Текст книги "Книжная лавка фонарщика"

Автор книги: Софи Остин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 18

Как оказалось, сложно, потому что к концу недели Эвелин так и не продала ни единой книги. «Даже постоянным покупателям!» – смеялся Уильям; и в пятницу вечером, перед тем как переступить порог Портхейвен-Хауса, она ощущала себя весьма подавленно.

Пока не увидела мать: ее отсутствующее выражение лица и блуждающий взгляд. На мгновение ей показалось, что сейчас она отчитает ее за то, что каждый день дочь уходит из дома слишком рано, а возвращается поздно, но, заметив, как бледна ее кожа и как предательски трясутся пальцы, Эвелин поняла, что мать вернулась к своей старой привычке вставать в обед и пытаться привести себя в чувства колоссальным количеством чая.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – начала Сесилия, помогая Эвелин расстегнуть плащ. – Но перед этим я хочу, чтобы ты знала, что я сделала это из наилучших побуждений.

Эвелин перестала расстегивать пуговицы, во рту у нее внезапно стало сухо.

– Мама…

– Я уверена, потом ты скажешь мне «спасибо», – поспешила сказать Сесилия. – Я связалась с тем добрым господином из твоей бальной книжки.

Эвелин не сразу поняла, о чем она вообще говорит.

– С мистером Моррисом? Натаниэлем?

– Да! С мистером Моррисом, американцем. Ты знаешь, по одной только манере письма он показался мне совершенно очаровательным.

Эвелин повесила плащ на вешалку.

– Мама, зачем вы написали Натаниэлю? И как вы ему написали? У него же нет постоянного адреса в Йорке.

– Это правда, его семья, судя по всему, родом из места под названием Массачусетс. Ты знала, что у них свое издательство? Письмо туда я, разумеется, послать не могла, так что я написала леди Вайолет. Все-таки именно она единственная не оставляла мои письма без ответа, ведь у нее очень, очень доброе сердце. Я спросила у нее о мистере Моррисе, и она передала ему мое письмо, а он написал мне в ответ тем же способом! – Ее мать сдвинула брови. – Она тебе не рассказывала?

– Нет, – осторожно произнесла Эвелин. Она и забыла, что ее мать переписывается с леди Вайолет. Это было… опасно. Однако, предположила она, если бы леди Вайолет сказала матери что-то лишнее, она бы уже об этом знала. – Но мама, зачем вы написали Натаниэлю?

– Потому что сама ты и пальцем не пошевелишь, дорогая, а иногда нужно делать первый шаг. И это сработало! Он хочет поужинать с нами обеими, когда в следующий раз будет в Йорке.

Эвелин щипнула себя за переносицу:

– А вам не приходило в голову поинтересоваться, захочу ли я идти на ужин с ним?

– О, разумеется, захочешь, – ответила Сесилия, размахивая руками прямо у нее перед носом. – Ты молодая женщина, он молодой мужчина. Этим вы и должны заниматься! Смотреть друг на друга при свете свечей…

– А романтическую атмосферу за столом будет создавать моя мать, – буркнула Эвелин.

– Как знать, может, вы и правда друг другу приглянетесь.

Эвелин нахмурилась:

– Вы думаете, раз он согласился из жалости со мной станцевать, то захочет на мне жениться?

– Ничего такого я не говорила. – Сесилия отвернулась и пошла по длинному коридору, но не в утреннюю гостиную, как сперва предположила Эвелин, а на кухню. Войдя за ней, Эвелин увидела на столе столько морковки, что ей можно было бы накормить целое стадо оголодавших ослов. Какая-то ее часть была еще даже не очищена, а какая-то – уже нарезана. – Давай просто сходим с этим человеком на ужин. Вот и всё.

Эвелин скрестила на груди руки:

– Вот и всё? Серьезно?

– Пока да. – Сесилия едва заметно ей улыбнулась. – А потом, если так случится, что ты в него влюбишься и все мои подруги, которые перестали отвечать на мои письма, увидят нас во всем великолепии на вашей роскошной свадьбе и захотят снова принять нас в свое общество…

Эвелин вздохнула:

– Мама.

