Текст книги "Книжная лавка фонарщика"

Автор книги: Софи Остин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 6

Выйдя на улицу, Эвелин повернула налево и, обойдя здание, остановилась в прохладной тени переулка. Она прижалась лбом к красному кирпичу стены, пытаясь успокоить жгучее, болезненное биение собственного сердца. Она не знала, злиться ли ей на себя или, наоборот, жалеть – а может, и то и другое. Ей было двадцать четыре года, и до нынешнего момента ее жизнь шла по истоптанной, местами утомительно скучной дороге. А теперь она не чувствовала земли у себя под ногами.

Эвелин сползла по стене и со стоном уткнулась головой в мягкую подушку своих рук. Даже если бы ее в таком виде увидела мать и упала в обморок, ей было бы все равно. Единственное, чего она сейчас желала, – это чтобы ее поглотила Вселенная, чтобы тень над ней разрослась и сгустилась, укрыв ее нежностью своего мрака. Она словно танцевала и сбилась с ритма: мир теперь двигался в одном темпе, а она – в другом, спотыкаясь через каждый шаг. А когда к этому прибавилось еще и унижение от выслушивания своей семейной истории прямо перед незнакомцем…

– Вам плохо, мэм?

Эвелин подняла взгляд. Перед ней, с корзиной белья в руках, стояла молодая темнокожая женщина и смотрела на нее добрыми карими глазами.

– Не плохо, – ответила Эвелин.

Женщина нежно на нее взглянула и переставила корзину с одного бока на другой.

– Вы заблудились?

– Можно и так сказать.

К своему ужасу, Эвелин почувствовала, как у нее начинает перехватывать дыхание, словно она вот-вот заплачет.

– Куда вам нужно?

Туда, где все осталось как прежде. Ей нужно было, чтобы стрелки часов пошли вспять, чтобы они перенесли ее туда, где все имело смысл и где она знала, кто она и что ей делать. Потому что сейчас… Сейчас она сидела на земле и смущала эту бедную женщину, которая просто хотела заниматься своими делами.

– В Портхейвен-Хаус, – ответила она, смахивая со щек слезы и поднимаясь на ноги. Она оказалась почти одного роста с женщиной – может быть, на дюйм выше, – что было ей непривычно: в ее семье все были ростом под потолок. Женщина поражала своей красотой: подчеркивающие глаза невероятно густые ресницы, высокие скулы, пухлые улыбающиеся губы.

– Это на Лонг-Клоуз-Лейн в восточной части города. За мной должна приехать карета, но мы не договорились, когда именно…

И не то чтобы мисс Биллингем вообще собиралась договариваться. Может, она уже сходила на рынок и уехала домой? Подняв глаза к небу, Эвелин осознала, как долго просидела в гостинице клуба: облака над их головами уже начали окрашиваться в сиреневые оттенки.

Женщина смотрела на Эвелин, будто что-то обдумывая.

– Я тоже живу на востоке города, – сказала она. – Хотите, я подожду тут с вами немного и, если карета не появится, пойдем туда вместе?

– О нет. Я не могу вас о таком просить и отнимать у вас время. – Эвелин покачала головой. – Я уверена, что если понадобится, то я и сама найду дорогу.

Судя по натянутой полуулыбке на губах женщины, та была совершенно другого мнения.

– Это я наперед делаю, – сказала она, кивнув в сторону корзины с бельем. – А мистеру Кею лучше не давать лишнего повода думать, что я бросаюсь выполнять его поручения сию же минуту: если об этом пойдет слух, мы с мамой тут же разоримся. Но если мы будем ждать, то давайте лучше на солнышке. – Она пошла в сторону улицы и, поняв, что Эвелин не тронулась с места, обернулась: – Ну же, пойдемте. В переулках только крысы и пьяницы ошиваются.

Они сели на одну из скамеек перед гостиницей, на которых всего пару часов назад сидели дамы с зонтиками и давали своим детям хлебные крошки, чтобы те кормили ими собравшихся у берега уток. Хоть солнце еще припекало, оно уже начинало садиться, окрашивая густыми, медовыми мазками небо и превращая в ослепительное золотое зеркало неспешные воды реки. Женщина поставила корзину между собой и Эвелин – и та увидела, что в ней лежали простыни: свежие, накрахмаленные, аккуратно сложенные и пропитанные ароматом лаванды.

