Текст книги "Я до сих пор не бог. Книга XXXVII (СИ)"

Автор книги: Сириус Дрейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Мы плавно переместились в гостиную.

Обстановка разрядилась, и дальше пошли обычные студенческие разговоры. Кто где был, что пропустил, какой преподаватель достал, а какой, наоборот, оказался адекватным. Аня рассказывала, как Белозеров устроил внеплановую контрольную, и половина потока просто сбежала в Дикую Зону, посчитав, что монстры менее страшные, чем двойка по его предмету.

Леня рассказал, что столовская еда стала еще вкуснее. Арнольд молча жевал конфету и кивал, Вика периодически толкала его в бок, чтобы он хоть что-нибудь сказал, но тот ограничивался междометиями.

За окном сгущались сумерки. Фонари вдоль аллеи зажглись один за другим, бросая желтые пятна на утоптанный снег.

Хлопнула входная дверь на наш этаж.

Фанеров появился в дверном проеме, и разговоры в комнате чуть стихли.

Он выглядел не лучшим образом. Темные круги под глазами, осунувшееся лицо и при этом какая-то неестественная прямота в осанке, которой раньше у него не было. Женя всегда был немного дерганым, а сейчас стоял так, будто ему в позвоночник вставили железный прут.

– О, Женя! – Вика махнула ему рукой. – Заходи! Смотри, кто вернулся!

Фанеров посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и я сразу уловил то, что другие не замечали. Его зрачки на долю секунды стали чуть шире, чем нужно, а потом вернулись в обычное состояние.

– Лора?

– Вижу, – тихо ответила она. – Страж на месте. Это не Женя.

– Привет, Миша, – сказал Фанеров голосом, который был немного ровнее обычного. – Рад тебя видеть.

– Взаимно, Жень. Слушай, пойдем на минутку, мне нужно тебе кое-что передать от Димы.

Ребята не обратили на это особого внимания. Леня продолжал что-то рассказывать Арнольду, Вика с Аней обсуждали расписание. Мы вышли в коридор и отошли к дальнему окну, возле которого стоял пыльный фикус в кадке.

Как только мы остановились, глаза Фанерова изменились. Не цвет, не форма, но что-то неуловимое ушло из его взгляда, словно там задернули штору. Передо мной был уже точно не Женя.

– Михаил, – голос стал глубже и старше. Фанеров скрестил руки на груди и прислонился к подоконнику, и это был не его жест. Женя никогда так не стоял.

– Страж, – кивнул я.

– Ты ходишь по тонкому льду, – произнес он негромко, но отчетливо. – Божество Хаоса обосновалось в физическом теле. Метеориты усиливаются. Ты вернулся в институт с разрушенными каналами. И при всем этом ты ведешь себя так, будто у тебя в запасе еще лет двести.

– Мне лестно, что ты за мной наблюдаешь с такой заботой.

– Это не забота, – он чуть наклонил голову. – Это констатация. Мы нейтральная сторона. Мы не помогаем и не мешаем. Но даже нейтральная сторона отмечает, когда кто-то лезет в пасть к дракону.

– Дракона я как раз убил.

– Ах да, Владимир Кузнецов. Высшее божество… Все же это больше случайность, чем закономерность.

– Случайности уже стали моей привычкой, – кивнул я.

– Это и настораживает. Привычка к опасности притупляет чувство самосохранения.

Я посмотрел на него, потом за окно. Фонарь на углу корпуса мигал, бросая на снег рваные тени. По аллее прошли двое студентов, о чем-то споря и размахивая руками.

– Знаешь, раньше я бы провалился под этот тонкий лед, – сказал я спокойно. – Теперь я на нем танцую. Так что спасибо за наблюдение, но я справлюсь.

Страж несколько секунд смотрел на меня тем самым нечеловеческим взглядом, от которого хотелось поежиться. Потом уголок его губ чуть дрогнул.

– Любопытно, – тихо произнес он. – Ладно, оставлю вас наедине.

И ушел.

Не физически, конечно. Просто глаза Фанерова мигнули, и на меня снова смотрел Женя. Обычный, живой, с привычной искрой в глазах. Только теперь эта искра горела злостью.

