Текст книги "Легенды Крыма"

Автор книги: сказки народные

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

АЛЕКСАНДР – КНЯЗЬ МАНГУПСКИЙ

[41]41
  Легенда записана. Ф. Степановым. Впервые опубликована в сборнике: «Легенды Крыма», Симферополь, «Крым», 1967.


[Закрыть]

казочно красивы горы неподалеку от Бахчисарая. Пленяют они взор человеческий своими головокружительными обрывами, роскошными лесами. Остановитесь на минутку – ив еле уловимом шепоте леса вы услышите повествование столетий об этой земле.

В давние времена на плоской вершине горы Мангуп[42]42
  Мангуп – столица средневекового княжества Феодоро. На вершине горы Мангуп, расположенной в юго-западной части горного Крыма, до нашего времени сохранились развалины города.


[Закрыть], одиноко возвышающейся среди живописной долины, стоял город – столица княжества Феодоро.

Однажды князь феодоритов, чувствуя, что закат его жизни уже не за горами, велел позвать своего наследника – сына Александра[43]43
  Александр – последний из правителей Мангупа.


[Закрыть]. И встретил князь своего сына такими словами:

– Взор мой угасает, тупеет слух мой, ослабевают руки…

– О чем ты говоришь, отец и повелитель мой! – бросился Александр к князю.

Но тот властным жестом остановил его.

– Не нам, смертным, – продолжал князь, – восставать против рока. Наступили последние минуты моей жизни на этой земле. Выслушай мою просьбу: куда бы ни бросило тебя течение жизни, в какую бы беду ты ни попал – помни о своем народе. Его воля пусть будет твоей волей, его судьба пусть будет твоей судьбой. Обещаешь ли ты выполнить мою последнюю просьбу, сын мой?

– Обещаю, – тихо промолвил Александр, – и пусть эти мои слова будут клятвой.

Вскоре старый князь умер. Опечаленный Александр, чтобы развеять скорбь, уехал в гости к своему шурину, молдавскому господарю.

Спустя некоторое время страшная весть, словно на крыльях ветра, прилетела в Молдавию: на княжество Феодоро напали турки. Александр с отрядом в триста воинов поспешил в Мангуп.

А турецкая армия уже подходила к Мангупу. С трех сторон мрачно смотрели на пришельцев обрывистые, неприступные скалы, а с четвертой, северной, – высокая надежная крепостная стена.

С криками: «Алла-илла-иль-алла!» бросились турки на штурм Мангупа. Навстречу им из городских ворот ринулась дружина во главе с Александром. Как соколы на воронье, налетели феодориты на турок. Лязг мечей, стоны раненых наполнили долину.

Не выдержали натиска турки – и в смятении отступили. А феодориты укрылись в крепости.

Снова и снова шли турки на штурм Мангупа, снова и снова храбрые феодориты отражали их натиск. Тогда враги изготовили длинные лестницы, приставили их к отвесным мангупским обрывам и полезли наверх, надеясь отсюда проникнуть в крепость. Но и здесь их постигла неудача. На головы им посыпались камни, полилась горячая смола. Это жители Мангупа, все как один, встали на защиту своего города. Пять месяцев длилась осада столицы Феодоро, но безуспешно. И стали замечать турки, что с каждым днем гора Мангуп становится выше и выше, а крепость неприступнее. Пришли в ужас турецкие солдаты. Они падали на колени и, вздымая к небу руки, просили у аллаха помощи Они отказыва лись идти на штурм нечестивого Мангупа, вершину которого шайтан спрятал в облаках.

Тогда великий визирь, командовавший турецкой армией, понял, что силой феодоритов не одолеть, и стал действовать хитростью.

– Мы не хотим кровопролития, – сказали турки Александру. – Да продлит аллах жизнь уцелевшим! Открой ворота и сдайся на нашу милость. Мы пощадим город и никого не тронем из жителей. Пусть только они платит нам небольшую дань.