– …тогда это будет просто приятный бонус! А теперь иди и умойся перед ужином. Тетушка Клара не хочет нанимать кухарку, так что я взяла все в свои руки.

Пытаясь как-то ослабить все нарастающее в голове напряжение, Эвелин потерла себе пальцами лоб. Логика ее матери была настолько нездорова, что она даже не знала, с чего начать. Поэтому вместо того, чтобы пытаться с ней спорить, она сказала:

– Что вы такое готовите, на что может потребоваться столько морковки?

– Суп, полагаю, – ответила мать. – Я планирую просто ее варить, пока она не станет мягкой и можно будет глотать ее не жуя.

Эвелин поморщилась:

– Я думала, ужин должен дарить чувство покоя и удовлетворения.

– Он и подарит мне покой и удовлетворение, потому что, увидев все это, тетушка Клара точно пересмотрит свое решение насчет кухарки, – весело ответила мать. – Иди уже умывайся.

В тишине своей комнаты Эвелин плеснула себе воды в лицо и провела ладонями по щекам. Она не хотела идти с Натаниэлем на ужин. Не могло быть сомнений, что леди Вайолет передала ему письмо матери только ради того, чтобы его прочитать, а потом рассказать всему своему курятнику, что она была права и что мать Эвелин выискивает ей мужа – и что Эвелин занимается тем же.

Их искаженные лица в желтом мерцании свечей так и стояли у нее перед глазами, как и помнился приторный запах свисающих с потолка цветов.

«У вас не осталось ни гроша, мисс Ситон? А что?.. Вы впустили лису в курятник… Поэтому ваша мать послала вас сюда?»

Она закрыла глаза, дожидаясь, пока эхо язвительных насмешек рассеется. Затем сняла свое будничное платье и аккуратно повесила его на стул у кровати. Нет, они все ошибались. Она не станет выходить замуж, чтобы спасти их с матерью положение. В этом деле она будет полагаться на себя и только на себя.

Она услышала, как внизу вскрикнула тетушка Клара:

– Господи, женщина! Сколько ты почистила морковки! Мы же будем есть ее неделю!

Глава 19

Понедельник в книжном магазине прошел несколько лучше. В пять минут одиннадцатого зашли двое мужчин, искавших последние периодические издания: мистер Хаттон, глаза которого за стеклами очков казались огромными, и мистер Барнс, который говорил мало, а улыбался и того меньше. Затем, без четверти двенадцать, заглянула женщина и спросила, продаются ли у них письменные принадлежности. Не продавались, но уже то, что она решила зайти внутрь и спросить это, несомненно, радовало. Пусть даже она и добавила, поморщив нос: «Боже, ну и мрачненько тут у вас».

Эвелин вслед за ней подняла взгляд на потолок, балки которого по углам заросли паутиной, а затем на окна, покрытые слоем грязи, и поняла, что, в общем-то, с ней согласна.

Тогда она составила список.

И до конца июня – к величайшему ужасу Уильяма и восторженному одобрению мистера Мортона – обеспечила их обоих делами.

В первую неделю, пока она подметала и мыла полы, Уильям спустя рукава оттирал окна – даже самые маленькие, в мезонине – и открывал их, чтобы впустить в магазин свежий воздух. На следующей же неделе они занялись систематизацией книг, которая разожгла неожиданно горячий спор о том, по какому принципу организовывать раздел философии («Эвелин! Говорю тебе, значимых философов расставляют по одному только имени!»).

В конце концов Эвелин согласилась отдать Уильяму мезонин, но при условии, что на основном этаже организовывать книги будет она по собственным правилам. Только спустя некоторое время она осознала, что Уильям ее провел, обманом заставив взять на себя львиную долю работы: она не расставила еще и трети книг на первом этаже, а он уже прохлаждался у входа и зазывал покупателей, выкрикивая направо и налево фразы вроде: «Сэр! Вы похожи на человека, которому в жизни не хватает Диккенса!» и «Мэм, у меня есть для вас увлекательнейший любовный роман!»