– Кто такой мистер Кей? – спросила Эвелин.

– Он работает в трактире «Черный лебедь». – На губах женщины появился намек на улыбку. – Он там пока что ночной портье, но очень хочет устроиться в гостиницу посолидней. Знаете, вот в эту, при станции.

Еще бы Эвелин не знала. Это была лучшая гостиница Йорка.

– Человек с амбициями, значит.

– Думаю, да, – радостно согласилась женщина. – Приятно встретить человека, который о чем-то мечтает. Почти всех вокруг устраивает их бесцельная жизнь, никто не стремится к лучшему. – Она положила руки на колени. – Но вам, наверное, не хочется это все слушать.

– Напротив, – возразила Эвелин. – Мне сейчас очень не помешает послушать про жизнь кого-нибудь другого. – Все что угодно, только бы отвлечься от руин, оставшихся от ее собственной жизни. – А вы? Какие амбиции у вас?

Женщина взглянула на нее искоса:

– Ну, для начала, чтобы мистер Кей набрался смелости и пригласил меня на чай. Однако над этим у меня нет власти, так что, как говорит моя мама, «пусть тебе не дают покоя не чужие, а собственные поступки. Сосредоточься на том, до чего в этой жизни можешь дотянуться и что можешь забрать своими собственными руками, иначе никогда не сможешь быть счастлива».

– Очень хороший совет, – тихо сказала Эвелин, опустив глаза на свои руки: она уже ни до чего не могла ими дотянуться. – Почему тогда вы сами не пригласите на чай этого мистера Кея? Зачем ждете, пока он сообразит?

– Знаете, я и сама задаю себе этот вопрос. Тоже мне советчица: учу вас тут жить, а сама все делаю наоборот. – Она засмеялась так заразительно, что невозможно было устоять. Эвелин невольно хихикнула.

Когда нежное плескание воды в реке вновь заглушило все остальные звуки, женщина прочистила горло и сказала:

– Послушайте, я вот о чем мечтаю. Есть на Регент-стрит маленький домик. Сама я его ни снять не смогу, ни тем более купить, а с Джеком – в смысле с мистером Кеем – мы бы, думаю, его потянули. Как бы мне хотелось сидеть в своей собственной гостиной с чашечкой чая и… – Она осеклась и покраснела. – Ну я, конечно, и размечталась. Мы с ним даже не ходили никуда вместе, а я уже дом себе нарисовала! Вы, наверное, теперь считаете меня навязчивой, мисс.

– Что вы! Я совершенно так не считаю, – возразила Эвелин, обнадеживающе ей улыбнувшись. – И прошу, зовите меня Эвелин, а не «мисс».

– Тогда вы зовите меня Наоми, – ответила женщина. – Знаете, когда я увидела вас в переулке, то сначала приняла за напившегося старика-аристократишку. У мистера Кея есть друг-писатель, ему бы эта история понравилась.

Эвелин насторожилась:

– Он журналист?

– Кажется, беллетрист, – ответила Наоми. Она перевела взгляд с корзины на Эвелин. – Ну что, приедет ваша карета или нет, как вы думаете? Или пора нам пойти пешком?

Эвелин окинула взглядом улицу, залитую светом закатного солнца, и реку, усыпанную алыми пятнами румяного неба.

– Этот вечер идеально подходит для прогулки, – сказала она с отважной улыбкой. – Если вы не возражаете.

– Само собой, не возражаю, – ответила Наоми, прижав корзину обратно к боку. – Если только вы не возражаете заглянуть по пути в «Черный лебедь» – оставлю это там на пороге.

– А вы познакомите меня с этим таинственным мистером Кеем?

Наоми засмеялась:

– Он заступит на смену еще нескоро, но ваше рвение мне по нраву. Ладно, пойдемте – путь нам предстоит неблизкий.

По пути домой они выяснили, что обе – единственные дети в семье. Все то время, что они шли по улице Уолмгейт, Наоми рассказывала, как ее отец, сын дипломата, приехал из Мадагаскара учиться в квакерской[7]7
  Квакеры – протестантское движение, возникшее в середине XVII века в Англии и Уэльсе. В основе их учения – непринятие насилия, пацифизм, борьба за права женщин и отмену рабства (в США).


