Текст книги "Девочка-медведь"

Автор книги: Софи Андерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 16. Ловля налима

Избушка усаживается возле маленькой сторожки на тихой излучине Серебрянки. Лунный свет серебрит лёгкую дымку над водой. В западной стороне высится Синь-гора, в её ледяной шапке отражаются звёзды.

Я вскакиваю, порываясь тут же бежать на поиски моей бабушки-медведицы:

– Спасибо вам за стол и кров и за то, что подвезли…

Елена дёргает меня за рукав и прикладывает палец к губам, кивая головой на Валентину, которая заснула в кресле у огня.

– Мне пора, – шепчу я, переступая через разбросанные по полу глиняные черепки и прикорнувших кто где собак, чтобы снять с распялки свою просушенную одежду.

– Знакомые места, – стрекочет Мышеловчик. – Нигде так славно не ловятся налимы!

Он выпрыгивает в открытое окно и мчится в темноту.

Я не знаю, злиться мне на него или смеяться.

– Что случилось? – Елена поднимает брови, она явно не поняла, что прострекотал Мышеловчик.

– На речку побежал налима ловить, – я торопливо натягиваю на себя юбку, джемпер, потом тулупчик, – надо поскорее найти его, не хочу, чтоб он в лесу потерялся.

– Я с тобой, – шепчет Елена и крадётся следом за мной к передней двери, на ходу подхватывая тёплую шаль и головной платок. Избушка услужливо распахивает нам дверь, и мы выходим в морозную ночь.

Стремительная Серебрянка журчит и пенится, лишь вдоль берегов ещё держатся тонкие полоски льда. Луна и звёзды глядятся в её неспокойные воды, отбрасывая в ночь посеребрённые заострённые тени.

Я делаю несколько шагов от избушки и прислушиваюсь. Мышеловчика не слышно, только вода в речке шумит да Юрий сопит на крыльце. «Мышеловчик!» – зову я самым громким шёпотом, на какой отваживаюсь, чтобы не разбудить Юрия, а тем паче Валентину.

– Человечья девочка! – голос Мышеловчика несётся от сторожки, тёмные очертания которой едва виднеются. Это очередная хижина Анатолия. В окошках темно, над трубой нет дыма, значит, Анатолия там нет. Оно и к лучшему, думаю я. Прямо сейчас мне главное – убедиться, что Мышеловчик жив-здоров, и бежать на поиски бабушки.

– Мышеловчик! – зову я, идя на звук его голоска. Елена идёт следом, зябко кутаясь в шаль от промозглого воздуха. За спиной раздаётся тихий скрип – это избушка пытается красться за нами. Елена оборачивается и сверкает на неё глазами, точь-в-точь как Валентина. Избушка останавливается и недовольно корчит крышу.

– Сюда, – стрекочет Мышеловчик, и я различаю его силуэт возле хижины на перевёрнутом вверх днищем челноке. – Берите его, и сможете с воды полюбоваться, какой я рыболов.

– Нашёл время рыбу ловить! Я к медведице тороплюсь, пойдём скорее. – Я машу Мышеловчику, но он не идёт.

– При луне рыбалка – самое милое дело. – Мышеловчик аж дрожит от азарта, и до меня наконец доходит, что если я отправилась в лес за ответами на свои вопросы, то Мышеловчик увязался за мной только ради налима.

– Может, завтра ночью порыбачим? – пробую я уговорить его. – Тем более, ты уже налопался лосося и явно ещё не голоден.

– Ты что, разговариваешь с Мышеловчиком? – округляет глаза Елена.

– Ага, – киваю я, – понимаю его с тех пор, как у меня отросли медвежьи ноги.

– С ума сойти, – восхищённо улыбается Елена, – вот бы мне тоже научиться говорить со зверями! Что он сказал?

– Сказал, передай ей, пусть уши разует, тогда, глядишь, сама уразумеет, что я говорю, – сварливо вмешивается Мышеловчик и в раздражении дёргает усиками, – и ещё передай, что невежливо срывать поход на рыбалку за налимом.