Эвелин почти не сомневалась, что если бы не его очаровательная улыбка, то он бы отхватил не один подзатыльник, но за эту неделю он продал семь книг, в то время как она – ни одной.

Зато сам магазин за это время заметно преобразился. Его мрачные прежде углы вновь стали уютными, а полки, еще недавно уставленные сплошными рядами коричневых книг, теперь сверкали разноцветными корешками. Странным образом Эвелин казалось, что магазин наконец смог дышать – вместе с окнами, которые теперь открывались и закрывались в унисон. И не знай Эвелин правды, она бы подумала, что даже сломанный колокольчик стал звенеть чуть бодрее.

В один из ничем не примечательных дней, в четверг, в начале июля, Эвелин сидела на полу у стеллажа, скрестив ноги, и пыталась рассортировать стопку забракованных книг. Посетителей в магазине не было: приходившая после обеда женщина с маленьким мальчиком уже ушла, унеся с собой недавно завезенный экземпляр «Дота и кенгуру» – сказки, которую, как считала Эвелин, трехлетнему мальчику было еще читать рановато, однако Уильям, единолично обосновавшийся в продажах и получавший с этого дополнительные деньги, был с ней категорически не согласен.

– А это еще что такое? – крикнул ей Уильям, стоя на кассе. Эвелин услышала, как зашуршала бумага.

Ее губы вытянулись в тонкую линию.

– Ты же знаешь, что я тебя не вижу.

– Боже мой, – произнес Уильям. – «Идея номер один: открыть прилавок на вокзале. Поручить это Уильяму? Плюсы: одной занозой будет меньше. Минусы: он сможет присваивать все продажи себе».

Глаза Эвелин округлились. Она спешно поднялась на ноги.

– Положи это на место!

– «Идея номер два: переименовать магазин? Все зовут его „Книжной лавкой фонарщика“, так что, может, если мы так его и назовем, к нам станет заходить больше людей? Спустя сто лет это ведь не сможет никого оскорбить?» – Он цокнул. – По такой логике, тебе нужно сменить свое имя на Бельмо-на-Глазу, потому что про себя я тебя называю именно так. «Идея номер три…» – Он усмехнулся. – О, это просто прекрасно. «Не повесить ли в магазине таблички с названиями разделов? Мне хотелось бы запомнить их расположение, а не заглядывать каждый раз в свою карту».

Заметив, что она уже шагает в его сторону, Уильям поднял глаза.

– Ты составила карту магазина? – Он перевернул бумажку и увидел ее. – Боже мой! И правда составила! Да какую аккуратненькую…

– Отдай, – сказала Эвелин, протянув вперед руку. – Это мои идеи.

– Которыми ты так любезно поделилась со мной, засунув их в щель между кассой и стеной. – На его лице играла широкая, сияющая улыбка, и Эвелин попыталась вырвать листок у него из рук. Вопреки ее ожиданиям, выпускать его он не собирался.

Так, сжимая листок с разных сторон, они какое-то время и простояли, и чем дольше они стояли, тем сильнее, казалось, ее сердце барабанило о грудную клетку.

– Идея с вокзалом неплоха, – сказал он, понизив голос. – Когда в полдень сворачивается газетный киоск, там один мальчишка выходит продавать газеты. Может, он захочет заменить их на что-нибудь более прибыльное.

– Значит, я у него спрошу, – сказала она, когда Уильям наконец отпустил бумажку и она смогла отойти. Лицо ее вдруг почему-то загорелось.

– А, да я знаю маленького Грегори. Я и спрошу.

– Ни в коем случае, – ответила Эвелин. – Потому что тогда ты будешь претендовать на долю прибыли.

– Не на долю, – возразил Уильям. Уголки его губ немного приподнялись. – Если я и договорюсь с мальчишкой, и организую прилавок, и отберу книги на продажу, то прибыль будет целиком моя.

Эвелин фыркнула:

– Тебе что, правда настолько сильно нужны деньги, что ты опустишься до кражи моих идей?