[Закрыть] школе Бутхема[8]8
  Бутхем – исторический район Йорка.


[Закрыть] и познакомился с ее матерью. Эвелин надеялась, что у этой истории будет романтический конец, но Наоми только посмеялась.

– Не вынес дождливых йоркширских зим, – сказала она. – Вернулся на Мадагаскар, так и не узнав, что мама забеременела.

Когда они с Наоми разошлись и Эвелин вернулась в Портхейвен-Хаус, мысли об их разговоре продолжали кружиться в ее голове, не давая покоя. То, как усердно трудилась Наоми, строя своими руками собственную жизнь, должно было вдохновить Эвелин, побудить ее тоже ухватиться за что-то свое, но на самом деле лишь подтолкнуло к тому, чтобы мысленно выстроить в ряд кирпичики своей судьбы и рассмотреть их поближе.

Ее мать все еще придерживалась мнения, что жизнь женщины начинается по-настоящему только после брака, а Эвелин – пусть и не будучи с ней согласна – была только рада подольше повисеть в неопределенности, когда ее отец променял Риккалл – и их с матерью – на английскую столицу. После этого они перестали приезжать в Лондон на лето, и, даже если и рассылали свои визитные карточки, те возвращались им редко. Но пока Эвелин ждала, когда что-то изменится само, Наоми работала, чтобы это что-то изменить. Она сама строила для себя будущее. Разве Эвелин не в состоянии делать для себя то же самое? А в итоге в свои двадцать четыре года она не может похвастаться ничем, кроме четырех чемоданов вещей, трех коробок со шляпами и парой жалких книжек, которые она догадалась забрать перед отъездом с ночного столика. Без слез на ее судьбу действительно не взглянешь.

Она попыталась объяснить все это матери и тетушке Кларе за ужином в пятницу, но последняя только назвала ее избалованной ворчуньей, а мать с грохотом положила вилку на стол и сказала:

– Право, Эвелин! Я совершенно согласна с тетушкой Кларой. Что с тобой не так?

Когда Эвелин пустилась в дальнейшие рассуждения, тетушка Клара засмеялась.

– Ты забыла, какое у тебя воспитание, дитя? Забыла, что у тебя была гувернантка? Ты умеешь играть на музыкальных инструментах, умеешь шить, умеешь петь. И говоришь на стольких языках, сколько тебе никогда не пригодится.

– Шить много кто умеет, – возразила Эвелин. – Я хочу сказать, что жалею, что не могу ничем в своей жизни похвастаться. У меня ничего нет.

Ее мать резко отодвинулась от стола, и Эвелин на секунду подумала, что она сейчас встанет и уйдет из комнаты. Но вместо этого она бросила на стол свою салфетку и произнесла:

– Как только до нас дойдут письма леди Вайолет, я смогу составить для нас план действий.

Эвелин закатила глаза:

– Вы каждый день это говорите, мама. А я каждый день буду говорить это: я не верю, что она что-нибудь нам пошлет.

– Что ж, а я верю, что пошлет, – чинно ответила мать. – Посмотрим, кто из нас окажется прав.

В конце концов права оказалась мать, потому что через три дня письма все же пришли.

Глава 7

22 мая 1899 года

Портхейвен-Хаус, Йорк

Эвелин сидела в утренней гостиной, забравшись с ногами на одно из двух старых кресел. Ее лоснящееся сине-зеленое платье ярким пятном выделяло ее на выцветшем бархате обшивки. Напротив сидела тетушка Клара и с недовольным видом размешивала в чашечке чая молоко. К ее великому неудовольствию, Эвелин приоткрыла окна – и теперь в комнате стало пахнуть не столько пылью, сколько пыльцой. Эта сцена вполне могла бы послужить сюжетом для уютной картины, если бы не мать, возбужденно расхаживавшая туда-сюда по комнате.

– Леди Вайолет организует бал, – зачитала Сесилия. – Он состоится в эту пятницу в отеле «Роял Стейшн». Это приглашение! Разве не замечательно, Эвелин? Я не помню, когда тебя в последний раз приглашал на свое мероприятие кто-то из семьи Пембери!

