355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сирил Хейр » Смерть играет (Когда ветер бьёт насмерть) » Текст книги (страница 4)
Смерть играет (Когда ветер бьёт насмерть)
  • Текст добавлен: 13 сентября 2016, 19:40

Текст книги "Смерть играет (Когда ветер бьёт насмерть)"


Автор книги: Сирил Хейр



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Он вышел, и Петигрю, у которого было ощущение, что он полжизни провел в этом тесном кабинете, торопливо последовал его примеру.

Глава 6

ПРЕРВАННЫЙ КОНЦЕРТ

Вечером Петигрю вернулся в Сити-Холл с ощущением упадка сил после длительного напряжения. После волнений, происшедших на репетиции, он чувствовал, что концерт, каким бы он ни был блестящим, покажется ему сравнительно скучным. Если бы не купленный заранее билет, признался он себе, он бы с удовольствием остался дома. Однако ему не хотелось поверять свои чувства Элеонор, взволнованной предстоящим участием в своем первом концерте.

Он расстался с женой у служебного входа и смотрел, как ее уносит прочь поток оживленных, возбужденных музыкантов-любителей, смешавшихся с несколькими деловитыми флегматичными профессионалами. Затем он обогнул здание и вошел в него через парадный подъезд. Концертный зал быстро заполнялся зрителями, и со своего места на галерке Петигрю видел внизу море голов. Как и все, кто хоть на время допускался за кулисы, он думал, как мало людей из этой говорливой ожидающей толпы представляют себе те волнения и суматоху, через которые должны пройти оркестранты, чтобы доставить им два часа наслаждения, которое они готовились вкушать. "Сегодня все будет хорошо",– сказал он себе весело и уселся читать скорее с восхищением, чем с пониманием строгий технический анализ произведений, составленный Клейтоном Эвансом для программки концерта.

Его занятие вскоре было прервано – кто-то протискивался мимо него, чтобы занять свободное кресло рядом. Подняв глаза, Петигрю не без удовольствия увидел, что это Никола Диксон. По его мнению, она была самой идеальной соседкой на такой случай – не любительница поболтать, да и сама не рассчитывала, чтобы с ней разговаривали, и в то же время на нее приятно было смотреть. Исключительно приятно, убедился он, поворачиваясь к ней, чтобы поздороваться. В самом деле, хотя он всегда считал Николу очень красивой, никогда раньше ему не приходилось видеть ее в таком блеске. Даже для такого ненаблюдательного субъекта, как он, было ясно, что женщина уделила особое внимание своему туалету. Но не только ее туалет – который Петигрю не решился бы описать – сделал весьма безвкусно одетых матрон Маркгемптона серыми и безликими по сравнению с ней и не ее искусно наложенный макияж. Каким-то необъяснимым образом весь ее внешний вид приобрел еще большую привлекательность. Сегодня глаза ее сверкали еще ярче, кожа казалась еще более свежей, а обычно томная манера держаться уступила место оживленному волнению, что было ужасно... Петигрю старался подыскать слово и был слегка удивлен собой, когда нашел его – ужасно соблазнительным. Странно, что предстоящий концерт в Сити-Холл сам по себе смог так оживить ее, подумал он; вероятно, ее любовь к музыке гораздо сильнее, чем он предполагал, и, разумеется, сильнее, чем у мужа.

Вспомнив о существовании Роберта Диксона, Петигрю заметил:

– А муж не с вами?

Никола покачала темной головкой:

– Он никогда не сидит со мной во время концертов. Он устраивается внизу, где-нибудь в последних рядах, ведь ему приходится то и дело выбегать, суетиться, чтобы следить, все ли в порядке... Кстати, о суете. Я думала, что мне не придется сегодня спешить. Но стоянка для машин была так забита. Пришлось потратить уйму времени, чтобы припарковать свою.– Она нетерпеливо посмотрела на часики, словно теперь, когда уже прибыла, была недовольна каждой минутой задержки начала концерта.