– Одно дело – что-то придумать, Эвелин, и совершенно другое – воплотить это в жизнь. – Он на секунду перевел взгляд куда-то вдаль. – А знаешь что? Если ты продашь книгу следующему, кто войдет в эту дверь, я организую прилавок, поговорю с Грегори и отдам тебе всю прибыль. Что скажешь?

Эвелин прищурилась:

– Звучит так, словно здесь должен быть какой-то подвох.

– Никакого подвоха, – ответил Уильям, поднимая руки. – Самое обычное джентльменское соглашение.

– А если я ничего не продам следующему посетителю?

– Тогда поделим прибыль пятьдесят на пятьдесят.

– Несмотря на то что это была моя идея, – подчеркнула она.

– Которую ты не стала воплощать в жизнь, – ответил Уильям, вызывающе поднимая свои темные брови.

Эвелин фыркнула, понимая, однако, что он прав. Она только и сделала, что оставила эту идею томиться за кассой. И хоть она до сих пор не продала ни одной книги, Эвелин сняла перчатку и по-мужски протянула ему руку:

– Хорошо. По рукам.

Уильям на секунду заколебался, но в итоге пожал ее руку. Их взгляды встретились, и несколько мгновений они так и простояли: его мягкая ладонь сжимала ее руку, заставляя ее щеки розоветь.

Тут дверь громко открылась, и Эвелин резко отпрянула.

– Как договаривались, – довольно произнес Уильям, делая жест в сторону двери. – Удачи.

Эвелин обернулась и, увидев почтальона, стоящего на входе и копающегося в сумке, поняла, что подвох все же был.

А затем из-за его спины показалась Наоми.

– Кто из вас пришел первым? – поспешила спросить Эвелин.

– Я, – ответила Наоми. Ее широкая улыбка слегка дернулась. – А что?

Эвелин повернулась к Уильяму и раздраженным тоном сказала:

– Ты видел, как к магазину подходит почтальон, да?

– Вовсе нет, – возразил Уильям, однако кривая усмешка на его лице говорила обратное. – Зачем же мне спорить, что ты продашь книгу человеку, который наверняка даже не берет с собой деньги на время обхода?

– Действительно, – сказала Эвелин, подняв брови.

– Пообедаем? – спросила Наоми, показывая на корзинку у себя в руке. Эвелин заметила торчащую из нее буханку хлеба.

– Да, с радостью, – ответила она. – Только можешь сначала сделать мне небольшое одолжение?

Наоми озадаченно наблюдала, как Эвелин опустила руку в коробку с двушиллинговыми бульварными романами и достала оттуда книжку Мэри Элизабет Браддон.

– Можешь ее купить?

– Не покупайте, – поспешил вмешаться Уильям. – Вам не понравится.

– О чем она? – спросила Наоми.

– Об убийстве, – ответила Эвелин.

– Вот видите? – Уильям скорчил гримасу. – Ужас.

– Ерунда, – сказала Наоми, доставая кошелек. – Я люблю хорошие детективные романы.

– А этот был одним из первых, – добавила Эвелин.

– Первый не значит хороший, – возразил Уильям. – Я бы посоветовал не спешить, все обдумать и вернуться завтра.

– С таким подходом я бы ни одно дело до конца не довела, – сказала Наоми и положила на стол два шиллинга. – Возьму эту книгу сегодня же.

– Ха! – Эвелин снова повернулась к Уильяму. – Скажи мальчишке, чтобы начинал выкладывать на прилавок прозу. И поскольку так будет справедливо, можешь забрать себе двадцать процентов прибыли за помощь с организацией.

– С твоей стороны было бы добрее выделить пятьдесят, – ответил он.

– Если мы будем исходить из одной только доброты, то я вообще тебе ничего не дам, учитывая, что ты пытался украсть мою идею, а потом еще и провести меня. – На губах Эвелин заиграла лучезарная улыбка.