– Ты!.. – зашипел он, ткнув мне пальцем в грудь. – Ты опять разговаривал с этим⁈

– Женя, спокойно.

– Я спокоен! Я очень спокоен! Я настолько спокоен, что сейчас тебе врежу! – он сжал кулаки и принял что-то отдаленно напоминающее боевую стойку. Получилось не очень убедительно, учитывая, что фикус за его спиной был примерно такого же уровня угрозы. – Каждый раз, когда этот тип вылезает, у меня потом полдня голова болит! И каждый раз из-за тебя!

– Из-за меня?

– А из-за кого⁈ Пока тебя не было, он сидел тихо! Только ты появился, и он тут же активизировался! Знаешь, каково это, когда в твоей голове кто-то включает режим наблюдения? Это как быть телевизором, который не может переключить канал!

– Женя…

– Давай сразимся! – он выставил кулаки перед. – Прямо сейчас! На стадионе!

– Фанеров, ты хочешь подраться с человеком, у которого разрушено девяносто пять процентов каналов?

– Ну так еще лучше! Хоть кто-то тебе должен надавать по жопе!

Лора, стоявшая рядом, беззвучно аплодировала.

Я положил руку ему на плечо. Фанеров напрягся, но не отодвинулся.

– Женя, я обещаю, мы разберемся с твоим Стражем. Но не сегодня. А подраться мы с тобой можем хоть завтра на занятиях по фехтованию, если Асая Рей не против.

– Он будет только «за», – буркнул Фанеров, но кулаки опустил. – Ему тоже скучно.

– Вот и договорились.

– Ничего мы не договорились! Ты всегда так делаешь! Говоришь что-нибудь спокойное, и я потом стою как идиот, не зная, ругаться дальше или нет!

– Это называется дипломатия, Женя. Я же как-никак царь.

– Засунь свою дипломатию… – он осекся, махнул рукой и потопал обратно в комнату, бормоча себе под нос что-то нелестное про царей, Стражей и институты, которые привлекают неприятности, как фонари мошкару.

Лора проводила его взглядом и повернулась ко мне.

– Знаешь, при всем моем уважении к Стражу, его хозяин мне нравится больше.

– Мне тоже, – улыбнулся я и пошел обратно к друзьям.

Глава 7
Кулаки сильнее документов

Кремль.

Москва.

Красный индикатор камеры погас, и Петр Петрович позволил себе моргнуть. Впервые за сорок минут.

Съемочная группа уже сворачивала оборудование. Звукорежиссер аккуратно сматывал провода, оператор бережно протирал объектив, а ведущая Собчакова, что-то строчила в блокноте. Один из осветителей зацепил штативом вазу на столе, и та едва не грохнулась на пол. Парень побледнел и с ужасом посмотрел на Петра.

– Ничего страшного, – кивнул ему Романов.

Осветитель расслабился и побледнел еще сильнее, осознав, что только что едва не разбил вазу работы придворного мастера в кабинете самого Императора.

Петр встал из-за стола и одернул китель. Выступление прошло гладко. Указ о пенсиях для граждан старше шестидесяти лет вызвал искреннее одобрение у присутствующих журналистов, хотя по протоколу они не должны были реагировать. Ведущая даже улыбнулась, забыв о камере. Ничего удивительного, ведь ее матери было шестьдесят два.

– Ваше величество, позвольте поблагодарить за уделенное время, – Собчакова подошла с протянутой рукой.

– Не стоит, – Петр ответил на рукопожатие. – Надеюсь, монтаж будет без сюрпризов. А то в прошлый раз мне добавили пять килограммов и двадцать лет.

– Виноваты объективы, ваше величество, – быстро нашлась журналистка. – Искажение перспективы.

– То есть у меня искаженная перспектива, – хмыкнул Петр. – Звучит как диагноз.

Когда съемочная группа покинула зал, Романов наконец выдохнул. Устал. Не физически, а где-то глубже, там, где накапливается усталость от необходимости постоянно держать спину прямо. Но виду он по-прежнему не подавал. Привычка, вбитая отцом, а у того вбитая тремя столетиями правления.