Между тем внизу на сцене все шло своим чередом. Оркестранты уже собрались на сцене, и зал наполнился нестройным музыкальным шумом настраиваемых инструментов. Вскоре возбуждающий беспорядок звуков утих и раздался взрыв аплодисментов в адрес мисс Портес, которая, пробираясь к пюпитру первой скрипки, старалась выглядеть спокойной, но вся порозовела от скрытого волнения. По залу пронесся вздох ожидания, и тут же тишину нарушила буря аплодисментов, потому что на заднем плане сцены появился Клейтон Эванс. Буря не утихала, а, наоборот, набирала силу, пока он не добрался до кафедры. Несколько раз быстро поклонившись на аплодисменты, дирижер повернулся, постучал палочкой по пюпитру и еще до того, как рукоплескания утихли, поднял оркестр и весь зал на ноги первыми раскатистыми звуками барабана – прелюдией к Национальному гимну.

В этот момент Петигрю впервые с того момента, как появился в Сити-Холл, задумался, прибыл ли их кларнетист. Судя по голосу Дженкинсона по телефону, человек он был вполне положительный и надежный, а вовсе не из тех – уж коль скоро проблема с Поттером и Фулбрайтом была решена,– кто мог подвести и не явиться на концерт. Тем не менее он захотел в этом убедиться и начал внимательно и озабоченно вглядываться в ряды музыкантов. К сожалению, прямо до уровня галерки с потолка свисали огромные люстры, что весьма затрудняло обзор задних рядов оркестра. И все же, когда он поочередно вглядывался в оркестрантов, ему показалось, что в правом углу, рядом с флейтами, оставалось пустое сиденье. Он попытался пересчитать всех музыкантов, которые должны быть в оркестре, чтобы установить, отсутствует ли кто из них. Две флейты, это просто. Два тех парня, что дуют в маленькие дудочки и производят нечто вроде ворчания,– ах да, они называются фаготы... И наконец, вывернув шею, чтобы заглянуть за сверкающую люстру, он сумел различить трех человек, дующих прямо вниз в свои инструменты, а не вбок, как флейтисты, и не под углом, как фаготы. Гобои и кларнеты – и кто из них был кем и в чем заключалась разница, он никогда не мог запомнить, хотя Элеонор довольно часто объясняла это ему. Трое? Наверняка их должно быть четверо – по двое каждого,– если только по непонятным ему причинам гобой выступал в одиночестве, а не парой, как остальные его товарищи? Нет, такого не должно быть. Эванс точно говорил про два гобоя. Число три могло означать только одно – в конце концов оркестр так и остался с одним кларнетистом.

Не успел он прийти к этому неутешительному заключению, как при последних звуках гимна в правом заднем углу оркестра произошло какое-то движение. Пюпитр отодвинулся, два блестящих медью инструмента с исполнителями подались в стороны, чтобы освободить проход, и, когда оркестранты уселись, Петигрю увидел, что трое музыкантов превратились в четверку. Дженкинсон успел в самый последний момент. "Слава богу!" облегченно вздохнул Петигрю. Со своего места Петигрю не мог различить его лица. Он видел только, что на нем красовались очки в роговой оправе. Он решил доставить себе удовольствие поприветствовать ответственного кларнетиста после концерта. Из их короткого разговора по телефону у него о Дженкинсоне сложилось мнение как о человеке с характером. А пока он мог свободно откинуться на спинку кресла и наслаждаться музыкой, забыв, что является членом комитета. С этого момента все пойдет как по маслу.

Меньше чем через полминуты Петигрю, как и весь зал, понял, что далеко не все идет как по маслу. В своем волнении по поводу такой незначительной для оркестра фигуры, как первый кларнетист, он считал само собой разумеющимся, что все остальные значительные для концерта персоны присутствуют. Привлекла его внимание к факту отсутствия кого-то еще не кто иной, как Никола Диксон.

– Господи!– взволнованно воскликнула она.– А где же Билли Вентри?

Взглянув в сторону органа, Петигрю с ужасом обнаружил, что исполнительское место не занято.