– Ладно, – согласился он с таким видом, словно только что прожевал лимонную кожуру. – Но не забывай, что друзья не будут являться сюда каждый раз, когда тебе нужно будет продать книгу. В какой-то момент тебе придется продавать их настоящим покупателям, Эвелин.

Эвелин взяла со стола два шиллинга и положила их в кассу. Затем протянула Наоми книгу.

– Я в долгу не останусь, – прошептала она.

– Принеси нам на следующей неделе обед, и будем в расчете, – сказала Наоми, беря ее под руку. – А теперь пойдем. У меня всего полчаса.

– Вижу, вы ладите с ним как кошка с собакой, – сказала Наоми, проведя ее через мост и сворачивая к воде вниз по лестнице. Как таковой набережной там не было, но для того, чтобы присесть на краешек и свесить ноги, а еще поставить посередине корзинку с хлебом, сыром и сочными красными яблоками, места хватало.

– Он самый надоедливый, самый вздорный, самый… – Губы Эвелин сложились, готовясь произнесли слово «привлекательный», проскочившее незамеченным на кончик ее языка из подсознания. Осекшись, она отщипнула от хлеба кусочек и скатала его пальцами. – Самый невыносимый человек из всех, кого я когда-либо встречала.

– От любви до ненависти один шаг. – Наоми отрезала по ломтику от яблока и от сыра и положила в рот. – Так моя мама всегда говорит.

– Никогда не верила в эту фразу, – возразила Эвелин. – К тебе вот, например, я определенно испытываю симпатию. А к Уильяму – столь же определенно нет.

Лицо Наоми вдруг помрачнело.

– Значит, ты не согласишься сопроводить меня на небольшой пикник, который я собираюсь устроить?

Эвелин замялась, не успев дожевать.

– Джека взяли на работу в отель «Роял Стейшн», и я хочу это как-то отпраздновать, подготовить для него что-нибудь. Мама предложила пригласить его на чай, но тогда она набросится на него с расспросами, а он, по-моему, к этому еще не готов.

– Думаю, в этом наши с тобой мамы похожи, – ответила Эвелин.

– Поэтому я подумала, что лучше мы просто устроим пикник. Он сказал, что первый выходной на новой работе у него будет только через неделю, в воскресенье. Может быть, ты придешь и снова отвлечешь на себя Уильяма, а я попытаюсь разговорить Джека?

Эвелин надула губы:

– В прошлый раз он вполне себе оживленно разговаривал.

– С нами со всеми, – согласилась Наоми. – Не со мной. А со мной он по-прежнему как-то скован и нервничает.

– Само собой, ты же ему нравишься, – ответила Эвелин, отламывая от хлеба очередной кусочек. – Кстати, еще одно доказательство того, что мне не нравится Уильям. Я нервничала только в тот день, когда думала, что он заберет у меня работу.

Наоми посмотрела на нее умоляюще:

– Я собиралась сделать киш. Это такой французский пирог с яйцами, сливками и беконом. Мама научилась его готовить, когда работала гувернанткой в Нормандии. Согласишься еще разочек потерпеть Уильяма хотя бы ради киша с беконом?

– Соглашусь и без киша, – сказала Эвелин. – Если я тебе там нужна, то, конечно, я потерплю его лишний денек.

По правде, при мысли о встрече с Уильямом за пределами магазина у нее как-то странно щекотало в груди, но она поспешила отбросить это ощущение.

– Я тебя обязательно за это отблагодарю, – пообещала Наоми, протягивая ей кусочек яблока. – Ты поможешь мне избежать причуд моей матери, а я помогу с твоей. Что она натворила на этот раз?

Эвелин взглянула на сверкающую водную гладь. В этот час, когда солнце стояло так высоко, река превращалась в поток чистого света – столь яркого и прекрасного, что больно было смотреть.

– Решила за меня, что я буду ужинать в «Рояле» с джентльменом, которого сама же и выбрала. Не то чтобы этот человек так ужасен, просто я…

– Не хочешь идти? – предположила Наоми.

– Именно, – подтвердила Эвелин. – Вернее, я не хочу поощрять ее ожидания. А ожидает она, несомненно, удачно выдать меня замуж.