Долго раздумывал Александр над словами противника. Как поступить? Созвать военный совет, послушать, что скажут воеводы и бояре? Но вправе ли горсточка знатных и даже он, князь, распоряжаться судьбой всего народа? Да и сами бояре в последнее время ведут себя как-то странно – не доверяет им князь.

И вспомнил Александр клятву, данную отцу… Да, он повелит созвать вече, и пускай народ сам решит, как быть.

То не волны моря Русского шумят, буйным ветром поднятые, го феодориты в тревоге большой собираются на свой совет…

Первым выступил один из бояр

– В городе не хватает воды, кончились запасы пищи. Люди страдают от жажды и голода. На что надеяться? Пусть мы, воины, испытаем позор плена, зато дети, женщины и старики будут спасены. Принимай, князь, условия.

Возгласы одобрения послышались со стороны бояр.

Люди заволновались. Казалось, устами боярина рекла Истина.

Но это только казалось. Бояре тайно договорились с турками через послов, что откроют ворота, если им сохранят жизнь и богатство.

– А что скажут простолюдины? – обратился Александр к народу.

– Дозволь мне говорить, княже! – выступил вперед воин-латник. – Не изволь гневаться, но не к лицу боярину сказанные слова. Враг хитрый и коварный. Не сдержит он своего слова. Лучше умереть в честном бою, чем попасть в рабство к туркам. Веди нас на нечестивых. Умрем или победим!

Восторженными криками встретил народ слова латника.

Чувство гордости за свой народ переполнило душу Александра.

– По сему и быть! – промолвил он.

– Многая лета князю! Умрем или победим! – тысячеголосо неслось со всех сторон.

Но что это?

Несколько знатных сели на лошадей и стремглав понеслись к воротам.

Все случилось так неожиданно, что люди еле успели опомниться.

– Смерть изменникам! – и слова острые, как стрелы, а стрелы быстрые, как слова, полетели вдогонку всадникам-боярам. Но бояре все же успели достичь своей цели. И как только они открыли крепостные ворота, турки, словно звери, набросились на мирных жителей, стали убивать их, грабить, поджигать их жилища. Александра и его приближенных заковали в цепи и отправили в Стамбул.

Как только пленные были доставлены во дворец к султану, тот обратился к Александру:

– Ты и твои люди – мужественные воины. Я вам подарю жизнь, если вы перейдете ко мне на службу.

И ответил тогда султану Александр:

– Я никогда не изменю своему народу и лучше разделю его участь, чем пойду к тебе на службу.

Пройдет время, и твоя империя расползется, как ржавая кольчуга. А наша земля станет снова свободной.

Разгневался султан за такие слова и велел казнить пленников.

Прошли века. Слова, сказанные Александром, оказались пророческими. С севера пришли русские чудо-богатыри и освободили крымскую землю от поработителей.

Неподалеку от Бахчисарая, словно гигантский памятник, возвышается Мангуп, как символ мужества древних феодоритов.

ТАК БЫЛ ОСНОВАН БАХЧИСАРАЙ

[44]44
  Печатается по илданию: А. Кончевский. Сказки, легенды и предания Крыма, «Физкультура и спорт», 1930.
  Бахчисарай – столица крымского ханства, основан в начале XV в.


[Закрыть]

днажды сын хана Менгли-Гирея поехал на охоту. Он спустился из крепости Кырк-Ор[45]45
  Кырк-ор (Чуфут-Кале) – средневековый город, расположенный на плоской вершине горы. Одно время был резиденцией крымских ханов.


[Закрыть] в долину. Сразу же за крепостными стенами начинались дремучие леса, полные дичи. Для охоты выдался удачный день, гончими и борзыми затравили много лисиц, зайцев и даже трех диких козлов.

Захотелось ханскому сыну побыть одному. Отправил он слуг с добычей в крепость, сам забрался в чащу, спрыгнул с коня и присел на пне у реки Чурук-Су. Верхушки деревьев, позолоченные заходящим солнцем, отражались в воде. Только шум реки, бежавшей по камням, нарушал тишину.