Он вышел из Тронного зала и двинулся по главному коридору. Кремль пах свежей штукатуркой, лаком и еловой стружкой. Повсюду кипела работа. Двое рабочих в запыленных комбинезонах крепили стальные балки к потолку. Чуть дальше маг-строитель накладывал усиливающее заклинание на угловую колонну, и от его рук расходилось зеленоватое свечение. Стена напротив была наполовину разобрана, из-за нее виднелся новый каркас из маголитовых сплавов.

Помощник Рафаил шел на два шага позади, держа в руках стопку документов.

– Западное крыло закончат к пятнице, – доложил он, проследив за взглядом Петра. – Каркас уже усилен на сорок процентов. Восточное крыло пока в проекте.

– Хорошо.

Петр остановился у лестничного пролета. Сквозь высокие окна падал бледный зимний свет, расчерчивая пол полосами. Из-за ремонта во всем крыле было прохладно, и от дыхания шел легкий пар.

Он повернул направо, в коридор, который вел к его кабинету, но остановился.

На стене, в тяжелой золоченой раме, висел портрет Петра Первого. Отец стоял у окна, чуть повернув голову, и на его лице было выражение, которое сын так редко видел при жизни. Легкая полуулыбка и что-то похожее на спокойствие.

Романов постоял перед портретом. Помощник деликатно отступил на несколько шагов.

Петр кивнул портрету, словно здороваясь, и прошел дальше.

Кабинет встретил его привычным запахом кожи и чернил. Массивный стол, заваленный папками. Карта Империи во всю стену, утыканная булавками с цветными флажками. Сверху и снизу очерчены Дикие Зоны. Книжные полки до потолка.

И диван.

Старый, продавленный, обтянутый потертой коричневой кожей. На левом подлокотнике было пятно непонятного происхождения, на правом трещина, заклеенная скотчем. Пружины скрипели при каждом движении, а подушки давно потеряли форму.

Петр снял китель, аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и рухнул на диван. Пружины жалобно простонали, но выдержали. Как и всегда.

Этот диван стоял тут с незапамятных времен. Да, он временно был вывезен на Сахалин, но потом вернулся в родные стены.

Он закинул руку за голову и уставился в потолок. Где-то за стеной жужжала дрель. Кремль строился заново, и вместе с ним строилась новая Империя. Или, как сказал бы отец, достраивалась.

Стук в дверь раздался минут через двадцать.

– Открыто, – не меняя позы, произнес Петр.

В кабинет заглянула Катя. На ней было простое серое платье с высоким воротом и жемчужные серьги, которые она носила последние две недели, не снимая. Волосы собраны в тугой пучок. На вид она была спокойна, но Петр давно научился замечать, как дочь теребит край рукава, когда нервничает.

– Не помешаю? – спросила она, хотя уже входила.

– Помешаешь, – сказал Петр и подвинулся, освобождая край дивана.

Катя села и огляделась.

– Я смотрела выступление, – сказала она. – По телевизору ты выглядишь моложе.

– Спасибо, дочь. Теперь я знаю, как выгляжу в жизни.

Катя фыркнула и откинулась на спинку. Диван протестующе скрипнул.

– Хорошее решение с пенсиями. Люди в коридоре уже обсуждают. Охранник у западного крыла сказал, что впервые за тридцать лет чувствует, что государству есть дело до простых людей.

– Охранник у западного крыла. Надо же, – Петр помолчал. – Раньше я бы даже не обратил на него внимания.

– Раньше мы все не обращали, – тихо сказала Катя.

Она замолчала, разглядывая карту на стене. На ней были отмечены торговые маршруты, зоны влияния, экономические коридоры. Половина флажков были новыми.

– Знаешь, я тут кое-что изучала, – начала Катя. – Последние недели разбиралась в документах, которые дед оставил в архивах Канцелярии.

– И?

– И поняла, что он был не просто странным дедом.

Петр повернул голову и посмотрел на дочь. Она продолжила.

– Все привыкли считать его тираном. Жестким, холодным, расчетливым. Это правда. Но если посмотреть, что он делал в последние годы, картина совсем другая. Он упразднил семь промежуточных органов власти, которые только тормозили работу. Семь, папа. Некоторые из них существовали по двести лет и занимались исключительно тем, что перекладывали бумаги с одного стола на другой.