– Вы не находите, что это приглашение несколько запоздалое? – сказала Эвелин, беря протянутую тетушкой Кларой чашку чая. – Если бал на этой неделе, значит, они планировали его не меньше месяца. Она могла лично пригласить меня в гостинице клуба, но не сделала этого.

– Возможно, она просто забыла. – Мать сделала паузу. – Сядь прямо, Эвелин. Пусть мы и остались без гроша, но мы же не тряпичные куклы.

Эвелин выпрямилась и изящно скрестила ноги.

– Я уверена, что есть причина, почему раньше они на свои балы нас не звали, а сейчас вдруг решили пригласить. И, в отличие от вас, я не считаю, что эта причина в нашу пользу.

– Причина была в том, что ты оскорбила леди Вайолет в самый ее первый выход в свет, – ответила мать. – Теперь она хочет показать, что больше не держит на тебя зла, а ты собралась ее игнорировать?

Эвелин отпила чай и поморщилась. Молока в него налили от души, и он превратился в пресную сероватую жижу. Эвелин посмотрела на тетушку Клару, которая в ответ демонстративно отвела взгляд к окну, а затем с вызовом устремила его на Эвелин.

– Я не собралась ее игнорировать, – сказала Эвелин. – Игнорирование предполагает возможность унизить кого-то своим отсутствием. А я, если на то пошло, изо всех сил стараюсь не давать ей возможности унизить себя.

Мать села.

– Только ты можешь увидеть в приглашении на бал предвестие катастрофы.

– Потому что так оно и есть! Как вы не понимаете? Слухи из Лондона со временем доберутся и досюда, если не добрались уже, и что будет тогда? Тогда на каждом балу мы весь вечер будем вынуждены отвечать за глупость отца, за его позор – за наш позор – лично. Будет как в Лондоне, когда мы проводили там лето, – с единственной разницей, что в этот раз отец не просто допустил какую-то оплошность или где-то что-то не то сказал – в этот раз он по уши погряз в долгах, в фатальных долгах, и отвечать за них перед светом придется нам. Уж простите, если мне не кажется, что для нас это такой уж замечательный способ провести вечер.

– Не для нас – для тебя. – На лице ее матери появилась натянутая улыбка. – Меня не приглашали.

Эвелин вскинула руки:

– Очередная причина туда не идти.

– Нет, очередная причина, почему ты должна туда пойти. Ты будешь удерживать наше положение в обществе. Твое присутствие покажет всем, что нас не получится застыдить и загнать в подполье.

Эвелин вздохнула.

– А как же ваши слова о том, что светские дамы должны вести себя безукоризненно? Если я приду без сопровождения, это вызовет только больше вопросов, не согласны?

– Согласна, – сказала Сесилия. – Что ж, иногда приходится несколько прогибать правила ради собственных интересов.

Тетушка Клара громко отхлебнула чай.

– Приятно слышать, что ты еще не забыла собственное кредо, Сесилия. Ведь когда ты встретила Джона, ты нарушила все писаные и неписаные правила…

Сесилия покраснела.

– Тетушка Клара, сейчас не время…

– А почему еще камеристка, воспитанная в работном доме, дочь каменщика и портнихи, могла выйти за старшего сына барона?

– Ну в самом деле! – раздраженно фыркнула Сесилия.

– Потому что они влюбились друг в друга, – сказала Эвелин. Ведь именно это ей всегда и рассказывали: они влюбились, а все остальное было просто формальностью.

– Нет. Потому что правила существуют для того, чтобы их нарушать, – продолжила тетушка Клара с хищным блеском в глазах. – Такой вот чепухой она и охмурила твоего отца.

– И полюбуйтесь, что из этого вышло, – проворчала себе под нос Эвелин. Ей показалась, что и без того маленькая комната каким-то образом становится еще меньше. Даже пастушки словно бы следили за ней с каминной полки и ухмылялись. – Я не хочу туда идти – ни чтобы удерживать наше положение в обществе, ни тем более чтобы сыновья всяких герцогов, виконтов и помещиков смотрели на меня как на корову на деревенской выставке. Думаете, они настолько слепы, что не поймут, что к чему?

– Я не предлагаю стоять тебе там как на выставке, милая, – строго произнесла мать. – Ты будешь танцевать с ними и вести светские беседы.

У Эвелин в животе будто свернулась змея.