Вдруг на противоположном берегу послышался шорох. Из прибрежного кустарника быстро выползла змея. Ее преследовала другая. Завязалась смертельная схватка. Обвив одна другую, змеи острыми зубами рвали друг у друга куски тела. Долго длилась схватка. Одна змея, вся искусанная, обессиленная, перестала сопротивляться и безжизненно опустила голову.

А из чащи по густой траве спешила к месту боя третья змея. Она кинулась на победительницу – и началось новое кровавое побоище.

Кольца змеиных тел замелькали в траве, освещаемые солнцем Невозможно было уследить, где одна змея, где другая. В азарте борьбы змеи отползли от берега и скрылись за стеной кустарника. Оттуда доносилось злобное шипение и треск веток.

Сын хана не спускал глаз с побежденной змеи. Он думал о своем отце, о своем роде. Они сейчас подобны этой полумертвой змее. Вот такие же искусанные, убежали в крепость, сидят в ней, дрожат за свою жизнь. Где-то идет битва, кто кого в ней одолеет: золотоордынцы – турок или турки – золотоордынцев? А ему и отцу его, Менгли-Гирею, уже не подняться, как этой змее…

Прошло некоторое время. Молодой хан заметил, что змея шевелится, силится поднять голову. С трудом ей это удалое». Медленно поползла она к воде. Напрягши последние силы, приблизилась к реке и погрузилась в нее.

Глазам своим не поверил хан: мгновение спустя змея стала оживать, извиваться все быстрее и быстрее. Когда она выползла на берег, на ней даже следов от ран не осталось. Затем змея снова окунулась в воду, быстро переплыла реку и невдалеке от изумленного человека скрылась в кустах.

Возликовал сын Менгли-Гирея. Это счастливый знак! Им суждено подняться! Они еще оживут, как эта змея…

Он вскочил на коня и помчался в крепость. Рассказал отцу о том, что видел у реки.

Они стали ждать известий с поля битвы. И пришла долгожданная весть: Оттоманская Порта одолела ордынского хана Ахмеда, который когда-то истребил всех воинов Гирея, а его самого загнал в крепость на крутой скале.

На том месте, где схватились в смертельной битве две змеи, старый хан велел построить дворец. Около дворца поселились его приближенные. Так возник Бахчисарай. Двух перевившихся в схватке змей хан велел высечь на дворцовом гербе. Надо было бы трех; двух в борьбе, а третью – полумертвую. Но третью не стали высекать: мудрым был хан Менгли-Гирей.

ОБ УДАЛОМ КАЗАКЕ И ЖАДНОМ ТУРКЕ

[46]46
  Печатается по изданию «Крымские легенды», Симферополь, Крымиздат, 1957.


[Закрыть]

о время турецкого владычества в Крыму жил на Мангупе[47]47
  После завоевания княжества Феодоро турки превратили Мангуп в место заточения узников. Здесь, например, томился в заточении посол Ивана Грозного Афанасий Нагой.


[Закрыть] паша – начальник крепостной стражи Больше всего на свете любил паша деньги. С окрестных жителей он собирал подати, солдат своих много раз посылал грабить ближние селения. Когда турки приводили в Мангуп пленных, паша сам обыскивал их и забирал себе все ценное.

Среди узников Мангупа в каменном склепе на мысе Дырявом, окруженном с трех сторон пропастью, томился казак-запорожец. Турки надеялись получить за него большой выкуп.

Часто паша вызывал к себе пленника и заставлял его рассказывать о странах, где тот побывал, о походах и битвах, о золоте и драгоценных камнях, которые довелось увидеть казаку.

Слушал паша пленника, и глаза его загорались жадностью. Он забывал обо всем на свете и в грезах видел себя обладателем неисчислимых сокровищ.

Однажды в вечерний час паша вызвал к себе казака, чтобы послушать его очередной рассказ.