– Да ну его, только и талдычит, что о своём налиме. – Я со вздохом поднимаю глаза к Синь-горе. Ноги зудят, как мне хочется поскорее взобраться к медвежьей пещере, но Мышеловчик уже возбуждённо стреляет глазками то на меня, то на реку. Я всю жизнь жду момента, когда узнаю о своём прошлом, и ещё несколько минут подожду – ради Мышеловчика.

– Как ты собираешься ловить своего налима? – интересуюсь я. – Те, что приносил Анатолий, – огромные рыбины. Такая сама проглотит тебя и не поперхнётся.

– Ты что, сомневаешься, что я искусный рыболов? И это после всех передряг, из которых мы вышли живыми? – Мышеловчик оскорбленно цыкает, спрыгивает с челнока и мчится к реке. – За мной, человечья девчонка! Тащи плавсредство к берегу.

Я беру челнок на плечо и поворачиваюсь к Елене:

– Хочешь посмотреть, как Мышеловчик ловит рыбу?

– Ещё как хочу. – Елена снимает с крюков на свесе крыши весло, острогу с пятью зубьями и тоже идёт к реке.

– А зачем тут корзинка? – спрашивает она.

Я опускаю челнок на воду и разглядываю проволочную корзинку – она привешена к носу на коротком шесте и вся в саже. Я вспоминаю, что Анатолий рассказывал о ночной рыбалке:

– Налимов привлекает свет. Наверное, корзинка как раз для свечки или фонаря.

– Давай принесу огонька. – Елена бежит к избушке и возвращается с черепом.

– Из нашей кладовки скелетов, – объясняет она. – Когда избушка пускается в путь, черепа и кости с тына сбегаются в кладовку.

Елена зажигает свечку внутри черепа и опускает его в корзинку.

– Такой огонёк подойдёт? А череп не даст ветру загасить свечу.

– Лучше и быть не может, – одобряю я, а сама стараюсь не смотреть на жуткий череп с пылающими глазницами.

– Готовы? – кричит с носа Мышеловчик. – Я уже чую налима!

Я ступаю на дно челнока, и он глубоко осаживается в воду, но вроде бы сохраняет устойчивость. Елена садится позади меня, отталкивается от берега, и мы даём течению нести нас на середину речки.

Мышеловчик свешивается с борта и следит за шевелениями в воде, в свете черепа-фонаря его шерсть блестит, как начищенная латунь.

– Плывут, родимые, – урчит он и хищно скалит зубки. – Ишь, какого жирненького свет нашей черепушечки приманил.

– Что он сказал? – шёпотом спрашивает Елена.

– Рыбу углядел. – Я тянусь к остроге, но меня останавливает шиканье Мышеловчика:

– Не лезь, сам поймаю!

Он стремглав несётся к корзинке по узенькому шесту, его пронзительный боевой клич режет уши.

В тот же миг с тёмного неба слетает безмолвная тень – это птица, и размах её крыльев огромен, почти с мой рост, – хватает Мышеловчика в длинные когти-крючья и исчезает в ночи.

Волна шлёпает в бортик челнока, я пошатываюсь, мысли путаются. Мой Мышеловчик не мог погибнуть! Только не так! Ветер противно холодит за шиворотом, где так любит сворачиваться Мышеловчик.

– Что… – Голос Елены срывается.

Я мучительно прислушиваюсь. И улавливаю в ночной тиши отдалённый визг. Он приближается и уже почти закладывает мне уши. И вот прямо на нас из тьмы несётся птица. Филин! Такой громадины я ещё не видывала; широкие перьевые уши-кисточки встопорщены, круглые глаза горят жёлтым огнём. У носа челнока он снижается, на его спине Мышеловчик – голова гордо откинута, мордочка торжествующе скалится. Невыразимое облегчение охватывает меня.

– Вон того давай, – командует Мышеловчик. Он вцепился в кисточку филинова уха, точно управляет им! В тот же миг филин резко пикирует, и оба исчезают в воде. Всплеск, взвизг. Филин выныривает, взлетает над бортиком и роняет из когтей на дно челнока здоровенного налима. Рыбина плюхается мне под ноги, неистово бьётся, поднимая тучу брызг.

