Текст книги "Я до сих пор не бог. Книга XXXVII (СИ)"

Автор книги: Сириус Дрейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Я не мог присутствовать лично. Каналы были в таком состоянии, что даже обычный портал мог меня добить. Но Лора транслировала церемонию через камеры дворцовой охраны, которые любезно подключил Газонов.

Москва в тот день замерла. По улицам шел траурный кортеж. Черные экипажи, украшенные серебром. Гвардия в парадной форме. Оркестр играл что-то тяжелое, низкое, от чего даже через экран Лоры подкатывал комок к горлу.

Гроб несли восемь гвардейцев. Закрытый, из темного дуба с золотой отделкой. Петр Петрович шел за ним один. Без семьи, свиты, без советников. Просто сын за гробом отца.

Народ молча выстроился вдоль улиц. Не было ни криков, ни плача. Кто-то ненавидел его. Кто-то боялся. Кто-то уважал. Но провожали его все.

– Миша, – тихо сказала Лора. – Он был чудовищем. Но он же построил Империю, которая сейчас сильнее всех на континенте. Как одно сочетается с другим?

– Как и все в жизни, – ответил я. – Паршиво, но сочетается.

На кладбище Петр Петрович произнес короткую речь. Я услышал не все: ветер уносил слова. Но конец разобрал: «Он не был хорошим человеком. Но он был моим отцом. И он оставил мне страну, которой я постараюсь быть достоин. Не его методами. Своими».

Гроб опустили. Земля приняла Петра Первого. Время войн, интриг и крови закончились под серым московским небом, под стук мелкого дождя.

Гвардия дала салют. Двадцать одно орудие. Эхо прокатилось над городом и утихло.

– Странно, – сказал Есенин, который тоже смотрел трансляцию, сидя на соседней с моей лазаретной койке. – Неделю назад я бы сказал, что рад его смерти. А сейчас не уверен…

– Это называется уважение к противнику, – сказал Эль. Он стоял у окна и смотрел на дождь. – Не обязательно любить врага, чтобы признавать его масштаб. Петр Первый был масштабным мерзавцем. А масштабных людей всегда жалко терять. Даже мерзавцев.

Я промолчал. Лежал и смотрел, как гвардейцы засыпают могилу, а его сын стоит под дождем с непокрытой головой и не двигается.

Есть вещи, которые не нуждаются в комментариях.

* * *

Через неделю по всем каналам передали экстренное сообщение.

Я к тому времени мог уже сидеть, ходить по коридору и даже есть нормальную еду вместо бульона, которым меня потчевали в первые дни. Каналы восстанавливались, но Лора говорила, что надо привыкнуть к новой структуре.

Новость пришла днем, когда я сидел в общей палате и играл в шахматы с Трофимом. Он выигрывал, как обычно.

Экран на стене ожил, и ведущая московского канала, обычно спокойная и непроницаемая, говорила с нескрываемым волнением:

«Указом Государственного Совета Российской Империи Его Императорское Высочество Петр Петрович Романов вступает на престол и провозглашается Императором Всероссийским. Коронация назначена на двадцатое число текущего месяца. Его Величество объявил первым указом полное прекращение военных действий против Сахалина и начало мирных переговоров…»

Трофим замер с ладьей в руке.

– Наконец-то, – выдохнул он.

Экран показал Петра Романова на ступенях Кремлевского дворца. В парадном мундире, с орденами на груди. Перевязанное плечо скрывала ткань мундира, но я знал, что рана еще болит. На лице нового императора не было торжества. Только сосредоточенность и тихая решимость.

– Он справится, – сказала Лора. – У него больше всех нас опыта вместе взятых. В буквальном и переносном смысле.

– Надеюсь, – сказал я.

На экране Петр говорил что-то о новой эпохе, о мирном сотрудничестве, о том, что Империя больше не будет жить по законам одного человека. Люди на площади слушали. Кто-то аплодировал. Кто-то стоял молча, не веря, что начинается что-то новое.

– Шах и мат, – сказал Трофим, ставя ладью на Е8.

Я посмотрел на доску. Действительно, мат. Лора не подсказала ни одного хода.

– Ты специально дождался этого момента, чтобы добить меня, пока я отвлекся на историческое событие? – спросил я.