– Вы же знаете, как плохо мне даются светские беседы.

Тетушка Клара фыркнула:

– В мое время люди женились, не обменявшись друг с другом и парой слов. Тебе это весьма подойдет, дитя. Я более чем уверена.

– Полно, тетушка. – Сесилия сурово на нее посмотрела. – Она не настолько безнадежна. Ей просто нужно… – Она запнулась и, облизав губы, перевела взгляд на Эвелин. – Тебе просто нужно сдерживать себя и не задавать слишком много серьезных вопросов.

– Знаешь, что она вчера у меня спросила? – с кислым выражением лица сказала тетушка Клара. – «О чем вы больше всего жалеете в своей жизни?» Словно англичанки обсуждают такие вещи! Я нахожу, что новое поколение разбрасывается своими эмоциями, как рисом на свадьбе. В мою молодость никто не спрашивал меня о моих чувствах: никому не было до них дела, да и это было не важно. Что ж, девочка, у меня появился ответ на твой вопрос: я жалею, что пустила вас двоих к себе на порог!

– Тетушка Клара, прошу вас. – Мать Эвелин прижала кончики пальцев ко лбу так, словно предчувствовала приступ мигрени. – Вы обе, довольно. Ты пойдешь на бал, Эвелин. Будешь там танцевать и, кто знает, может, даже хорошо проведешь время.

– Подозреваю, что не проведу, – ответила Эвелин, не отрывая взгляда от сумрака окон.

– А вы, – Сесилия повернулась к тетушке Кларе, – могли бы научиться разбавлять свои слова хоть капелькой добра.

Тетушка Клара приложила руку к груди:

– Я? Сказала что-то недоброе? Что за чепуха!

– У меня даже нет подходящего наряда, – произнесла Эвелин. – Мое изумрудное платье, по сути, не бальное, а просто вечернее.

– Что ж, придется ему побыть бальным, – ответила мать, широко ей улыбаясь. – Я уверена, ты будешь выглядеть в нем чудесно.

Стоя тем же вечером перед заляпанным зеркалом и изучая в нем свое отражение, устало смотревшее на нее в ответ, Эвелин чудесно себя не чувствовала. Ей казалось, будто она идет по высокой траве и что в любой момент может услышать металлический щелчок захлопнувшегося вокруг ее ноги охотничьего капкана.

Насчет платья она была совершенно права. Пусть оно и было симпатичным – изумрудно-зеленого цвета, с глубоким овальным вырезом и более темными бархатными рукавами-фонариками, – для бала оно было недостаточно изысканно, слишком минималистично в отделке (немного черно-золотого кружева вдоль декольте и по внешнему краю рукавов), эффектным его было не назвать. А для бала нужно эффектное платье, такое, которое бы кричало: «Посмотрите на меня! Посмотрите, сколько у меня денег!» А это платье только заявляло бы: «Недооценила я, насколько роскошен будет этот вечер», – и от этого Эвелин еще больше бы чувствовала себя не в своей тарелке.

Она тяжело вздохнула и, отвернувшись от зеркала, села на кровать в озеро зеленого шелка.

Видит бог, даже в Лондоне, когда она надевала абсолютно все, что подобает, она все равно чувствовала себя беспородной ослицей в табуне мастистых лошадей. Нескончаемые балы и обеды, ужины и чаепития в Лондоне были для нее пыткой, в основном благодаря леди Вайолет. В своем дамском курятнике она была главной наседкой: когда она говорила, все молча слушали; по части нарядов и украшений все искали ее одобрения – все, кроме Эвелин.

Не то чтобы ей было все равно, как она выглядит и что думают о ней люди. Для нее это было важно, но ее так долго заставляли чувствовать себя белой вороной, что она бросила все попытки влиться в общество – с тех самых пор, как ее отправили из пансиона обратно домой, дав родителям четкую рекомендацию продолжать ее образование в частном порядке.

И за то, что она не такая, как все, за то, что она не искала ее одобрения, за то, что ей якобы было все равно, леди Вайолет изо всех сил старалась клюнуть ее побольнее каждый раз, когда они с ней пересекались.

Приглашение на бал было, по ощущениям Эвелин, из той же оперы. Только в этот раз леди Вайолет преподнесла этот подарок в обертке доброты, и Эвелин еще не почувствовала укола. Но она не сомневалась: как только Эвелин ступит в пятницу в танцевальный зал, она обязательно его почувствует.