– Скольких брать будем? – сквозь плеск кричит Мышеловчик и дёргает филина за ухо, пока тот не разворачивается.

– Бесподобно! – визжит Елена и хлопает в ладоши.

Налим ещё трепыхается у моих ног. Здоровый, пожалуй, с мою руку будет.

– Нам и этого хватит! – кричу я Мышеловчику.

Сова заходит на следующий круг, играючи выхватывает из воды вторую рыбину и приземляется на нос челнока, тот зарывается в воду, но потом поднимается. Мышеловчик соскакивает с филина.

– Знакомьтесь, – Мышеловчик с уморительной важностью представляет нас друг другу, – Блакистон, рыбный филин, я же рассказывал, как три дня и три ночи на спине у него ездил. Это человечья девочка, Янкой зовут, я у неё живу. И наш новый друг Елена, молоденькая яга, живёт в избушке на курьих ножках.

– Рад знакомству, – бархатно-переливчатым баритоном отвечает Блакистон.

– И мы тоже, – учтиво говорю я и объясняю Елене: – Это филин Блакистон.

– Ты понимаешь меня? – Филин поворачивается ко мне. – Большая редкость, чтобы человек понимал язык лесных обитателей.

– Моя человечья девочка выучилась хорошенько слушать. – Крохотная грудка Мышеловчика раздувается от гордости, а у меня теплеет на душе оттого, что он назвал меня «своей».

Блакистон мощными когтями разрывает налима и пододвигает половину к Мышеловчику.

– А ты своей угостишься? – спрашивает меня Блакистон, косясь на вторую рыбину.

– Мы снесём её матушке Елены, Валентине, – отвечаю я, не желая обижать его.

– Вот здорово! – Елена подхватывает налима, тот еле умещается у неё в руках. – Матушка наварит из него ухи для следующих проводов.

Блакистон целиком заглатывает свою половину налима и снова поворачивается ко мне:

– Что привело тебя в эту лесную глушь?

– Иду бабушку проведать, Царицу-Медведицу. – Я улыбаюсь при мысли, что теперь у меня есть бабушка и я могу её проведать. – Бабушка расскажет мне, кто я есть и почему у меня медвежьи ноги.

Я погружаю весло в воду и энергично гребу к берегу.

– Что такого ты хочешь узнать о своих ногах? – с полной налима пастью бурчит Мышеловчик.

– Узнать, почему они стали такими. – Я скребу когтями по днищу челнока, гадая, заметил ли вообще Мышеловчик мои медвежьи лапы. Он ещё ни разу не упоминал их.

– И ещё узнать, человеком я родилась или медведем, – добавляю я, видя, что Мышеловчик даже не смотрит на меня, весь поглощённый налимом.

– Как? Разве ты сама не знаешь? – Блакистон уставляет на меня круглые немигающие глаза.

Я мотаю головой и вдруг чувствую себя такой одинокой и потерянной, что на глазах проступают слёзы. Мышеловчик тут же вспрыгивает мне на плечо.

– Человек ты, человечья девочка, – стрекочет он мне в ухо. Но от его слов ещё горше, потому что это неправда, и слёзы сами льются из глаз. Я не пойми что, полумедведь-получеловек. Весло выпадает из моих рук.

Елена подхватывает его, не давая утонуть.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Сейчас буду. – Я делаю глубокий вдох и снова берусь за весло. – Мне надо найти бабушку. Она скажет, что делать.

Челнок толкается носом в берег, я схожу на землю. Но всё равно не чувствую под ногами твёрдой опоры, точно ещё качаюсь на волнах, не зная, кто я или что я. Елена высаживается следом, прижимая к груди налима, гостинец для Валентины. Блакистон не двигается с места, и я вытаскиваю челнок на берег прямо с ним на борту.

– Стой, тут ещё кое-что осталось! – Мышеловчик запрыгивает в челнок и подбегает к недоеденной половине налима. – Скушай кусочек, человечья девочка, глядишь, тебе и полегчает.

