзей отравляет. А здесь это… мне кажется здесь это наоборот… помогает кому-то.

– Это ты про холодец? – уточнил Лем. Лена фыркнула и кинула в него скрученным мюзле.

Яна все еще хлопала глазами, пытаясь понять, откуда взялись салфетки. У Лема было какое-то особо колючее шампанское, оно било в голову быстрее виски. Или это все потому что она заполировала им ликер, которым до этого полировала водку.

Никогда у нее в серванте не было ничего кроме алкоголя, книг и опустевшей паутины. В доме Яны даже пауки дохли.

– Яна, ты не принесешь вилки?

Прежде, чем она успела кивнуть, раздался звонок в дверь. Яна открыла. На пороге стояла Инна – чуть менее угрюмая, чем обычно. Расчесала волосы и надела рубашку с чистыми рукавами.

– Привет. Держи, – тихо сказала она, протягивая ей пакет с мандаринами. – Я… можно у тебя посижу?