– Я планировал этот мат четыре хода назад, – невозмутимо ответил Трофим. – Историческое событие было приятным бонусом.

За окном лазарета дождь наконец прекратился. Сквозь облака пробился солнечный луч. Первый за неделю. Он упал на шахматную доску, осветив разгромленные позиции моего короля, и побежал дальше. По подоконнику, по стене, выскочил на улицу и растворился в мокрой траве.

Глава 4
Последствия, о которых не говорят

Монголия.

Улан-Батор.

Канун Нового года.

Столица Монголии готовилась к празднику.

На площади Чингисхана рабочие заканчивали монтаж гигантской елки, увешанной светящимися гирляндами и шарами размером с арбуз. По центральному проспекту Мира неторопливо текла густая толпа: жители столицы с детьми на плечах, торговцы с лотками, туристы из соседнего Китая, военные патрули в теплых шинелях. Пахло жареным мясом, хвоей и морозом. Морозом особенно.

Минус тридцать два.

Среди этой толпы в легкой кожаной куртке и без шапки шел Леопольд Буслаев.

Он не мерз. Совершенно.

Мороз облизывал его лицо, но тело оставалось в ровном, приятном тепле, словно внутри работал невидимый обогреватель. Холод больше не имел к нему отношения. Как, впрочем, и жара, голод, усталость и еще примерно четыре сотни вещей, которые раньше составляли неотъемлемую часть человеческого существования.

Буслаев остановился у витрины кондитерской, разглядывая выставленные торты. В отражении появился худощавый мужчина лет тридцати с обычным, ничем не примечательным лицом. Никто бы не обернулся на него в толпе. Никто бы не заподозрил, что внутри этого невзрачного тела сидит существо, которое триста лет назад было верховным божеством.

«Тебе нравится торт с вишней, или ты просто стоишь и пялишься?» – прозвучал голос у него в голове. Спокойный, чуть насмешливый, с интонацией взрослого, разговаривающего с глупым ребенком.

Буслаев усмехнулся.

– Просто смотрю, – проговорил он негромко.

Проходящая мимо пожилая монголка покосилась на него, но тут же отвернулась. Мало ли чудаков бормочут себе что-то под нос?

«Тебе больше не нужна еда. Ни для энергии, ни для удовольствия. Я могу синтезировать любой вкус прямо на твоих рецепторах. Хочешь вишневый торт? Это для меня только забава, мой раб».

Во рту Буслаева появился вкус свежей вишни, масляного крема и нежного бисквита. Настолько яркий, что он невольно сглотнул.

– Ладно, это впечатляет, – признал он.

«Это даже не в первой тысяче впечатляющих вещей, которые ты теперь умеешь».

Буслаев отошел от витрины и двинулся дальше по проспекту. Шел медленно, руки в карманах. Выглядел он как турист, которому некуда торопиться. На самом деле он просто наслаждался новыми ощущениями.

И главное, силой, которая у него появилась. Настоящей, безграничной, пугающей силой, которая текла по венам, пульсировала в каждой клетке и ждала приказа. Он чувствовал каждого человека в радиусе километра. Мог сосчитать сердцебиение каждого. Мог, при желании, остановить любое сердце. Или все разом.

Мог, но не хотел. Зачем? Они ему ничего не сделали.

«Ностальгия?» – спросило Нечто.

– В смысле?

«Ты смотришь на людей так, будто скучаешь по тому, чтобы быть одним из них».

Буслаев промолчал. Потом свернул на боковую улочку, где было потише. Фонари здесь горели через один, а вместо торговых рядов стояли старые пятиэтажки с облезлой штукатуркой.

– Не скучаю, – наконец сказал он. – Скучают по чему-то хорошему. А мне нечего вспоминать. Я был никем. Исследователем, мальчиком на побегушках у наших ученых, которые ничем не рисковали. А вот мы… Нас закинули в этот мир. Утверждали, что мы будем героями… У нас был один выдающийся космонавт – Гагарин. Мне говорили, что я и в подметки ему не гожусь. Кузнецову повезло: он попал к Бердышеву, получил новое лицо, помощницу, деньги, друзей. А мне что досталось? Подвал. Американская тюрьма. И вежливое предложение «помочь с эвакуацией».