– Ослабь мои кандалы, дай мне размять немного руки и ноги, – попросил пленник. – Хочу рассказать тебе быль о кладе, который запрятали когда-то здесь казаки. Молчал я все время о нем, да вижу – хороший ты человек.

И стал рассказывать казак, да так, как никогда не говорил. Лилась его неторопливая речь о том, как запорожцы пронесли много золота с собой в крепость, как сумели его спрятать в какой-то пещере. Можно эту пещеру найти, если хорошенько поискать.

Смотрел казак прямо в глаза паше, смотрел – завораживал. И вот уже потускнели глаза турка, смежились веки. Уснул свирепый властелин.

Спит он и видит сон, будто стоит в обширном подземелье. Присматривается он внимательно и в свете, падающем из небольших отдушин, узнает каземат в глубоких подвалах Мангупа, куда турки бросали самых стойких своих противников. Зачем же он сюда спустился? Ах, ведь об этом каземате говорил пленник! Тут где-то и клад спрятан. Где же богатство, которым насытится он на всю жизнь? Надо искать!

Медленно ступал паша по неровному полу, приглядывался к каждому бугорку, каждой расщелине. И вдруг в одном месте заметил, будто что-то сверкает. Стал копать – и выгреб из ямы груду золота. Кольца, браслеты, золотые денежки… Правду сказал казак, добрый человек! Истинную правду!

Вдруг услышал он голос. Испуганный, поднял глаза и увидел перед собой женщину неописуемой красоты. Потупя взор, красавица сказала:

– Ты хочешь овладеть моими сокровищами, но я их берегу для того, кто пожелает стать моим мужем.

Паша смотрел на нее разгорающимся взором.

– Не я ли твой суженый, прекрасная женщина? – спросил он

– Тогда дай клятву, что ты соединишься со мной, – и золото твое! – ответила женщина.

– Клянусь! – сказал паша и хотел схватить ее руку, но наткнулся на камень. В подземелье раздался шум шагов и згмер вдали.

Турок проснулся.

Пленника не было. На земле валялись его цепи. Бежал казак. Паша не стал преследовать беглеца, так поверил он его рассказу.

С той поры турок потерял покой. Он обыскал все казематы во всех подземельях крепости, но нигде ничего не обнаружил. Тогда он стал обыскивать окрестности. Золото и драгоценности мерещились ему днем и ночью. Он лазил по скалам, забирался в ущелья, в пещеры. Но золота нигде не находил.

Однажды паша взобрался на скалу, увидел там какую-то расщелину, попытался к ней подобраться, но сорвался и рухнул вниз. Там нашел он свою смерть.

Окрестные жители говорят, что жадный турок не сам упал, а был затянут в пропасть злым духом, живущим в подземельях Мангупа.

И еще говорят, что душа турка будет долго бродить возле Мангупа, высматривая вход в заветное подземелье, где хранится казачий клад. Жадная душа не успокоится, пока бег времени не сотрет ее с лица земли.

Часто раздается в скалах Мангупа оглушительный хохот: то, говорят, удалой казак, веселая душа, смеется над одураченным турком.

ФОНТАН СЛЕЗ

[48]48
  Легенда записана М. Кустовой. Впервые опубликована в сборнике «Крымские легенды», Симферополь, Крымиздат, 1957.
  Фонтан слез – сооружен в 1764 г. по велению хана Крым-Гирея.


[Закрыть]

виреп и грозен был хан Крым-Гирей. Никого он не щадил, никого не жалел. К трону пришел Крым-Гирей через горы трупов. Он приказал вырезать всех мальчиков своего рода, даже самых маленьких, кто был ростом не выше колесной чеки, чтобы никто не помышлял о власти, пока он, хан, жив.

Когда набеги совершал Крым-Гирей, земля горела, пепел оставался. Никакие мольбы и слезы не трогали его сердце. Трепетали люди, страх бежал впереди имени хана.