– А что тот мужчина?

Эвелин опустила взгляд на дольку яблока у себя в руках. Краешек уже начал темнеть, и она вонзила ноготь в мякоть.

– Я подозреваю, что он тоже на что-то рассчитывает, но пока не понимаю на что.

– Что ж, – сказала Наоми, – раз ужин у тебя будет в «Рояле», то там как раз будет работать Джек. Я могу попросить его вмешаться. Сказать, что в книжном произошла какая-нибудь чрезвычайная ситуация.

Эвелин усмехнулась:

– Например, что Уильям слетел с катушек и расставляет все книги не по алфавиту, а по цвету переплета?

Тогда ее мать пришла бы в ужас сразу по трем причинам: во-первых, ее дочь работает; во-вторых, она делает это с мужчиной; в-третьих, они друг с другом на «ты». Ничего из этого она, разумеется, не стала рассказывать Наоми, ведь тогда ей пришлось бы объяснять, почему она солгала своей матери и почему продолжала ей лгать. Мысль об этом так обжигала, что Эвелин не находила в себе сил ей поделиться.

– Джек что-нибудь да сочинит, – сказала Наоми, откидываясь назад и опираясь на руки. – Ты знаешь, на какие выдумки он горазд, когда нервничает.

– Мне подойдет любой повод, лишь бы оттуда уйти, – засмеялась Эвелин, вдыхая полной грудью речной воздух. Здесь, у самой воды, почти не чувствовался заводской дым с восточной части города: ветер гнал его прочь, перескакивая с одной ленивой волны на другую. – Так что мне принести на пикник? – спросила Эвелин. – Только чтобы это не нужно было готовить, хорошо? Но если вдруг ты питаешь слабость к морковке…

Наоми засмеялась:

– Честно сказать, еда меня не очень-то интересует.

– Только Джек? – спросила Эвелин с блеском в глазах.

– Только беседа, – поправила ее Наоми, смеясь. Она поднялась на ноги и протянула Эвелин руку, чтобы помочь. – Пойдем. Мне пора возвращаться.

Глава 20

Оставшись один, Уильям отыскал листок бумаги, взял перьевую ручку, в которой еще оставались чернила, и начал делать подсчеты. Мистер Мортон – для него дядя Гови – сказал ему, что если он и дальше будет платить им с Эвелин полное жалованье, то в неделю им нужно будет продавать как минимум тридцать книг. Задача почти невыполнимая, учитывая, что рекорд магазина пока составлял всего двадцать три. Да и тот был поставлен за год до его отъезда в Лондон – в год, когда умер Уильям Моррис и все ринулись покупать его роман «Лес за пределами мира», экземпляров которого в «Лавке Мортона» оказалось больше, чем во всех книжных Йорка, вместе взятых. Это был тот редкий случай, когда дядя Гови поставил на какую-то книгу и не прогадал: Уильям был уверен, что внизу до сих пор стоят полные коробки «Любви, или Наживы» Роберта Блэка, не говоря уже о кипах англо-португальских разговорников, фразы из которых – прямо с кучей нелепых ошибок – Уильям в юности заучивал наизусть целое лето. Португальский стал для них с дядей Гови тайным языком, нитью, связывавшей друг с другом долговязого подростка и уставшего от жизни взрослого. Тогда дверной колокольчик еще звенел, на полках было меньше пыли, а дядя проводил все свое время не запершись в комнате, а внизу, в магазине.

При воспоминании об этом на губах Уильяма промелькнула улыбка, а ручка нечаянно поставила кляксу на листе с подсчетами. На этой неделе они выполнили план лишь наполовину. И если дядя Говард заплатит ему только половину жалованья… что ж, этих денег ему едва ли хватит на комнату, а мистер Лейч не очень-то похож на человека, который прощает долги. Зато похож на того, кто с удовольствием даст Уильяму пинка под зад или, чего хуже, переселит его в этот ужасный сырой подвал.