«Несправедливо», – согласился Нечто. В его голосе не было сочувствия. Скорее, констатация факта.

– Именно. Несправедливо. Поэтому, когда ты предложил мне сделку в той камере, я согласился, не думая.

«Зачем ты все это проговариваешь? Я дал тебе силы бога! Как ты и хотел!».

Буслаев хмыкнул.

– Ну и как, доволен результатом?

«Вполне. Ты получил то, что хотел. Бессмертие. Способности, о которых маги этого мира не смеют мечтать. А я получил вместилище, которое позволяет мне действовать. Взаимовыгодная сделка, как мы и договаривались в твоей камере в Вашингтоне».

– Мне нравится, когда обе стороны довольны, – кивнул Буслаев. Он остановился на углу и посмотрел на небо. Черное, усыпанное звездами, бескрайнее. Раньше он смотрел на такое небо и чувствовал себя маленьким. Теперь чувствовал его. Каждую звезду. Каждую туманность. – Но у меня вопрос.

«Удиви».

– Мне интересно, пока ты здесь развлекаешься, кто делает твою работу?

«Ты же не отдаешься целиком процедуре бритья?»

– То есть?

«Пока бреешься, ты же о чем-то думаешь, строишь планы, принимаешь решения?» – невозмутимо проговорил Нечто.

– Да, пожалуй, – кивнул Буслаев.

«Понимаешь мою мысль? Пока часть тебя занята одним, другая часть занята другим. Возможно, что она даже работает. Верно?»

– Верно…

«Приятно, что ты понял. Поздравляю, мой раб. А теперь возведи эту мысль в степень бесконечности, и получишь представление, о чем я говорю»

– Но ты же потерял тело Владимира Кузнецова. Идеальное, по твоим словам, тело для становления высшим божеством. Как ты можешь продолжать без него?

Нечто помолчал. Не потому что задумался, а потому что подбирал аналогию попроще.

«О, раб, ты ошибаешься. Не только Кузнецов был идеальным сосудом. Мои обязанности и желания не заканчиваются на поисках идеального тела. Это отнюдь не решающий фактор. Мне ничего не мешает одновременно идти с тобой по улице, разговаривать и, скажем, уронить метеорит на город».

Буслаев замер.

– На какой город?

«На любой. Хоть на этот».

– Это была шутка? – Буслаев посмотрел в отражение в стекле и увидел гримасу, от которой у него пробежались бы мурашки, если бы он увидел это впервые.

«Я не шучу. Но могу начать, если тебе так комфортнее».

Буслаев огляделся. Толпа на проспекте не подозревала ни о чем. Дети смеялись, продавцы торговались, где-то играла музыка. Нормальный предновогодний вечер.

– Подожди, – Буслаев нахмурился. – Ты же говорил, что потеря тела Владимира – это серьезный удар. Что его тело было лучшим вместилищем за триста лет.

«Говорил. Но я немного лукавил».

– Лукавил?

«Тело Владимира Кузнецова было лучшим вместилищем для верховного божества. Это правда. Но оно было заточено под конкретную архитектуру. Под мою прежнюю форму. Когда Кузнецов нанес семь ударов и сорвал привязки, вместе с телом я потерял и старую структуру. Больно? Да. Катастрофа? Нет».

– Почему?

«Потому что я получил тебя. Ты мой план Б. Всегда планируй на несколько ходов вперед. Даже Петр Первый не смог этого просчитать, а он был близок! Эта его игла и игры с бессмертием…».

Буслаев остановился посреди тротуара. Женщина с коляской обогнула его, бросив недовольный взгляд.

– Что значит «получил меня»?

'Твое тело, Буслаев, имеет одну особенность, о которой ты сам не знал. Ты пришел из другого мира. Точно так же, как Кузнецов. Тела пришельцев из-за Барьера обладают уникальной совместимостью с божественной энергией. Это не случайность. Это свойство вашего мира: он находится на пересечении потоков, и каждый, кто проходит через портал, получает своего рода печать. Эта печать делает тело идеальным сосудом".

– Ты хочешь сказать, что мое тело подходит тебе так же, как тело Владимира?

«Лучше».

Буслаев моргнул.