– Я помню. Двое чиновников даже уволились в знак протеста. Потом попросились обратно, когда поняли, что другой работы для них нет.

Катя невольно улыбнулась.

– А медицинская реформа? – продолжила она. – Раньше, чтобы простой человек мог попасть к магу-лекарю, нужно было собрать четырнадцать документов. Четырнадцать! Справка от участкового мага, заверение от начальника округа, подтверждение дворянина-поручителя, разрешение от местной канцелярии… К тому моменту, как все бумаги были собраны, половина больных уже выздоравливала. Или умирала.

– А вторая половина тратила на сбор документов больше сил, чем на саму болезнь, – хмыкнул Петр. – Но это было мое упущение…

– Именно. Дед сократил всё до двух справок. Удостоверение личности и направление от любого врача. Всё. И так во всех отраслях. Образование, землепользование, торговые лицензии. Он снимал слой за слоем бюрократию.

Петр сел на диване, опершись локтями о колени.

– Он мне это показал, – произнес он негромко. – За столько лет… я перестал видеть простых людей. Не потому что не хотел. Просто когда ты бессмертен и три века управляешь страной, люди становятся… цифрами. Населением. Ресурсом. Он это осознал и попытался исправить. По-своему.

– По-своему, – повторила Катя. – Это точное слово.

За окном проехала строительная тележка, нагруженная маголитовыми плитами. Рабочий, который ее толкал, что-то весело насвистывал.

– А экономика? – Катя подтянула ноги на диван и обхватила колени руками. – Я изучала последние отчеты. Рост за квартал превышает все прогнозы.

– Северная Европа, – кивнул Петр. – После того, что произошло, они полностью зависят от нас. Пруссия, Речь Посполитая, Франция, Англия. Все закупают у нас полезные ископаемые, военные разработки, маголитовые технологии. США сами себя изолировали, когда разорвали торговые отношения с Европой. А мы оказались единственными, кто может восполнить дефицит.

– Дедушка это тоже спланировал… Удивительно…

Петр помолчал.

– Возможно. Я уже не берусь определять границы его планов.

– Страшный человек, – тихо сказала Катя.

– Да, – согласился Петр. – И мой отец.

Катя выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

– Пап, я давно хотела сказать. Нам пора наладить торговые отношения с Сахалином.

Петр приподнял бровь.

– Мы оба были там, – продолжила Катя. – Мы оба видели, на что они способны. Их ресурсы, их технологии. Маголитовые разработки Натальи, военная мощь, портальная система. А главное, Миша не враг. Он никогда не был врагом.

– Да… Миша хороший человек… Но своеобразный, – произнес Петр.

– А мы разве нет? – парировала дочь.

Романов откинулся на спинку дивана и впервые за день усмехнулся. Не дежурно, а искренне.

– Ты напоминаешь мне деда. Он тоже умел в нужный момент задать правильный вопрос.

– Только я при этом лучше одеваюсь, – фыркнула Катя.

Петр поднялся с дивана и подошел к окну. Москва за стеклом жила обычной жизнью. Машины, прохожие, торговые лавки. Дым из труб, белые облачка пара над крышами. Где-то вдалеке шпили соборов ловили последние лучи зимнего солнца.

– Хорошо, – сказал он. – Подготовь предварительные предложения по торговому соглашению. Согласуй с Канцелярией.

– Уже, – Катя достала из-за спины свернутую папку. – Черновик.

Петр взял папку, взвесил в руке и покачал головой.

– Давно подготовила?

– Три дня назад.

– И ждала подходящего момента?

– Ты только что сказал, что я напоминаю тебе деда. Так вот, когда мы с Пашей и Настей были сутки с ними, дед сказал: «подготовь всё заранее, но подавай так, будто решение принял собеседник.»

– Ладно, – кивнул Петр, – Но… Хм… Как бы так сказать… Миша сейчас в КИИМе.

– Ты шутишь? – улыбнулась Катя.

* * *

Московская Императорская Больница имени Чехова.

Тот же день.

Вечер.

Больница пахла лавандой и хлоркой. Странное сочетание, но именно по этому запаху каждый москвич безошибочно определял, что находится в стенах лучшего лечебного учреждения страны.