– Ну и пусть бежит, – говорил он, – это хорошо, если боятся…

Какой ни есть-человек, а без сердца не бывает. Пусть оно каменное, пусть железное. Постучишь в камень – камень отзовется. Постучишь в железо – железо прозвенит. А в народе говорили – у Крым-Гирея нет сердца. Вместо сердца у него – комок шерсти. Постучишь в комок шерсти – какой ответ получишь? Разве услышит такое сердце?

Но приходит закат человека. Постарел некогда молодой хан, и ослабело его сердце.

Однажды в гарем к старому хану привезли невольницу, маленькую худенькую девочку. Деляре ее звали. Привез ее главный евнух, показал Крым-Гирею, даже зачмокал от восхищения, расхваливая невольницу.

Деляре не согрела лаской и любовью старого хана, а все равно полюбил ее Крым-Гирей. И впервые за долгую жизнь свою он почувствовал, что сердце болеть может, страдать может, радоваться может, что сердце – живое.

Недолго прожила Деляре. Зачахла в неволе, как нежный цветок, лишенный солнца.

На закате дней своих любить мужчине очень трудно. От этой любви сердцу всегда больно. А когда любимая уходит из жизни, сердце плачет кровью. Понял хан, как трудно бывает человеческому сердцу.

Вызвал Крым-Гирей мастера иранца Омера и сказал ему:

– Сделай так, чтобы камень через века пронес мое горе, чтобы камень заплакал, как плачет мужское сердце.

Спросил его мастер:

– Хороша была девушка?

– Что знаешь ты о ней? – ответил хан. – Она была молода. Она была прекрасна, как солнце, изящна, как лань, кротка, как голубь, добра, как мать, нежна, как утро, ласкова, как дитя.

Долго слушал Омер и думал: как из камня сделать слезу человеческую?

– Из камня что выдавишь? – сказал он хану. – Молчит камень. Но если твое сердце заплакало, заплачет и камень. Если есть душа в тебе, должна быть душа и в камне. Ты хочешь слезу свою на камень перенести? Хорошо, я сделаю. Камень заплачет. Он расскажет и о моем горе. О горе мастера Омера. Люди узнают, какими бывают мужские слезы. Я скажу тебе правду. Ты отнял у меня все, чем душа была жива. Землю родную, семью, имя, честь.

Моих слез никто не видел. Я плакал кровью сердца. Теперь эти слезы увидят. Каменные слезы увидят. Это будут жгучие слезы мужские. О твоей любви и моей жизни.

На мраморной плите вырезал Омер лепесток цветка, один, другой… А в середине цветка высек глаз человеческий, из него должна была падать на грудь камня тяжелая мужская слеза, чтобы жечь ее день и ночь, не переставая, годы, века…

И еще вырезал Омер улитку – символ сомнения. Знал он, что сомнение гложет душу хана: зачем нужна была ему вся его жизнь – веселье и грусть, любовь и ненависть, все человеческие чувства?

Стоит до сих пор фонтан в Бахчисарайском дворце и плачет, плачет день и ночь…

Так пронес Омер через века любовь и горе, жизнь и смерть юной Деляре, своп страдания и слезы…

ХАН И ЕГО СЫН

[49]49
  Легенда записана М. Горьким. (Собрание сочинений в тридцати томах, т. 2, М., 1940.)


[Закрыть]

ыл в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла…

Прислонясь спиной к ярко-коричневому стволу арбутуса, слепой нищий, татарин, начал этими словами одну из старых легенд полуострова, богатого воспоминаниями, а вокруг рассказчика на камнях – обломках разрушенного временем ханского дворца – сидела группа татар в ярких халатах, в тюбетейках, шитых золотом. Вечер был, солнце тихо опускалось в море, его красные лучи пронизывали темную массу зелени вокруг развалин, яркими пятнами ложились на камни, поросшие мхом, опутанные цепкой зеленью плюща. Ветер шумел в купе старых чинар, листья их так шелестели, точно в воздухе струились невидимые глазом ручьи воды.