В этом она была уверена.

Глава 8

26 мая 1899 года

Отель «Роял Стейшн»

Отель «Роял Стейшн» был облицован песчаником и выглядел как настоящий дворец. Он был построен, когда железные дороги начали набирать популярность среди путешественников, и прославился, когда в нем остановилась пообедать королева Виктория. Почему королева могла почувствовать здесь себя как дома, Эвелин трудно было не заметить: все – от взметающихся вверх позолоченных перил парадной лестницы до огромной люстры на потолке и расшитого серебряными нитями ковра на полу – сияло роскошью, особенно танцевальный зал.

В нем, казалось, родилось само лето. Под высоким потолком была натянута сетка, а на ней висело целое покрывало полевых цветов, наполняющих воздух пьянящим ароматом фиалок и жимолости. Некоторые двери в сад были открыты, и из них свежим ветром, словно с цветущего моря, волнами приносило всё новые чарующие запахи. Там, где под цветами мерцал свет, их лепестки переливались золотом. Повсюду стояли свечи, и даже они образовывали подобие сияющих букетов, в которых находило себе место еще больше цветов: их лозы причудливыми ручейками струились вниз с пьедесталов и, словно лианы, овивали широкий камин.

Зрелище было столь поразительно, что Эвелин замерла, не решаясь войти. Казалось, что она ступает не в танцевальный зал, а в какой-то совершенно иной мир – мир, для которого она до ужаса неподобающе одета. Она была как сорняк среди роз, была затоптанной ромашкой по сравнению с проплывающими мимо нее женщинами в усыпанных драгоценными камнями платьях. Она уже было решилась развернуться и уйти, когда вдруг услышала голос:

– Позволите проводить вас внутрь, мэм?

Она обернулась и увидела позади себя американца. В этот раз он был одет куда более изысканно, чем в день, когда они познакомились: белый галстук, свежая накрахмаленная рубашка, гладко зачесанные назад волосы, уложенные макассаровым маслом. На фоне остальных мелькавших мимо них мужчин, сливавшихся в черно-белое пятно, его выделял красно-синий платок, торчащий из нагрудного кармана. Заметив, что она обратила на него внимание, он улыбнулся и заговорщическим тоном произнес:

– Я подумал, что лучше не вызывать лишних пересудов и сразу обозначить себя как американца. Полагаю, учеба в Оксфорде и тщательное следование правилам английского языка могут и не сыграть здесь в мою пользу?

– Уж точно не среди людей в этой комнате, мистер Моррис, – сказала Эвелин с несколько натянутой улыбкой. Поток направляющихся в зал гостей нарастал, и они явно мешали им пройти.

– Прошу, зовите меня Натаниэль. Мистер Моррис – это мой отец. – Он выжидающе улыбнулся. – Ну так что, мисс Ситон, можно мне вас сопроводить? Или вы планируете топтаться здесь весь вечер?

Эвелин поморщилась:

– Вообще-то я намеревалась тихонько проскочить мимо распорядителя, чтобы он не объявил мое имя во всеуслышание. Собственно, только поэтому я и приехала так поздно.

Натаниэль нахмурился:

– Вы не хотите, чтобы вас объявили?

– Это частный бал, – ответила Эвелин. – Не понимаю, зачем вообще тут нужен распорядитель.

Натаниэль пожал плечами:

– Леди Вайолет всегда их назначает. Говорит, что хочет знать, кто когда прибыл.

– Поэтому будет гораздо лучше, если я проскользну незамеченной, спрячусь где-нибудь в уголочке и просижу там до окончания вечера.

При этих словах ей представилось скривившееся от негодования лицо матери, словно бы та ее подслушивала. «Все может быть, Эвелин. Кто знает, вдруг на этом балу ты встретишь свою судьбу».

Натаниэль залился громким, раскатистым, но при этом совершенно добрым и теплым смехом.

– А вы с причудами, согласитесь.

– Я об этом наслышана, – равнодушно ответила Эвелин.

– Пойдемте же. – Натаниэль сделал шаг вперед и крепко взял ее под руку. – Если мы войдем вместе, бояться вам нечего.