Имперский автомобиль с затемненными стеклами остановился у бокового входа. Петр вышел первым, за ним Катя и Анастасия. Охрана рассредоточилась, стараясь не привлекать внимания, хотя четверо здоровенных мужиков в одинаковых костюмах, делающих вид, что они тут случайно, привлекали его не меньше циркового слона на балетном спектакле.

Анастасия выглядела бледнее обычного. Она не любила больницы, и Петр это знал. Но приехала без единого слова протеста.

– Третий этаж, отдельное крыло, – сообщил Рафаил, провожая их к лифту.

Коридоры больницы были широкими и светлыми. На стенах висели картины с пейзажами, призванные успокаивать пациентов. Правда, одна из картин изображала бушующее море с тонущим кораблем, и Петр мысленно отметил, что кому-то стоит пересмотреть критерии «успокаивающего».

Они поднялись на третий этаж. У дверей отдельной палаты стоял единственный охранник, который вытянулся при виде Императора.

– Идите, – кивнул Петр дочерям. – Я вас догоню.

Катя и Анастасия скрылись за дверью. Петр повернулся и зашагал по коридору к кабинету главного лекаря.

Чехов ждал его. Михаил Павлович сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и потирал переносицу. Бородка чуть длиннее, чем в их последнюю встречу, под глазами тени от недосыпа. На столе остывала чашка чая, к которой он явно не притрагивался уже давно. Из приоткрытого окна тянуло холодным вечерним воздухом, смешанным с запахом сырой коры от деревьев больничного парка.

– Присаживайтесь, ваше величество, – Чехов указал на кресло напротив.

– Михаил, – Петр сел. – Без церемоний. Как она?

Чехов снял очки, протер их краем халата и надел обратно. Жест, который Петр уже научился распознавать. Так лекарь тянул время, подбирая слова.

– Петр Петрович, я буду прям. Я ничего не могу сделать.

– Болезнь прогрессирует?

– Болезнь тут ни при чем, – Чехов откинулся на спинку стула. – Вернее, не совсем. Екатерина блокирует все мои заклинания. Каждое. Лекарскую силу, зелья, артефактные стимуляторы. Я пробовал всё, что знаю, и всё, что не знаю. Результат нулевой. Она просто не пускает.

Петр сцепил руки в замок.

– Она сильнее тебя?

– Вопрос не в силе, – покачал головой Чехов. – Когда пациент сам отторгает лечение на уровне энергетических каналов, никакой лекарь не в состоянии это преодолеть. Это как пытаться открыть дверь, которую человек держит изнутри. Можно выломать, но тогда ты уничтожишь и дверь, и того, кто за ней стоит.

За окном в парке кто-то рассмеялся. Неуместный, живой звук, который просочился в тишину кабинета.

– Что ты мне пытаешься сказать, Миша?

Чехов посмотрел ему прямо в глаза.

– Она не хочет дальше жить, Петр Петрович. Просто считает, что её время вышло.

Романов молчал. Стены кабинета были увешаны дипломами и благодарственными грамотами. На полке стоял макет человеческого тела с подсвеченными энергетическими каналами. Макет чуть покачивался от сквозняка, и казалось, что маленький человечек дышит.

– Она и так прожила значительно дольше, чем ей было отмерено, – продолжил Чехов, понизив голос. – У нее была неизлечимая болезнь. Вы это знали?

– Нет.

– Дегенерация магических каналов. Редчайшее заболевание, при котором каналы буквально рассыпаются. Это не лечится. Ни тогда, ни сейчас. Обычно человек с таким диагнозом живет пять, максимум десять лет после проявления симптомов. Мы с Сережей Есениным работали над зельем, но на сколько мне известно, он его не закончил.

– Но она жила намного дольше.

– Именно, – Чехов выдержал паузу. – Превращение в гусыню остановило прогрессирование. А артефактная игла давало ей энергии. В теле животного магические каналы находятся в спящем состоянии. Они не работают, но и не разрушаются. Это было не наказание, а скорее сохранение, Петр Петрович.

Царь почувствовал, как в горле встал ком. Отец знал. Всё это время знал, и молчал.