Он поморщился и провел рукой по своим черным волосам, нащупав там спутавшуюся прядь, как вдруг в дверях появилась Эвелин и звонко объявила:

– Ну и жара! С каждым днем все жарче и жарче!

Солнце раскалило ей щеки, налив их румянцем. Сняв шляпку и повесив ее на вешалку, она обнаружила, что ветер растрепал ей прическу, выбив из тугого узла на затылке несколько непослушных завитков.

Она обернулась и, поймав его взгляд, одарила его лучезарной улыбкой.

– Ты бы тоже вышел прогуляться, – сказала она. – Свежий воздух тебе не повредит.

Он покачал головой:

– Ты знаешь, что за все свое время здесь ты не продала ни единой книги, Эвелин?

– Неправда, – возразила она, подходя ближе. – Я только что продала Наоми детектив.

– Ладно. Одну книгу. За сколько недель? Мой дядя не сможет платить тебе полное жалованье, если ты его не заработаешь. Как не будет платить и мне, если мы не будем выполнять план.

Эвелин смутилась, и ее и без того красные щеки стали еще ярче.

– Я знаю, что сейчас продавец из меня никакой, но я буду стараться. Мне просто… нужно больше практики.

Уильям снова перевел взгляд на бумажку:

– Ну, раз тебе так хочется в это верить…

– Знаешь, вообще-то ты мог бы и помочь.

Уголок его губ дернулся. Чтобы признать свое поражение, да еще и просить соперника о помощи, требовалось определенное самомнение и изрядная дерзость, так что ему инстинктивно захотелось сразу ответить ей нет. Но как только он встретился с ней взглядом, все колкости, которые уже вертелись у него на языке, непостижимым образом растворились в воздухе.

– Паре приемчиков ты уж точно мог бы меня научить.

– Нет, – с колотящимся сердцем ответил он, сворачивая бумажку и пряча ее в карман. – Позорься одна, как все нормальные люди.

Улыбка стерлась с ее лица.

– По-моему, обучение неуместно сравнивать с позором, – возразила она.

– Мы с тобой соперники, Эвелин. Ты думаешь, что я стану помогать тебе меня обойти? – Его слова прозвучали чересчур резко – он это слышал, – но все его мысли и чувства перебивал исходящий от ее платья запах сирени, лицо у него горело, ему хотелось, чтобы она куда-нибудь от него отошла, вернулась обратно к двери.

– Я надеялась, что ты хотя бы будешь соревноваться на равных условиях, – сказала она.

– Это ты захотела, чтобы мы вообще с тобой соревновались, – ответил он, поднимая свои темные глаза и ловя ее взгляд. – Я тебе не обещал никаких равных условий.

– Значит, сделай это не ради меня, – настаивала она. – Сделай это ради своего дяди. Его магазину это только пойдет на пользу.

– Как и твой уход.

Он ожидал, что она в ответ огрызнется, как обычно, парирует его фразу каким-нибудь острым словцом, но, к его удивлению, она вдруг притихла – будто, как ему показалось, куда-то перенеслась, исчезла, потерялась где-то далеко-далеко, – и его сердце пронзил острый укол сожаления.

– На следующей неделе дела пойдут лучше, – негромко сказала она, не отрывая взгляда от сучка в самом центре дубового стола. – Как только мы откроем на вокзале прилавок.

– Как только я это организую, ты хотела сказать.

Она посмотрела на него:

– Если у тебя нет желания этим заниматься, я могу устроить все сама. Если ты не будешь мне помогать, то это сделает Джерри из газетного киоска.

Уильям сжал в кармане бумажку.

– Я все устрою, – ответил он. – Как и обещал.

– Хорошо, – сказала она. – Что ж, пойду отнесу в подвал книги, которым нужно заменить переплет.

Она скрылась за стеллажами. Уильям вздохнул, потирая двумя пальцами переносицу. Дядя Говард всегда говорил, что у него взрывной характер, и Уильям сам это понимал, но, разгорячившись, он, как тележка на склоне без тормозов, уже не мог остановиться – только наблюдал за собой со стороны. А после, прокручивая в голове эти сцены, он каждый раз пытался поймать эту тележку и каждый раз испытывал молниеносное сокрушительное раскаяние.