Голос слепого нищего был слаб и дрожал, а каменное лицо его не отражало в своих морщинах ничего, кроме покоя; заученные слова лились одно за другим, и пред слушателями вставала картина прошлых, богатых силой чувства дней.

«Хан был стар, – говорил слепой, – но женщин в гареме было много у него. И они любили старика, потому что в нем было еще довольно силы и огня, и ласки его нежили и жгли, а женщины всегда будут любить того, кто умеет сильно ласкать, хотя бы и был он сед, хотя бы и в морщинах было лицо его – в силе красота, а не в нежной коже и румянце щек.

«Хана все любили, а он любил одну казачку-полонянку из днепровских степей и всегда ласкал ее охотнее, чем других женщин гарема, где было триста жен из разных земель, и все они красивы, как весенние цветы, и всем им жилось хорошо. Много вкусных и сладких яств велел готовить для них хан и позволял им всегда, когда они захотят, танцевать, играть…

«А казачку он часто звал к себе в башню, из которой видно было море, там для казачки он имел все, что нужно женщине, чтобы ей весело жилось: сладкую пищу, и разные ткани, и золото, и камни всех цветов, музыку, и редких птиц из далеких стран, и огненные ласки влюбленного. В этой башне он забавлялся с ней целые дни, отдыхая от трудов своей жизни и зная, что сын Алгалла не уронит славы ханства, рыская волком по русским степям и всегда возвращаясь оттуда с богатой добычей, с новыми женщинами, с новой славой, оставляя там, сзади себя, ужас и пепел, трупы и кровь.

«Раз возвратился он, Алгалла, с набега на русских, и было устроено много праздников в честь его, все мурзы острова собрались на них, были игры и пир, стреляли из луков в глаза пленников, пробуя силу руки, и снова пили, славя храбрость Алгаллы, грозы врагов, опоры ханства. А старый хан был рад славе сына. Хорошо было старику знать, что, когда он умрет, – ханство будет в крепких руках.

«Хорошо было ему это, и вот он, желая показать сыну силу любви своей, сказал ему при всех мурзах и беках – тут, на пиру, с чашей в руке, сказал:

«– Добрый ты сын, Алгалла! Слава аллаху, и да будет прославлено имя пророка его!

«И все прославили имя пророка хором могучих голосов. Тогда хан сказал:

«– Велик аллах! Еще при жизни моей он воскресил мою юность в храбром сыне моем, и вот вижу я старыми глазами, что, когда черви источат мое сердце, – жив буду я в сыне моем! Велик аллах и Магомет, пророк его! Хороший сын у меня есть, тверда его рука и ясен ум… Что хочешь ты взять из рук отца твоего, Алгалла? Скажи, и я дам тебе все по твоему желанию…

«И не замер еще голос хана-старика, как поднялся Толайк Алгалла и сказал, сверкнув глазами, черными, как море нсчью, и горящими, как очи горного орла.

«– Дай мне русскую полонянку, повелитель-отец. «Помолчал хан – мало помолчал, столько времени, сколько надо, чтобы подавить дрожь в сердце, – и, помолчав, твердо и громко сказал:

«– Бери! Кончим пир, – ты возьмешь ее. «Вспыхнул удалой Алгалла, великой радостью сверкнули орлиные очи, встал он во весь рост и сказал отцу-хану:

«– Знаю я, что ты мне даришь, повелитель-отец! Знаю это я… Раб я твой – твой сын. Возьми мою кровь по капле в час – двадцатью смертями я умру за тебя!

«– Не надо мне ничего! – сказал хан, и поникла на грудь его седая голова, увенчанная славой долгих лет и многих подвигов.

«Скоро они кончили пир, и оба молча рядом друг с другом пошли из дворца в гарем.

«Ночь была темная, ни звезд, ни луны не было видно из-за туч, густым ковром покрывших небо.