– Когда ее вернули в человеческое тело, каналы снова начали разрушаться, – закончил Чехов. – Процесс ускорился. Я могу замедлить его на неделю, может, на две. Но только если она позволит. А она не позволяет.

– Сколько?

Чехов стянул очки и положил на стол.

– Дни. Возможно, неделя. Не больше.

Петр поднялся. Кресло скрипнуло по паркету.

– Спасибо, Миша, – глухо произнес он.

– Петр Петрович, – окликнул его Чехов, когда тот уже взялся за ручку двери. – Поговорите с ней. Просто поговорите, как сын.

Романов кивнул и вышел.

* * *

Палата была просторной и тихой. Вечернее солнце мягко золотило белые стены, и в его лучах танцевали едва заметные пылинки. Пахло свежим бельем и чуть-чуть ромашковым отваром, который стоял на тумбочке в глиняной чашке с отколотой ручкой.

Екатерина лежала на высоких подушках. Худая, бледная, с белыми как снег волосами, рассыпанными по наволочке. Но глаза были ясными и живыми. Именно глаза Петр запомнил, когда впервые увидел мать в человеческом облике. Карие, с золотыми искрами, которые не тускнели, сколько бы лет ни прошло.

Катя сидела на стуле у кровати и держала бабушку за руку. Анастасия примостилась на подоконнике, поджав ноги и обхватив руками колени. Ее глаза были красными.

Когда Петр вошел, обе дочери встали.

– Мы подождем снаружи, – тихо сказала Катя. Она коснулась губами бабушкиного лба и вышла. Анастасия молча встала, обняла Екатерину и вышла следом.

Дверь закрылась.

Петр взял стул и сел рядом с кроватью. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. За окном кружил одинокий голубь, время от времени присаживаясь на карниз и тут же улетая, словно не мог решить, остаться или нет.

– Ты знала, – наконец произнес Петр.

Екатерина медленно кивнула.

– Давно знала?

– С самого начала, – её голос был тихим, но твердым. – Когда он превратил меня, я уже понимала, что это не наказание. Он никогда бы не наказал меня. При всех его недостатках, любил он всегда по-настоящему.

Петр опустил голову. На белом одеяле лежали руки матери, тонкие, с проступающими венами. Когда-то эти руки гладили его по голове, когда он был ребенком. Потом они были крыльями. Теперь снова руки.

– Он знал, что погибнет, – продолжила Екатерина. – Мы обсуждали это. Не раз и не два. Мы готовились. Он хотел сделать страну лучше. И тебя. Я согласилась.

– И ты его отпустила.

– А что мне было делать? – она слегка улыбнулась. – Ты пробовал когда-нибудь с ним спорить?

– Пробовал, – Петр усмехнулся. – Я тогда чуть не умер.

– Он был самым упрямым человеком, которого я знала. И самым преданным. Просто показывал это по-своему. Через планы, через контроль, через эту его вечную шахматную доску, где все были фигурами.

– И ты тоже?

– И я тоже, – Екатерина не отвела взгляда. – Но знаешь, что самое забавное? Я была единственной фигурой, которая знала, что она фигура. И которая согласилась на это добровольно.

За окном послышался детский смех. Внизу, в больничном саду, медсестра катала на коляске маленького мальчика, укутанного в одеяло. Мальчик хохотал, пока коляска подпрыгивала на неровностях дорожки.

– Мне бы скинуть пару столетий, я бы тоже так каталась, – тихо хохотнула Екатерина.

Петр взял ее за руку. Ладонь была теплой.

– Мама…

– Не нужно, – она мягко сжала его пальцы. – Не нужно грустить. Я и так прожила больше, чем мне было положено. Намного больше. Болезнь должна была забрать меня, когда вы с Владимиром начали этот крестовый поход против Нечто. Твой отец подарил мне время. Много времени. И знаешь, на что я его потратила?

– На что?

– На то, чтобы посмотреть, как вы живете. Ты, Павел, Настя, Катя, – она перечисляла имена, и с каждым ее голос становился мягче. – Я видела, как ты женился на Ольге. Видела, как родились мои внуки. Видела, пусть и не в человеческом облике, но видела. Хоть я и была привязана к одному месту, но все новости до меня доходили.