– Лучше?

«Этот Владимир Кузнецов был сильным магом. Очень сильным. До сих пор я не могу разгадать загадку его тела. Пока я был в нем, понял, что он успел его изменить, скрыть следы, если тебе так понятнее. К тому же, тело сопротивлялось. Ты – не сопротивляешься. Ты сотрудничаешь. Добровольное вместилище в сто раз эффективнее порабощенного. Твое тело приняло мою энергию без отторжения. Без борьбы. Каналы раскрылись сами. Если в теле Владимира я использовал, скажем, десять процентов своих возможностей, то в тебе уже освоил процентов сорок. И это за короткий промежуток времени».

Буслаев медленно выдохнул.

– Сорок процентов, – повторил он. – А когда будет сто?

«Примерно через год. Может, быстрее. И тогда я верну статус верховного божества. Как договаривались».

– А я?

«А ты останешься тем, кем стал. Носителем с полным набором способностей. Фактически полубогом. Мне ведь не нужно покидать твое тело, чтобы вернуть статус. Мне нужно просто накопить достаточно силы и пройти ритуал подтверждения. Ты в этот момент будешь стоять, ходить, жить. Просто однажды ты проснешься и почувствуешь, что силы стало еще больше».

Буслаев задумался. На первый взгляд все звучало слишком красиво. Слишком гладко. Но за время совместного существования он привык к одному факту: Нечто не лгал. Манипулировал, недоговаривал, выбирал формулировки, но не лгал. На прямой вопрос Буслаев всегда получал прямой ответ.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Значит, план остается прежним. Ты восстанавливаешь статус. Я получаю силу. Кузнецов и его команда нам не мешают, потому что они думают, что мы где-то зализываем раны.

«Именно. Этот мальчишка сейчас лежит в лазарете с разрушенными каналами. Владимир ушел за грань, потому что… Он боится. Старый Император, который мог бы собрать армию, мертв. Новый Император только тень своего отца. Лучшего момента не будет».

Буслаев хмыкнул и повернул обратно к главному проспекту. Толпа стала еще гуще. До полуночи оставалось три часа, и город набирал праздничную инерцию.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал он, обходя группу подростков с бенгальскими огнями.

«Что?»

– Кузнецов пытался меня спасти. Когда я сидел в американской тюрьме, он послал одного здоровяка и вытащил меня оттуда. Предложил убежище, а потом и эвакуацию в мой мир. Он искренне считал, что делает доброе дело. Что помогает бедному соотечественнику, который случайно попал в беду.

«И?»

– И он так и не понял, что я попал в беду не случайно. Что я нашел тебя раньше, чем он нашел меня. Что к тому моменту, когда тот здоровяк ворвался в мою камеру, я уже все придумал. Он вез на Сахалин не беженца. А бомбу.

«Мешок с подарком», – поправил Нечто.

– Просто бомбу.

«Глупый раб. Аналогия с мешком мне ближе.».

Буслаев фыркнул. За это время он уже привык к тому, что древнее божество Хаоса изредка позволяет себе юмор. Впрочем, юмор у Нечто был специфический.

Они вышли на площадь Чингисхана. елка сияла всеми цветами радуги. Оркестр на сцене репетировал праздничный марш. Вокруг елки бегали дети, и кто-то уже запускал фейерверки, хотя до полуночи было еще далеко.

Буслаев остановился и посмотрел вверх.

– Покажи, – сказал он тихо.

«Что именно?»

– То, что ты говорил про метеорит. Покажи, что это не пустые слова.

«Здесь около ста тысяч человек».

– Я не прошу его уронить на площадь. Я прошу показать, что ты можешь.

Нечто не ответил.

Вместо этого Буслаев почувствовал легкий сдвиг. Не физический, не магический. Что-то гораздо более глубокое. Как будто кто-то повернул невидимый рычаг в основании мироздания.

Он поднял голову.

Сначала ничего не изменилось. Звезды мерцали. Луна висела над горизонтом. Обычное зимнее небо над Улан-Батором.

А потом одна из звезд стала ярче. Чуть-чуть. Потом еще ярче. И еще.

Через пять секунд это была уже не звезда. Это была точка ослепительного белого света, которая быстро росла на фоне черного неба. От нее расширяющийся веером тянулся красноватый хвост.