– Спасибо, не хочется.

Я усаживаюсь на берегу рядом с челноком и жду, пока Мышеловчик доест налима. Лунный свет танцует в мягких прибрежных волнах, и я опускаю ноги в студёную воду, позволяя её бурунчикам завихряться вокруг моих щиколоток.

Блакистон почёсывает когтями перистое ухо:

– Что-то не пойму, откуда твоей бабушке знать, кем ты родилась на свет?

– Оттуда, что она растила меня, когда я была не то медвежонком, не то ребёнком. – Я хмурюсь, потому что сама не знаю кем. – К тому же она, как и я, раньше была человеком, а потом стала медведицей.

Мне вспоминается одна из историй Анатолия, в которой Царица-Медведица ещё не была медведем. И совсем как я, будучи девочкой, понимала, что не такая, как все.

Елена садится рядом и дружески накрывает мою руку своей. Мышеловчик разгрызает рыбью косточку и обломком ковыряется в зубах, привалившись спинкой к мягким густо-пернатым лапам Блакистона. А я завожу рассказ с зачина, как обычно делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

ТАНЕЦ ЦАРИЦЫ-МЕДВЕДИЦЫ

Давно ль это было, недавно ли, а только жила в одной деревне девочка Аня. Казалось ей, что среди людей она точно гусёнок, в стаю лебедей случайно затесавшийся. И только в лесу она чувствовала себя счастливой, душа её пела, и тогда, встав на цыпочки, пускалась она танцевать среди деревьев.

Она кружила под музыку ветра, под мелодичный перестук дождевых капель, под дроби дятла неутомимого. Каждую свободную минутку проводила Аня в лесу, а как заневестилась, поняла, что не нужен ей мир людей. Так думалось Ане, пока не встретился ей в лесу молодой дровосек Дмитрий.

Улыбнулся ей Дмитрий. А она улыбнулась ему. Закружились они парой, и так им это нравилось, что танцевали они всё лето напролёт и всю зиму холодную, пока не влюбились друг в дружку.

Зажили они в домике на краю леса, и было там тепло и уютно, как в птичьем гнёздышке. А как родился у них сынок, стали они втроём танцевать под соснами высокими на краю своего сада.

Жили они поживали, горя-печали не знали, пока не начал Дмитрий приносить из леса дары чудесные: семена, что прорастали быстрее, чем природой положено, каменья драгоценные, что ярче радуги сияли. Сколько ни дознавалась Аня, откуда чудеса такие, Дмитрий только смеялся да целовал её в щёки.

Горевала Аня, кручинилась, что муж таится от неё. Топала она ногами сердито, руки умоляюще заламывала, а Дмитрий всё одно молчок.

Однажды Дмитрий повёл Аню и сынка их маленького в глухую чащу лесную и замок показал: крыша куполом золотым на солнце блестит-переливается.

– Вот наш новый дом, – молвил Дмитрий, а сам от гордости сияет.

Нахмурила Аня брови, откуда, спрашивает, богатство такое на нас свалилось, а тот лишь улыбнулся, взял её за руки и закружил-завертел в танце, пока не откликнулись в её душе напевы леса, пока не забыла она вопрос свой каверзный.

Долго ли, коротко ли танцевали Аня с Дмитрием вокруг замка своего с куполом золотым под пение ветра, под птиц щебетанье и лягушек звонкое кваканье, счастью своему радовались. А оно недолгим оказалось.

Воротился однажды Дмитрий из леса как смерть бледный, от страха дрожащий. Как ни умоляла Аня, ни словечком не обмолвился о том, что случилось, а только преклонил голову Ане на колени да сном тяжёлым забылся. Крепко серчала на него Аня, гневом кипела, пока и её сон не сморил. А наутро проснулись они уже медведями.

– Как же так? – стонала Аня, на лапы свои медвежьи в ужасе выпучившись.

Хотел было Дмитрий во всём признаться, а слова вымолвить не может. Жгла его вина непростительная да угрызения совести нечистой.

– Говори немедля! – криком кричала Аня. – Что за тайну ты от меня скрываешь?