Нужно было перед ней извиниться. Все-таки в том, что ей не удается продавать книги, виновата не только она. Да и магазин действительно стал выглядеть куда приятнее благодаря ее предложению протереть пыль, подмести пол и помыть окна. Теперь в нем стало почти как семнадцать лет назад, когда он впервые его увидел. Он стал ярче. Счастливее.

Когда она проходила мимо со стопкой книг в руках, Уильям окликнул ее:

– Эвелин, постой.

Она обернулась. Книг было так много, что она придерживала их подбородком: переплеты у всех отваливались или крошились. Придется дяде Гови покорпеть над ними в свободное время.

– Что? – ее тон был отрывистым, натянутым.

– Я не должен был так с тобой говорить. Я просто… – Просто что? Боялся. Комнаты в подвале. Опуститься еще ниже, чем опустился уже.

Но он не мог ей этого рассказать – не мог рассказать никому. Все вокруг думали, что он живет в том красивом белом доме напротив парка. Верили, что он успешен. Верили в ложь.

– Извини, – сказал он.

Она остановилась, прислонившись плечом к двери подвала.

– И ты меня, – сказала она с едва заметной улыбкой. – На следующей неделе дела пойдут лучше.

– На следующей неделе дела пойдут лучше, – повторил он, наблюдая, как она открывает дверь и исчезает за ржаво-красной занавеской.

В подвале было темно. Каждый шаг по ведущей вниз крутой лестнице требовал максимальной сосредоточенности – иначе и книги, и едва держащаяся на них свечка улетят в темноту. Когда она наконец спустилась и водрузила всю кипу на рабочий стол мистера Мортона, то вдруг замерла.

За ворохом как попало организованных квитанций и чеков лежало еще кое-что. Не книга, но стопка бумаги, сшитая в уголке веревкой. Сначала она решила, что это описные листы, которые искал мистер Мортон, но, поднеся их поближе к свече, она осознала, что это рукопись. На титульном листе было название: «Злоключения Феликса в Лондоне», а под ним имя: «Уильям Альберт Мортон».

Во рту у нее стало сухо, несколько секунд она просто смотрела на стопку, не отрывая взгляда. Это же рукопись его романа! Но, кажется, не вся – наверное, только пара глав. И с чего вдруг она лежит в подвале? Она знала, что следовало положить ее на место, что открывать ее было неправильно, но пальцы уже перевернули страницу, а глаза читали первые строки:

Феликс не знал, что Лондон окажется столь огромен – а еще столь туманен, зловонен и сер. И все же, когда он вышел из вагона, перед его взором открылось будущее, такое же ровное и надежное, как и рельсы, по которым его довез сюда поезд.

Затем она открыла последнюю страницу и заметила, что та была исписана чернилами другого цвета – не синими, а черными, такими, которыми они пользовались в магазине:

Как же хотелось Феликсу переместиться в прошлое, во времена, когда мужчины носили столь толстые доспехи, что за ними можно было скрыть что угодно. Потому что, когда она на него взглянула, он почувствовал, что смотрит она на самую его душу, прямо сквозь кожу, словно бы обнажая его нутро и видя его таким, какой он есть на самом деле.

А какой он на самом деле? Каким бы он ни был, этого было недостаточно.

Никогда не будет достаточно.

– Эвелин? – Громкий голос Уильяма, донесшийся с лестницы, заставил ее вздрогнуть, и она чуть не опрокинула свечу на страницы. – Пришла почта. Можешь подняться? Я отнесу ее Гови.

– Да, – сорвавшимся на писк голосом выкрикнула она, торопливо прикрывая страницы квитанциями, чтобы Уильям не заметил, что она их видела. Чтение его рукописи казалось ей чем-то очень личным, словно она нашла тайное окно в его душу и теперь могла сквозь него подглядывать.

– Эвелин!

– Иду! – крикнула она и поспешила наверх.