Кто-то в толпе закричал.

Потом закричали многие.

Метеорит был огромен. Даже на высоте нескольких десятков километров он выглядел как второе солнце. Свет от него залил площадь, перекрыв все гирлянды и фонари. Тени людей удлинились и задергались. Температура воздуха подскочила на несколько градусов.

Площадь Чингисхана замерла на полсекунды, а потом взорвалась паникой. Люди побежали, роняя пакеты с подарками, хватая детей, толкая друг друга. Оркестр бросил инструменты. Кто-то упал, кто-то кричал, кто-то просто стоял и смотрел вверх, не в силах пошевелиться.

Буслаев не двигался. Стоял посреди этого хаоса, как камень в бурлящей реке, и смотрел на огненный шар в небе.

«Два километра в диаметре», – сообщило Нечто. 'Достаточно, чтобы уничтожить город и оставить кратер глубиной в полтора километра. Время падения при текущей траектории – восемь минут. Купол покроет двести метров территории".

– Отведи его, – сказал Буслаев ровным голосом.

«Зачем? Я думал, ты хотел увидеть».

– Увидел и впечатлен. А теперь отведи. Мне здесь нравится кофе в лавке за углом. Не хочу, чтобы лавку разрушило метеоритом.

«Ты торгуешься из-за кофейни?»

– Из-за хорошей кофейни. Есть вещи, которые не должны погибать даже в апокалипсис.

Нечто помолчал. Потом Буслаев снова почувствовал тот же сдвиг, только в обратную сторону.

Метеорит в небе дрогнул. Его траектория плавно изогнулась, словно невидимая рука подхватила огромную глыбу и мягко отвела в сторону. Огненный хвост развернулся дугой. Через несколько секунд метеорит уходил прочь, к горизонту – туда, где не было ни городов, ни людей.

Через минуту он исчез за линией гор, и небо снова стало черным.

Толпа на площади не успокоилась. Люди кричали, плакали, звонили близким. Где-то выли сирены. Военные патрули пытались навести порядок. Это был хаос, но уже обычный, человеческий, не божественный.

Буслаев засунул руки глубже в карманы и пошел к кофейне.

«Впечатлен?» – спросил Нечто.

– Более чем.

"Тогда запомни одну вещь. Это только демонстрация силы. Хотя было бы забавно посмотреть, как люди будут умирать под натиском моих монстров. Это даже не десятая часть. Когда я верну статус верховного божества, метеориты станут наименьшей из моих способностей. И все это время ты будешь рядом. С той же силой. С теми же возможностями. Два сознания в одном идеальном теле. Непобедимые'.

Буслаев толкнул дверь кофейни. Внутри было пусто. Бариста, молодая монголка с широко раскрытыми глазами стояла у окна и смотрела на небо.

– Капучино, пожалуйста, – сказал Буслаев, садясь за угловой столик.

Девушка посмотрела на него так, будто он попросил станцевать на стойке. За окном все еще метались люди, сирены не утихали.

– Вы… вы видели? – ее голос дрожал. – Это же метеорит! Он чуть не упал на нас!

– Видел, – кивнул Буслаев. – Но он улетел. А капучино сам себя не сделает.

Девушка постояла еще секунду, потом машинально включила кофемашину. Руки тряслись.

«В вашем мире самки чуть лучше, чем в том, что я захватил в прошлый раз», – заметил Нечто.

– Не начинай.

«Что? Я божество хаоса, а не монах. Имею право на эстетическое суждение».

– Ты вообще какого пола?

«Хаос бесформен! Как ты можешь назвать космос? Какой у него пол? А у темноты? А у ветра? Я слишком долго в этом мире и понимаю в чем сок местных самок. Эта девушка двигается красиво. Это объективный факт».

Буслаев покачал головой и подавил усмешку.

Бариста поставила перед ним чашку. Капучино был горячим, крепким, с рисунком в форме елочки на пенке. За окном продолжался хаос, но здесь, в маленькой кофейне на боковой улочке Улан-Батора, было тепло и тихо.

Буслаев сделал глоток.

Хороший кофе.