– Виноват я перед тобой и сынком нашим, – прошептал Дмитрий, – что жадностью своей окаянной проклятие на нас навлёк.

Взялась Аня вспоминать, что о проклятиях слышала. И вспомнила, как сказывали, что у проклятых всегда выбор есть. Поднялась она на задние лапы и затанцевала. Муженьку и сыну своему тоже танцевать велела, мол, вдруг вспомним мы за танцами, как людьми жить, а не зверьём лесным.

Но вплывали в окна замка открытые звуки и запахи лесные, и чуяли они их чутьём своим медвежьим. Ведь с головы до пят уже медведями были косолапыми.

Кружились они под птиц щебетанье, водили хороводы под пчёл жужжанье, прыгали под поскок зайцев быстрых по полям, а в людей никак не превращались.

Аню напевы лесные ещё сильней прежнего увлекали, глубже в душу проникали, и вёл её танец в лес, всё дальше от замка, мимо речки бурливой, к горам заснеженным да к пещерам, духом осени да земли отдававшим.

Дмитрий с сынком поначалу за Аней поспевали, но, как лето осенью сменилось, а та зимой, отстали они, и унесло их танцем в другие места. Запечалилась Аня, что совсем одна она осталась в глубокой пещере горной. Но поглядела Аня на лес дремучий, услышала музыку его чудную и поняла, что принадлежит отныне этому миру прекрасному.

Глава 17. В медвежьей пещере

Я заканчиваю рассказ, и меня с новой силой тянет в чащу леса, к чудесам родного мира моей бабушки. Моего мира. Когда-то лес мне тоже был домом. Между тем небо светлеет, занимается рассвет. С деревьев тихо опадает снег, птицы в ветвях заводят утреннюю суету.

Мышеловчик уснул у лап Блакистона как был, с рыбьей костью в лапке, его животик округлился от сытости. Блакистон тоже дремлет, нахохлившись, ушастая голова утопает в мягких перьях на груди, круглые глаза закрыты.

Я перевожу взгляд на Синь-гору, и в этот миг солнце поднимается над кронами деревьев и посылает к её снежной вершине ослепительно сияющий – указующий! – луч. Я вскакиваю, не в силах обуздать порыв немедленно мчаться на поиски бабушки. Она знает ответы на мои вопросы! Надежда будоражит меня, то ласкает ветерком, то треплет и кружит ураганом.

– Всё, иду в медвежью пещеру, – шепчу я на ухо Елене, чтобы не разбудить остальных.

– Как? Прямо сейчас? – поражается Елена. – Ты же не выспалась и со вчера ничего не ела!

– Я не устала и не голодна. Сделаешь одолжение? – спрашиваю я Елену, с трудом подавляя желание с места в карьер рвануть к пещере.

– Конечно. – Елена смотрит на меня во все глаза.

– Позаботишься о Юрии, ладно? Он весь изранен, ему уход нужен, и ещё… – Я собираюсь с силами, чтобы выговорить вторую просьбу: – Присмотри за Мышеловчиком! – выпаливаю я, не давая себе времени передумать.

Елена кивает, но в её взгляде плещется тревога.

– А давайте все вместе пойдём. Избушка бы довезла нас…

– Нет, я должна сама, так надо. – Я ищу в глазах Елены понимание, не в состоянии подобрать нужных слов. Я сама должна разобраться, кто я есть. Как ни нежно привязана я к Мышеловчику, но в этом деле он ничем не поможет мне. Он видит во мне лишь человечью девочку, в доме у которой живёт, однако я уже не та, кем была, а что-то совсем другое.

– Ладно. – Елена пробует обнять меня, но её рук хватает лишь на половинку объятия, как раньше Мамочке, и от мыслей о Мамочке на глазах выступают слёзы, но я смаргиваю их.

– Возьму Мышеловчика к нам в избушку. – Елена выпускает меня из полуобъятия и отступает назад. – Но если вдруг передумаешь или что-то понадобится, просто покричи. Избушка чует всё, что в лесу творится, на целые вёрсты вокруг.