«Долго шли во тьме отец и сын, и вот заговорил хан эль Асваб:

«– Гаснет день ото дня жизнь моя – и все слабее бьется мое старое сердце, все меньше огня в груди. Светом и теплом моей жизни были знойные ласки казачки… Скажи мне, Толайк, скажи, неужели она так нужна тебе? Возьми сто, возьми всех жен за одну ее!..

«Молчал Толайк Алгалла, вздыхая. «– Сколько дней мне осталось? Мало дней у меня на земле… Последняя радость жизни моей – эта русская девушка. Она знает меня, она любит меня, – кто теперь, когда ее не будет, полюбит меня, старика, – кто? Ни одна из всех, ни одна, Алгалла!…

«Молчал Алгалла…

«– Как я буду жить, зная, что ты обнимаешь ее, что тебя целует она? Перед женщиной нет ни отца, ни сына, Толайк! Перед женщиной все мы – мужчины, мой сын… Больно будет мне доживать мои дни… Пусть бы все старые раны открылись на теле моем, Толайк, и точили бы кровь мою, пусть бы я лучше не пережил этой ночи, мой сын!

«Молчал его сын… Остановились они у двери гарема и, опустив на груди головы, стояли долго перед ней. Тьма была кругом, и облака бежали в небе, а ветер, потрясая деревья, точно пел, шумел деревьями. «– Давно я люблю ее, отец… – тихо сказал Алгалла.

«– Знаю… И знаю, что она не любит тебя… – сказал хан.

«– Рвется сердце мое, когда я думаю про нее.

«– А мое старое сердце чем полно теперь?

«И снова замолчали. Вздохнул Алгалла.

«– Видно, правду сказал мне мудрец-мулла – мужчине женщина всегда вредна: когда она хороша, она возбуждает у других желание обладать ею, а мужа своего предает мукам ревности; когда она дурна, муж ее, завидуя другим, страдает от зависти; а если она не хороша и не дурна – мужчина делает ее прекрасной и, поняв, что ошибся, вновь страдает через нее, эту женщину…

«– Мудрость не лекарство от боли сердца, – сказал хан.

«– Пожалеем друг друга, отец…

«Поднял голову хан и грустно поглядел на сына.

«– Убьем ее, – сказал Толайк.

«– Ты любишь себя больше, чем ее и меня, – подумав, тихо молвил хан.

«– Ведь и ты тоже.

«И опять они помолчали.

«– Да! И я тоже, – грустно сказал хан. От горя он сделался ребенком.

«– Что же – убьем?

«– Не могу я отдать ее тебе, не могу, – сказал хан.

«– И я не могу больше терпеть, – вырви у меня сердце или дай мне ее…

«Хан молчал.

«– Бросим ее в море с горы.

«– Бросим ее в море с горы, – повторил хан слова сына, как эхо сынова голоса.

«И тогда они вошли в гарем, где она уже спала на полу, на пышном ковре. Остановились они перед ней, смотрели; долго смотрели на нее. У старого хана слезы текли из глаз на его серебряную бороду и сверкали в ней, как жемчужины, а сын его стоял, сверкая очами, и, скрежетом зубов своих сдерживая страсть, разбудил казачку. Проснулась она – и на лице ее, нежном и розовом, как заря, расцвели ее глаза, как васильки. Не заметила она Алгаллу и протянула алые губы хану.

«– Поцелуй меня, орел!

«– Собирайся… пойдешь с нами, – тихо сказал хан.

«Тут она увидела Алгаллу и слезы на очах своего орла и – умная она была – поняла все.

«– Иду, – сказала она, – Иду. Ни тому, ни другому – так решили? Так и должны решать сильные сердцем. Иду.

«И молча они, все трое, пошли к морю. Узкими тропинками шли, ветер шумел, гулко шумел…

«Нежная она была девушка, скоро устала, но и горда была – не хотела сказать им этого.

«И когда сын хана заметил, что она отстает от них, – сказал он ей:

«– Боишься?