«То, что сейчас происходит, моя стихия! Запомни это! Породить хаос не так уж и сложно. Надо просто знать, какая костяшка должна упасть первой».

Он сидел, пил кофе и смотрел в окно. На площади зажглись прожекторы, появились военные грузовики. Город приходил в себя после того, что навсегда войдет в историю Монголии как «Новогодний метеорит».

Никто так и не узнает, что метеорит вызвал человек, который сидит в кофейне за углом и пьет капучино с елочкой на пенке.

Нечто молчал. Ему не нужно было ничего добавлять.

Демонстрация состоялась.

Через год их будет двое в одном теле. Бог и человек. Хаос и Воля. У них будет сила, которой эта планета еще не видела.

Буслаев допил кофе, оставил на столе щедрые чаевые и вышел в морозную ночь. Над городом, где только что чуть не оборвалась жизнь ста тысяч человек, робко запускали фейерверки. Кто-то решил, что раз метеорит пролетел мимо, значит, это добрый знак. Значит, Новый год будет счастливым.

Буслаев улыбнулся. Поднял воротник куртки и растворился в толпе.

Счастливым этот год точно не будет.

* * *

Южно-Сахалинск.

Поместье Кузнецовых.

Новая сила была странной.

Нет, не так. Новая сила была старой, просто ее стало меньше. Представьте, что вы всю жизнь носили пальто, а потом вам выдали жилетку. Вроде тепло, вроде функционал тот же, но руки мерзнут и постоянно кажется, что чего-то не хватает.

Каналы восстановились до тридцати процентов. Лора сказала, что для Высшего Архимага это отличный показатель. Я ответил, что для бывшего Мага Высших сил это как пересесть с истребителя на велосипед. Она возразила, что велосипед экологичнее, и со временем, даже Маг Высших сил станет как велосипед. Я не стал спорить.

Тренировки занимали по три часа в день. Утром я выходил на задний двор поместья и пытался заново освоить то, что раньше делал на автомате. Печати, барьеры, усиление. Все работало, но с задержкой, как будто между мыслью и действием кто-то вставил секундную паузу. Раньше я мог одновременно держать шесть печатей и вести бой. Теперь три печати вызывали головную боль, а после четвертой из носа шла кровь.

Лора вела журнал прогресса и каждый вечер показывала мне графики. Линия ползла вверх, но медленно.

– По моим расчетам, через два месяца ты выйдешь на стабильные пятьдесят процентов, – сообщила она за завтраком, пока я ковырял кашу. – Через полгода достигнешь семидесяти. До ста дело может не дойти никогда, но это уже будет на двадцать процентов больше, чем до этого.

– Утешительно.

– Я реалист, а не утешитель. Хочешь утешения, поговори с Машей. Она скажет, что ты молодец и все будет хорошо.

– А ты?

– А я скажу, что ты молодец, но все будет хорошо, только если будешь тренироваться и перестанешь жалеть себя за завтраком.

Я доел кашу.

За окном администрации возвышался город. Ковальский превзошел самого себя: широкие улицы, трехэтажные дома из белого камня, парк в центре с фонтаном, который пока не работал из-за мороза. Школа, больница, рынок, казармы. Все аккуратное, функциональное, без излишней красоты, но с достоинством.

Жители возвращались из Китая потоком. Каждый день через портал проходили тысячи людей с чемоданами, детьми и боязливыми лицами. Некоторые уехали всего на несколько дней, но за это время их дома разрушили, а мир изменился. Администрация Эля работала круглосуточно: расселение, документы, компенсации, работа.

Новый год приближался, и город старался выглядеть празднично. На центральной площади Трофим руководил установкой елки. Откуда он ее достал, я спрашивать не стал. У Трофима свои методы, и лучше о них не знать.

Петр Романов уехал две недели назад. Тихо, и без помпы. Собрал семью, попрощался и ушел через портал в Москву, где его ждал трон, пустой Кремль и три тысячи нерешенных вопросов. На прощание он пожал мне руку и сказал: «Не скучай, Миша. Ты от меня не отделаешься». Учитывая, что он снова Император, звучало это одновременно и как обещание, и как угроза.

Вместе с ним уехали Кутузов с Марфой Андреевной, солдаты Бердышева, Газонов и значительная часть имперских войск, которые пришли на помощь во время осады. Портал работал неделю без остановки, пропуская людей и технику.