– Спасибо. – Я с трудом выдавливаю из себя улыбку, хотя душу разрывают сомнения. Я поворачиваюсь и иду прочь.

Вершина Синь-горы скрывается из виду за пологом леса. Но я знаю, куда идти. Словно неведомая сила толкает меня вперёд, словно ноги сами несут меня. С каждым шагом во мне растёт возбуждение, будто в душе разжужжался потревоженный пчелиный рой.

Лес вокруг искрится в утреннем свете. Капельки росы сияют на развешанных по веткам ожерельях паутины, талая вода отливает глянцем на коре деревьев, бисеринками янтаря мерцают на кончиках ветвей свежие почки. Весна вступает в свои права, и всё вокруг преображается, обновляется, возрождается после долгого зимнего сна.

Снова показывается гора, я вижу её над молодой покачивающейся под ветерком ивой. Я впиваюсь взглядом в горный склон и выискиваю какие-нибудь признаки медвежьей пещеры. Царица-Медведица. До сих пор она существовала для меня лишь в рассказах, снах да в моих детских воспоминаниях, а те за давностью кажутся скорее грёзами. Но она существует, она совсем близко, и она моя бабушка. Она знает правду о моём прошлом, знает, что ждёт меня в будущем.

Интересно, в каком она настроении после зимней спячки? Радостная, как случается, когда просыпаешься в уютной и привычной домашней обстановке? Или с тяжёлой головой и в скверном расположении духа, как это бывает, когда не выспишься? А после стольких месяцев спячки она уж точно голодна, а Анатолий, помнится, рассказывал, что в эту пору медведи особенно охочи до мяса. Что, если она не вспомнит меня? Что, если её вообще нет в пещере?

Чем ближе я подхожу к Синь-горе, тем сильней звенят от напряжения нервы, у подножья я уже так наэлектризована, что, кажется, сама способна светиться. Я задираю голову к остроконечной вершине, ещё затянутой дымкой, и шерсть на моих ногах топорщится.

– Янка! Янка-Медведь! – несётся из вышины зов снегиря, и я с трудом подавляю желание быстрее бежать в гору. Я нахожу каменистую тропку, которая петляет между крутыми скалами, и начинаю подниматься, не спеша и осторожно. Я слабо представляю, далеко ли до медвежьей пещеры, и потому берегу силы.

Ноги у меня хоть и могучие, но тяжелее человеческих, к тому же карабкаться на такую крутизну очень трудно. Мышцы ноют от усталости, и я вспоминаю, как Елена предупреждала меня, что зря я отправляюсь в путь не выспавшись и на голодный желудок.

Чем выше поднимаюсь, тем сильнее холодает, а когда достигаю верхнего края леса, кажется, что из весны я перенеслась в разгар зимы. Как ни зябко, всё равно останавливаюсь, чтобы перевести дух и оглядеться. Небо ясно и только у самого горизонта затянуто мглой.

Вдали на северо-востоке сквозь густой чёрный дым пробиваются ярко-оранжевые вспышки. Должно быть, это Огнепылкий вулкан. Раскалённая лава потоками стекает из его жерла по зазубренным скалистым склонам и собирается во впадинах пузырящимися озёрцами. Там обитает огненный дракон – Змей Горыныч. Тот самый, кто, насколько я знаю, убил моих родителей.

Я прищуриваюсь и до рези в глазах вглядываюсь в огненные всполохи и густой дым. Часть меня жаждет высмотреть кончик огненного хвоста или взмах огромного крыла. Но ничего такого я не вижу, зато онемевшие от холода нос и уши заставляют меня идти дальше.

За следующим поворотом тропинка резко забирает вверх. Выше по склону я замечаю скальный уступ, широкий и плоский. При виде его моё сердце начинает биться часто-часто. Мне кажется, что я узнаю это место и по его виду, и по витающим здесь запахам. Слабый ветерок доносит ароматы земли и мхов, ягод и кедровых орешков. Я помню этот аромат ещё с детства, и от него моя душа наполняется теплом и покоем.