Она замолчала, собираясь с силами.

– Мы с отцом очень вами гордимся. Даже когда казалось, что всё катится в пропасть, я знала, что вы справитесь. Потому что вы Романовы. Потому что ты наш сын.

Петр почувствовал, как защипало глаза. Он не плакал с тех пор, как увидел отца мертвым на стуле в разрушенном лазарете Сахалина. Не собирался и сейчас. Но горло сжалось так, что дышать стало трудно.

– Папа передал мне конверт, – сказал он, потому что нужно было что-то сказать. – Там были инструкции на каждый случай. Буквально на каждый. Кого назначить, кого уволить, какие реформы провести, с кем заключить союз. Как будто он написал учебник: «Как управлять Империей для чайников».

Екатерина тихо рассмеялась.

– Это на него похоже, – выдохнула она, отдышавшись. – Он и мне оставил письмо. Короткое. Всего две строчки.

– Что он написал?

– «Спасибо, что терпела. Скоро увидимся, я обещал тебе танец», – она закрыла глаза и улыбнулась. Нежно. Так, как улыбаются, вспоминая что-то бесконечно дорогое. – Столько времени вместе, а прощание на две строчки. Это точно мой муж.

Голубь за окном наконец решился и сел на карниз. Нахохлился и замер, уставившись внутрь палаты круглым глазом.

Петр наклонился и поцеловал мать в лоб. Она пахла ромашкой и чем-то неуловимо знакомым. Чем-то из детства, когда мир был простым и понятным, а мама всегда была рядом.

– Я люблю тебя, мама.

– Я знаю, – она погладила его по щеке. – Иди. Девочки, наверное, уже извелись за дверью. Надеюсь, я увижу Павла? Да и Михаила я бы хотела увидеть.

– Конечно!

Петр встал. Задержался у двери.

– Мама.

– Да?

– Спасибо, что дождалась.

Екатерина посмотрела на него тем самым взглядом, в котором были тепло и спокойствие.

– Всегда, сынок.

Петр вышел из палаты. Катя и Анастасия стояли в коридоре. Обе молча посмотрели на него.

Они простояли так несколько минут, в тишине больничного коридора, пока за окном садилось зимнее солнце, и длинные тени медленно поползли по кремовым стенам.

– Надо сделать пару звонков… – наконец произнес Романов и все пошли к машине.

* * *

Поместье Кузнецовых.

г. Широково.

Утро началось с грохота.

Не взрыва, не обстрела и даже не очередного монстра, прорвавшегося периметр. К сожалению, нет.

Это входная дверь моей комнаты ударилась о стену с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка.

– Миша! – В проеме стоял Дима Бердышев с дорожной сумкой через плечо и конфетой за щекой. Щеки его горели от мороза, короткие темные волосы торчали ежиком во все стороны, а хитрые голубые глаза сияли так, будто он только что выиграл в лотерею. – Я пришел!

За его спиной маячили Трофим и Федор Дункан. Трофим выглядел так, будто последние несколько часов пытался удержать ураган руками и потерпел предсказуемое поражение. Федор, напротив, был абсолютно невозмутим.

Я сел на кровати, протер глаза и посмотрел на часы. Семь тридцать.

– Дима, ты в курсе, что существуют двери, в которые можно стучать?

– Стучал. Ты не слышал, пришлось импровизировать, – он окинул мою спальню и присвиснул. – А тут мило. По спартански даже…

– Ну… Я давно не был в этом доме, и тут много чего изменилось.

– Я пытался его остановить, – Трофим вошел в комнату и прислонился к стене, скрестив руки. Его голос был ровным, но в нем слышалось то особое напряжение, которое появляется у человека, проигравшего спор с упрямцем. – Но ваш друг обладает удивительной способностью не слышать слово «нет».

– Я слышу его прекрасно, – Дима плюхнулся на единственный стул и развернул конфету из кармана. – Просто интерпретирую как «попробуй еще раз». Ну что, Мишаня, пойдем вместе на учебу?

– Трофим, – я посмотрел на помощника. – Портал?

– Портал, – кивнул тот. – Ваш друг явился в администрацию в шесть утра, потребовал связи с вами и, когда ему сообщили, что вы в КИИМе, просто пошел к порталу.