«Она блеснула глазами на него и показала ему окровавленную ногу…

«– Дай понесу тебя! – сказал Алгалла, протягивая к ней руки. Но она обняла шею своего старого орла. Поднял хан ее на свои руки, как перо, и понес; она же, сидя на его руках, отклоняла ветви от его лица, боясь, что они попадут ему в глаза. Долго они шли, и вот уже слышен гул моря вдали. Тут Толайк, – он шел сзади их по тропинке, – сказал отцу:

«– Пусти меня вперед, а то я хочу ударить тебя кинжалом в шею.

«– Пройди, – аллах возместит тебе твое желание или простит, – его воля, – я же, отец твой, прощаю тебе. Я знаю, что значит любить.

«И вот оно, море, перед ними, там, внизу, густое, черное и без берегов. Глухо поют его волны у самого низа скалы, и темно там, внизу, и холодно, и страшно.

«– Прощай! – сказал хан, целуя девушку.

«– Прощай! – сказал Алгалла и поклонился ей.

«Она заглянула туда, где пели волны, и отшатнулась назад, прижав руки к груди.

«– Бросьте меня, – сказала она им…

«Простер к ней руки Алгалла и застонал, а хан взял ее в руки свои, прижал к груди крепко, поцеловал и, подняв ее над своей головой, бросил вниз со скалы.

«Там плескались и пели волны и было так шумно, что оба они не слыхали, когда она долетела до воды. Ни крика не слыхали, ничего Хан опустился на камни и молча стал смотреть вниз, во тьму и даль, где море смешалось с облаками, откуда шумно плыли глухие всплески волн, и ветер пролетал, развевая седую бороду хана Толайк стал над ним, закрыв лицо руками, – камень, неподвижный и молчаливый. Время шло, по небу одно за другим плыли облака, гонимые ветром. Темны и тяжелы они были, как думы старого хана, лежавшего над морем на высокой скале.

«– Пойдем, отец, – сказал Толайк.

«– Подожди… – шепнул хан, точно слушая что-то. И опять прошло много времени, плескались волны внизу, а ветер налетал на скалу, шумя деревьями.

«– Пойдем, отец…

«– Подожди еще…

«Не один раз говорил Толайк Алгалла:

«– Пойдем, отец.

«Хан все не шел от места, где потерял радость своих последних дней.

«Но – все имеет конец! – встал он, могучий и гордый, встал, нахмурил брови и глухо сказал:

«– Идем…

«Пошли они, но скоро остановился хан.

«– А зачем я иду и куда, Толайк? – спросил он сына. – Зачем мне жить теперь, когда вся моя жизнь в ней была? Стар я, не полюбят уже меня больше, а если никто тебя не любит – неразумно жить на свете.

«– Слава и богатство есть у тебя, отец…

«– Дай мне один ее поцелуй и возьми все это себе в награду. Вес это мертвое – одна любовь женщины жива. Нет такой любви – нет жизни у человека, нищ он, и жалки дни его. Прощай, мой сын, благословение аллаха над твоей главой да пребудет во все дни и ночи жизни твоей. – И повернулся хан лицом к морю.

«– Отец, – сказал Толайк, – отец!.. – И не мог больше сказать ничего, так как ничего нельзя сказать человеку, которому улыбается смерть, ничего не скажешь ему такого, что возвратило бы в душу его любовь к жизни.

«– Пусти меня…

«– Аллах…

«– Он знает…

«Быстрыми шагами подошел хан к обрыву и кинулся вниз. Не остановил его сын, не успел. И опять ничего не было слышно – ни крика, ни шума падения хана. Только волны все плескали там, да ветер гудел дикие песни.

«Долго смотрел вниз Толайк Алгалла и потом вслух сказал:

«– И мне такое же твердое сердце дай, о аллах!

«И потом он пошел во тьму ночи…

«…Так погиб хан Мосолайма эль Асваб и стал в Крыму хан Толайк Алгалла…»