Взбираюсь к самому уступу, приподнимаюсь на руках и выглядываю. При виде зева медвежьей пещеры перехватывает дыхание. Я узнаю этот выгнутый аркой лаз в скале, его отполированные боками медведицы края, узнаю пробивающиеся с одной стороны корни дерева, под напором которых огромный гладкий валун пошёл трещинами.

Ноги сами несут меня вверх, на уступ, но, не доходя двух шагов до входа в пещеру, я останавливаюсь как вкопанная. У меня дрожат поджилки. В душе бушуют надежды и страхи. И да, мне знакомо это утробное урчание – так дышит Царица-Медведица.

Во мраке пещеры вспыхивает пара глаз, и моё сердце останавливается. Царица-Медведица выдыхает облако пара. Массивные лапы тяжело ступают по каменному полу пещеры. Медведица медленно выходит на свет, идёт ко мне, и я вижу, как перекатываются под шерстью её мышцы и какой мощью и плавной грацией дышит каждое движение. Она источает силу и спокойное довольство, как будто точно знает, кто она такая. И прямо сейчас, в этот самый миг, мне больше всего хочется быть такой же, как она.

Одолевавшие меня вопросы замирают на языке. Царица-Медведица вытягивает длинную бурую морду. Её блестящий чёрный нос подёргивается, принюхиваясь к воздуху между нами. Она издаёт в знак приветствия густое низкое ворчание и усаживается рядом со мной.

Огромное мохнатое тело полукругом изгибается за моей спиной, и я откидываюсь на него, как на спинку гигантского кресла. Как же мне знакома эта густая, тёплая шерсть, и ритм этого дыхания, и стук этого могучего сердца, глубоко запрятанного в медвежьей груди.

Запускаю пальцы в меховые заросли на её шее, всем лицом зарываюсь в них, как любила делать это маленькой. Сворачиваюсь колечком, и моё тело превращается в плотный шарик, объятый её огромными сильными лапами. Она наклоняет морду и лижет мне лицо мягким влажным языком, а я закрываю глаза.

Годы, что минули с тех пор, как я в последний раз была здесь, тают, словно весенний снег, пока от них не остаётся лишь зыбкое воспоминание о Мамочке и нашем домике на краю леса, далёкое и полинявшее, и в этот момент меня наконец-то накрывает чувство, что я на своём месте.

Не знаю, сколько времени я продремала. Тулупчик больно врезается в плечи, и я, ещё сонная, стаскиваю его. Мне жарко и неудобно, одежда кажется слишком тесной. Приподнимаю переднюю лапу Царицы-Медведицы, чтобы через голову снять джемпер. Пытаюсь расстегнуть застёжку на юбке, но та рвётся. Наверное, за что-то зацепилась. Зато без юбки и джемпера мне куда удобнее, и я снова погружаюсь в сон.

Я открываю глаза и жмурюсь на свет. Солнце висит совсем низко, рассылая вокруг длинные тени. Шерсть у меня влажная, покрытая росинками. Я спросонья зеваю, и от чудовищного рёва всё в груди и голове содрогается. Собственное тело кажется мне… каким-то нескладным. Голова непривычно тяжёлая, словно налитая свинцом, во рту вязко, челюсть безвольно повисла. Спину в том месте, где я прислонялась к Царице-Медведице, холодит, самой её поблизости не видно. Пробую подняться на четвереньки и оглядеться, чтобы поискать её, но тело двигается как-то непривычно. Оно массивное и слишком низко нависает над землёй. Хочу встать на ноги, но не получается.

Я перевожу взгляд на свои руки, и следующий удар сердца отдаётся оглушительным гулом в груди. Как прежде ноги, руки у меня тоже превратились в лапы. Здоровенные, скруглённые, они кончаются длинными тёмными когтями. Плечи, грудь, спина – всё тело налилось жиром и покрыто густой шерстью. Плечи тяжёлыми брёвнами давят на мою спину. Поднимаю переднюю лапу, но не могу заставить себя коснуться ею своего лица. Я и так догадываюсь, что оно превратилось в медвежью морду, а я сама – в настоящего медведя.