– А кто ему открыл портал?

– Пришлось следовать за ним. – слегка опустив взгляд произнес Трофим.

Дима с невинным видом пожал плечами.

Федор Дункан все это время молча стоял у двери и глазел по сторонам, будто в зоопарке. Высокий, худой, с тем самым порванным ртом, из-за которого его лицо всегда выглядело немного асимметричным. Одет он был в неприметную серую куртку поверх темного свитера, и если бы я не знал, что передо мной один из двадцати воинов Владимира Кузнецова, принял бы его за обычного бродягу, хоть и выше обычного человека. Пахло от него почему-то машинным маслом.

– Федор, – кивнул я. – А ты тут какими судьбами?

Дункан чуть склонил голову и улыбнулся. Улыбка из-за шрама вышла очень широкой и жуткой, но от этого не менее искренней. Или не искренней. С Федором никогда не угадаешь.

– Да вот, решил посмотреть, как в Широково дела, – сказал он, засунув руки в карманы. – Прогуляться. Воздухом подышать. Давно тут небыл.

– Разве этот город построили не после твоего заточения у Китайцев? – повторил я.

– Именно. Морозец, елочки, Дикая Зона на горизонте. Красота. – проигнорировал он мой вопрос.

– Лора? – мысленно обратился я.

– Не могу определить, врет или нет, – ответила она. – У него пульс ровный, дыхание спокойное, микромимика не считывается. Либо он говорит правду, либо настолько хорошо контролирует себя, что мои датчики бесполезны.

– А это вообще возможно?

– Да ты посмотри на его мимику! Тут вообще не понятно, он хочет убивать, или просто кушать!

Я решил не давить. Федор не враг, и если он решил приехать, значит, на то есть причина. Узнаю позже.

– Ладно, – я поднялся с кровати. – Дайте мне десять минут привести себя в порядок.

– Пять, – сказал Трофим и положил на стол стопку бумаг. Увесистую стопку. – Документы из Имперской Канцелярии. Полный список всех, кого арестовали по распоряжению царя. С обвинениями, показаниями, результатами проверок. Пришло с ночным курьером.

Я взял верхний лист. Плотная бумага с водяными знаками, гербовая печать, подпись Газонова. Не черновик, а официальные копии. Кто-то очень постарался, чтобы документы выглядели безупречно.

– Сколько всего?

– Сто тридцать два дела, – ответил Трофим. – Только родственники студентов.

– А вот и ответ на вопрос, почему тут на меня косо смотрят, – пробормотал я, листая бумаги.

– Косо смотрят на тебя всегда, – заметила Лора. – Но обычно по другим причинам.

Я быстро умылся, оделся, позавтракал, и мы вышли к машине. Утренний воздух обжигал легкие. Снег под ногами хрустел так громко, что казалось, будто идешь по стеклу. Солнце только поднималось над Дикой Зоной, и его лучи подсвечивали верхушки деревьев у стены, придавая им золотистый ореол. В морозном воздухе висел запах хвои, и всё вокруг казалось чистым и звенящим.

По дороге к институту Трофим откланялся. У него были дела в администрации, да и за хозяйством кто-то должен следить, пока я играю в студента. Федор поехал с нами, изредка поглядывая по сторонам с тем особым вниманием, которое выдает профессионала. Он запоминал маршрут, отмечал патрули, считал расстояния между зданиями. Там сделали небольшой крюк и остановились у КИИМа.

У ворот института Федор остановился.

– Дальше я пешком по городу, – сказал он спокойно. – Посмотрю, что да как. А то этот Сахалин…

– Федор, – я задержал его взглядом. – Если что-нибудь найдешь интересное, дай знать.

– Непременно, – он чуть кивнул, натянул шарф повыше, чтобы не пугать своим видом прохожих и зашагал прочь, растворяясь в утренней дымке так естественно, словно был частью пейзажа.

– Красиво уходит, – оценила Лора. – Профессионально. Как в шпионском романе.

КИИМ встретил нас привычной суетой.

Коридоры гудели голосами, пахло затхлостью, чернилами и чуть-чуть гарью из комнат для тренировок.