Первым указом нового императора стала полная амнистия. Все санкции, запреты, ограничения, наложенные Петром Первым на Сахалин и его жителей, были отменены. Включала амнистия и меня. Теоретически я снова мог свободно перемещаться по территории Российской Империи, вести дела, торговать и вообще существовать без угрозы ареста.

Теоретически.

На практике жители Империи по-прежнему относились к фамилии Кузнецов с опаской. Урон от пропаганды не стирается одним указом. Петр Первый потратил кучу времени и финансов, чтобы вбить в головы людей простую мысль: Кузнецовы опасны, Кузнецовы предатели, Кузнецовы враги государства. И хотя Петр Первый мертв, а его сын официально назвал все это ложью, инерция страха оказалась сильнее любого указа.

– Вчера торговец из Владивостока отказался принять заказ на стройматериалы, – сообщил Трофим на утреннем совещании. – Сказал, что не хочет связываться с «этими Кузнецовыми».

– Пусть не связывается, – пожал плечами Эль, листая документы крылом. Губернаторские обязанности он исполнял прямо в гусином теле, и никого это уже не удивляло. – Найдем другого поставщика. В крайнем случае купим через Японию.

– Через Японию дольше доставка, – заметил Трофим.

– Зато без идиотов.

Я промолчал. Репутация дело долгое. Через год люди привыкнут. А пока пусть боятся. Бывает хуже, когда не боятся.

* * *

Кабинет губернатора на третьем этаже администрации. Большой, светлый, с панорамным окном на площадь. Мебель новая, пахнет деревом и лаком. На стене портрет Эля в человеческом облике, который Трофим повесил «для солидности». Эль сам портрет не одобрял, потому что на нем он был без гусиных перьев, а значит, «не соответствовал текущей реальности».

Сегодня в кабинете было людно.

Эль сидел за столом на специальной подставке. Рядом на диване расположилась мисс Палмер, сложив руки на коленях и глядя в окно с выражением человека, который видит больше, чем показывает. Валера занял кресло у двери и крутил в руках яблоко. Четвертое за утро.

Святослав стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город. В человеческом теле он выглядел как молодой профессор: высокий, худощавый, с внимательными темными глазами и сдержанной манерой вести себя. Мои жены сидели на втором диване. Маша что-то записывала в блокнот, Света просто была рядом, теплая и спокойная.

Адмирал Нахимов стоял у камина, опершись о каменную полку. Парадный мундир с орденами, зачесанные под бандану волосы, прямая спина. Он был здесь не как военный, а как отец, тесть и дед, хотя адмиральская выправка никуда не девалась даже в гражданских обстоятельствах.

– Значит, вы сегодня уезжаете, – сказал я, глядя на Нахимова.

– Сегодня, – кивнул он. – Петр восстановил все наши звания и статусы. Мне предписано вернуться на должность командующего Тихоокеанским флотом. Изабелле вернули титул и все активы рода.

– Не рановато? – спросила Маша, не отрываясь от блокнота. – Вы только приехали.

– Машенька, адмиралу не положено «только приехать». Адмирал прибывает и убывает согласно приказу, – Нахимов с грустью посмотрел на мини бар в углу. – Хотя, признаюсь, внука я бы понянчил еще денек.

– Витя порвал тебе мундир в прошлый раз, – напомнила Света.

– Мундир зашили. А мальчик растет. Хватка крепнет. Будет адмиралом.

– Он будет кем захочет, – мягко сказала Света.

– Вот именно. И он захочет стать адмиралом. Потому что все Нахимовы хотят быть адмиралами. Это генетическое.

Валера откусил кусок яблока и хмыкнул:

– У Кузнецовых генетическое – ввязываться в неприятности. У Нахимовых – командовать кораблями. А у меня что генетическое?

– Громко кричать и ломать вещи, – не задумываясь, ответил Эль.

– Обидно, – Валера посмотрел на огрызок. – Но не забывай, братец, кто сделал всю грязную работу.

В дверь постучали. Негромко, вежливо, три раза.

Я улыбнулся. Лора уже просканировала коридор и показала мне, кто стоит за дверью. Но я промолчал.