– Нет, правда. – Она обернулась и сквозь толпу посмотрела на открытые двери, отделявшие их от спокойствия и прохлады летнего вечера. – Я уже все придумала: я просто пройду через сад и зайду в зал по веранде.

– Что за нелепица.

Натаниэль резко потянул ее к двери, все крепче сжимая ей руку, и уже через мгновение пронзительный тенор распорядителя объявил их:

– Мистер Моррис и достопочтенная мисс Ситон!

Хоть на них, вопреки ожиданиям Эвелин, и не обратил внимания весь зал, леди Вайолет обернулась.

– Видите? – сказал Натаниэль, ведя ее в самую гущу гостей. – Ничего ужасного не произошло, так ведь?

Но Эвелин уже его не слушала. Ее взгляд был прикован к леди Вайолет, которая устремилась в их сторону, расталкивая сбившихся в кучки гостей, словно акула, рассекающая косяки мелкой рыбы. Если бы не ее яркое – кроваво-красное – платье, Эвелин, возможно, потеряла бы ее в толпе. Но нет, эти проблески красного сложно было упустить из виду: длинное перо в прическе, высокий воротник-стойка, подол ее юбки. И вот она уже стояла перед ними, крепко обхватив рукой в перчатке бокал шампанского.

– Я думала, вы не придете, – произнесла она, глядя на Эвелин, но при этом наклоняясь в сторону Натаниэля. Ее белая кожа на фоне алого шелка казалась еще бледнее. – Уже потеряла было надежду.

– Я увидел, как мисс Ситон топчется у двери, – ответил Натаниэль, широко ей улыбаясь, – и решил, что нужно ее проводить.

– Ну разумеется. – Леди Вайолет внимательно оглядела Эвелин с ног до головы. – Иначе как бы вы смогли повидаться с вашими старыми друзьями?

Эвелин удалось, приложив усилие, сохранить спокойное выражение лица, но унять колотившееся сердце оказалось сложнее.

– Старыми друзьями?

– Я пригласила несколько наших подруг-дебютанток из Лондона. – Леди Вайолет махнула рукой в сторону восточной стены, и Эвелин убедилась, что она не лжет. Она узнала практически всех. – Я подумала, что мы можем устроить здесь своего рода воссоединение. И, предвосхищая твой вопрос, Натаниэль, разумеется, я представлю тебя им прежде, чем начнутся танцы. – Леди Вайолет вяло взяла его под руку, оттолкнув Эвелин.

– Кстати, о танцах. – Натаниэль прочистил горло. – Леди Вайолет, я желал бы, если позволите, пригласить вас на первый танец.

В голосе Натаниэля проскользнула та неуверенность, которая уже давно текла по венам Эвелин. Хотя, как ей показалось, перед объявлением их имен и входом в столь шумный и людный зал он совершенно не нервничал. Ее взгляд соскочил вниз, на разноцветный платок в его нагрудном кармане. Синяя часть теперь пряталась, видно было только красную – словно бы в тон бальному платью леди Вайолет.

Леди Вайолет захлопала своими светлыми ресницами:

– Бедняжка. Я уже пообещала первый танец герцогу Рексемскому. Но я уверена, бальная книжка[9]9
  Дамский бальный аксессуар, миниатюрная книжечка, в которую дама записывала номер танца и имена кавалеров.


[Закрыть] мисс Ситон еще пуста, правда, Эвелин? – Она широко улыбнулась Натаниэлю. – Если я правильно помню, в Лондоне она страдала от того же недуга.

– Я только-только сюда прибыла, – попыталась парировать Эвелин, беря в руку проплывающий мимо бокал шампанского и ощущая, как его ножка скользит по ее белой кружевной перчатке. – Было бы удивительно, если бы моя бальная книжка была уже заполнена.

Леди Вайолет еще ближе наклонилась к Натаниэлю и произнесла:

– Некоторым из нас приглашения стали поступать еще несколько недель назад. Но не всем, полагаю, так везет.

Улыбка на лице Натаниэля не дрогнула, но теперь он обратил ее к Эвелин:

– Если позволите, для меня было бы честью станцевать с вами первый танец, мисс Ситон.

– Конечно позволит, – ответила за нее леди Вайолет, выхватив у проходящего мимо лакея бальную книжку и вручив ее Натаниэлю. – Судя по тому, что я слышала, она не в том положении, чтобы отказываться.