– Войдите, – сказал Эль.

Дверь открылась.

На пороге стояла красивая женщина в легком полушубке. Прямая спина, темные волосы, собранные в строгий узел, мягкое лицо с тонкими чертами. Она стояла ровно, уверенно и без посторонней помощи.

В кабинете повисла тишина.

Нахимов медленно оторвался от камина. Его лицо прошло через несколько стадий за три секунды: недоумение, узнавание, неверие и что-то такое, для чего у старых вояк обычно нет слов.

– Изабелла? – прошептал он. – Ты что… уже ходишь?

Его жена сделала шаг вперед. Потом еще один. Уверенный, твердый, без дрожи. И улыбнулась.

– Здравствуй, Петя. Я решила, что ехать в кресле будет некрасиво.

Адмирал пересек кабинет за четыре шага и обнял ее. Очень крепко, без единого слова. Изабелла Владимировна обняла его в ответ, и на секунду грозный командующий Тихоокеанским флотом выглядел как мальчишка, который нашел потерянную любовь.

Света вскочила с дивана. Ее глаза блестели.

– Мама? Ты… ты ходишь?

Да, она тоже не знала об этом. Была занята войной и сопутствующими хлопотами после. Много дел, реально много.

– Хожу, – Изабелла Владимировна, не выпуская мужа, повернулась к дочери. – Уже первую неделю, правда. Хотела сделать сюрприз.

– Уже неделю⁈ – Света посмотрела на меня. – Ты знал?

Я развел руками.

– Мы с Болванчиком закончили курс лечения еще до эвакуации в Китай. Изабелла Владимировна восстанавливалась в госпитале в Пекине. Пока вы тут воевали, она заново училась ходить.

– И ты молчал?

– Она попросила. Хотела сделать сюрприз.

Света подбежала к матери, и теперь все три Нахимова стояли в обнимку посреди кабинета. Маша тихо вытерла глаза уголком блокнота. Валера отложил яблоко и уставился в потолок. Святослав у окна чуть наклонил голову. Мисс Палмер наблюдала за этим с выражением теплого любопытства, будто видела нечто редкое и ценное.

– Энергетическая болезнь полностью устранена, – шепнула мне Лора. – Каналы Изабеллы стабилизированы. Жить будет полноценно и долго.

Я кивнул. Это было одно из немногих решений за последний год, о котором я не жалел ни секунды.

Нахимов наконец отпустил жену, отступил на шаг и посмотрел на нее так, будто запоминал заново.

– Ты стала выше, – сказал он хрипло.

– Я не стала выше, Петя. Ты просто привык видеть меня в кресле.

Адмирал кашлянул, расправил плечи и повернулся ко мне. Глаза были мокрые, но голос не дрожал.

– Кузнецов. Я у тебя в долгу. Это не пустые слова. Род Нахимовых не забывает.

– Не нужно долгов, Петр Борисович. Света – моя семья. А значит, вы тоже.

Нахимов смотрел на меня секунд пять. Потом коротко кивнул и повернулся к Изабелле.

– Мы готовы?

– Готовы, – она посмотрела на Свету. – Доченька, береги себя. И мужа береги.

– Вы тоже, – улыбнулась Маша, не поднимая взгляда от блокнота.

– И я тоже, – Изабелла Владимировна улыбнулась. – А то этот оболтус без меня же и утонуть в ванне вполне способен.

Света обняла мать еще раз. Крепко, долго, пряча лицо у нее на плече. Потом отстранилась и вытерла глаза ладонью.

– Я приеду, – сказала она. – Как только… все утрясется. Нам с Машей надо забрать Витю и Аню.

– Не торопись, – Изабелла положила руку дочери на щеку. – У тебя тут дети и муж правитель. Мы подождем.

– Ну, я совсем не против, – уточнил я.

– Если ты хочешь дать своим женам отпуск, – серьезно ответила Изабелла Владимировна, – значит, все у вас правильно.

Лора рядом со мной беззвучно захлопала в ладоши.

– Люблю эту женщину. Если бы я была реальной, попросила бы ее удочерить меня.

* * *

Проводить Нахимовых к порталу мы поехали со Светой. С нами поехали Эль и Святослав.