Эвелин тут же почувствовала, как в кожу впиваются острые шипы ее слов.

– Что это значит?

– Пройдемте, – сказала леди Вайолет, дожидаясь, пока Натаниэль запишет в книжку свое имя и отдаст ее, а затем ловко просунула свою руку ему под локоть и повела его в сторону. – Позвольте нам с Эвелин представить вас нашим подругам.

Эвелин уже и забыла, каково это – находиться в их компании: мисс Мэри, мисс Маргарет, леди Розалинды, леди Джейн. Но она прекрасно помнила две фразы, которые звучали снова и снова: «Вы в порядке?» – «В полном».

Она будто снова попала в то лето, когда отец отвез их на море в Солтберн: бесконечно длинный причал, маленькие аккуратные пляжные кабинки, установленные на большие колеса, чтобы во время прилива в них можно было запрячь лошадей, как в телегу, и откатить в сторонку. Море в тот день было неспокойно, волны без конца бились о берег, но она проигнорировала предостережение Бесси, с которым пусть безмятежно, но согласился даже ее отец, – не заплывать на глубину. Она не ожидала, что песок так внезапно уйдет из-под ног, не ожидала, что начнет тонуть, – до тех пор, пока не почувствовала на языке соль, не увидела перед собой, открыв глаза, лишь мутную пелену и не начала барахтаться. Она вспомнила тот шум, тот оглушительный грохот в ушах – словно бы сам океан ревел на нее. Волны беспощадно накрывали ее одна за одной, нос и горло щипало от соли, пока наконец Бесси не схватила ее за волосы и не вытащила на поверхность.

– Я подумала, что будет лучше, если мы соберемся все вместе, – сказала леди Вайолет, когда они встали неровным полукругом, послав Натаниэля за напитками, – чтобы выразить наши общие соболезнования.

Эвелин на мгновение показалось, что леди Вайолет обращается к кому-то другому. Только через какое-то время она осознала, что все взгляды направлены на нее.

– Ваши… соболезнования?

– Насчет вашего отца. – Леди Вайолет якобы сочувствующе подняла брови. – Насчет его заключения в тюрьму.

Эвелин снова услышала тот шум, только к ушам на этот раз прилила кровь.

– Он не в тюрьме.

– Долговое отделение – это та же тюрьма, – вставила леди Джейн.

– А чего вы ожидали? – продолжила леди Вайолет. – Если леди Ситон научилась вести хозяйство, прочитав книжку, разве удивительно, что у них деньги кончились?

У Эвелин загорелись щеки.

– Моя мать не имеет к этому никакого отношения.

– Даже несколько иронично, – сказала мисс Маргарет. – Получить титул баронессы из-за денег и потерять его из-за них же.

– Или из-за их отсутствия, – подхватила леди Розалинда.

– А я не вижу в этом иронии, – возразила мисс Мэри. – Я бы сказала, что это поэзия.

– Не такая уж это поэзия без гроша в кармане.

– У вас не осталось ни гроша, мисс Ситон? А что? Судя по тому, что вы надели на бал простое вечернее платье, так оно и есть.

Эвелин чувствовала, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди, ощущала, как на спине проступает холодный пот. Она стояла с открытым ртом, но не могла вымолвить ни слова. Все, чего ей хотелось, – провалиться под землю, хотелось, чтобы цветочное покрывало под потолком рухнуло на них и утопило ее в своих лепестках.

– Зря вы пригласили ее сюда, леди Вайолет. Вы впустили лису в курятник. Она же будет виться вокруг всех этих молодых богачей.

Губы леди Вайолет медленно растянулись в улыбке, обнажив ее зубы.

– Вы лиса, мисс Ситон? Поэтому ваша мать послала вас сюда? Чтобы вы заарканили себе богатого мужа, как когда-то заарканила она?

– Камеристка выходит замуж за сына барона – что за низость! Моя мать всегда говорила, что этот брак был построен на хитрости и обмане.

– А моя – что на колдовских чарах. Ваша мать купила любовное зелье, мисс Ситон? Так ваш отец оказался под ее властью?

– А теперь она запустила к нам свою дочь. Как будто ей среди нас место, – фыркнула леди Розалинда.