Каждый обыкновенный слушатель публичного выступления в случае серьезного его срыва испытывает разочарование и огорчение. Но для Петигрю, почитавшего себя кем-то большим, чем рядовой слушатель, это было настоящим потрясением. К его тревоге примешивался тот факт, что последним человеком в зале, понимающим, что происходит нечто из ряда вон выходящее, был Клейтон Эванс. Он стоял на своем помосте невозмутимый и уверенный, и перед ним на пюпитре лежала раскрытая партитура Генделя. Он откинул голову назад характерным для него жестом, резко ударил по пюпитру дирижерской палочкой, чтобы привлечь внимание оркестра, раскинул руки и с надеждой взглянул в сторону органа.

– Ужас!– прошептал Петигрю.– Бедняга слеп как крот. Неужели никто ему не подскажет?

Очевидно, мисс Портес подсказала ему, что, похоже, Концерт Генделя для органа с оркестром придется исполнять без органа. Последовал поспешный обмен мнениями между ними двоими, в то время как над залом пробежал ропот. Эванс извлек из кармана часы, поднес их к самому носу, снова убрал в карман, положил дирижерскую палочку на пюпитр и на несколько мгновений застыл в нерешительности. Он стоял спиной к залу, но даже с галерки было заметно, как дрожали его длинные чуткие пальцы.

– Не будет же он ждать его,– прошептала миссис Диксон.– Никогда бы не подумала, чтобы Эванс...

Эванс не намеревался ждать. С видимым усилием он выпрямил согбенную спину и повернулся лицом к залу.

– Леди и джентльмены,– он старался говорить спокойно,– боюсь, нам необходимо внести изменения в порядок программы. Мы начнем с исполнения Пражской симфонии Моцарта. Концерт Генделя для органа мы исполним после антракта.

Последовали обычные в таких случаях вежливые аплодисменты, торопливое перелистывание нот на пюпитрах музыкантов. Затем Эванс вновь повернулся к оркестру, и первый концерт сезона, представленный симфоническим оркестром Маркшира, наконец начался.

Те из слушателей, которые разбирались в музыке лучше Петигрю, сочли исполнение Пражской симфонии в высшей степени похвальным. Изменения в программе, совершенные в последнюю минуту, не оставили без последствий нервы некоторых музыкантов, и в самом начале не обошлось без некоторых шероховатостей. Но еще до половины первой части Эванс обрел уверенность, оркестр ему повиновался, и музыка исполнялась со всей кристальной чистотой и тонкостью, как того требовал Моцарт. Раздавшиеся после окончания произведения аплодисменты были более чем просто вежливыми.

Тем не менее для большинства аудитории симфония была не более чем закуской, причем весьма затянувшейся. Они заплатили деньги преимущественно за то, чтобы услышать Концерт Мендельсона для скрипки, точнее, чтобы услышать, как Люси Карлесс исполняет на скрипке Мендельсона, и перестановка, из-за которой они вынуждены были слушать довольно длинную симфонию, оставила их недовольными.

Должно быть, Клейтон Эванс чувствовал нетерпение аудитории, потому что его поклоны на аплодисменты по окончании исполнения симфонии были заметно укороченными. Он поблагодарил их коротким поклоном, положил на пюпитр дирижерскую палочку и, не дожидаясь окончания рукоплесканий, ушел с помоста. На своих концертах он неизменно представлял публике солистов. Подобно всем хорошим дирижерам, он обладал манерами шоумена и довел до высшего артистизма технику сопровождения знаменитых визитеров до помоста. Искусное сочетание покровительства солисту с глубоким уважением, которое столь впечатляло зрителей, являлось результатом длительной практики. Наименее почтительные оркестранты передразнивали эту его манеру между собой, когда раньше его приходили на репетицию. Для преданной ему публики этот номер становился самым запоминающимся событием вечера. Как только Эванс исчез в направлении артистических комнат, они удовлетворенно и с ожиданием откинулись на спинки стульев. "Этого,– словно говорило выражение их лиц,– мы и ожидали!"

Им пришлось ждать гораздо дольше обычного.

После задержки, которая казалась нескончаемой, но фактически длилась всего минуту-две, взрыв аплодисментов приветствовал появление дирижера. Рукоплескания оборвались так же внезапно, как и начались. Эванс был один. Он медленно направлялся к помосту, с опущенными плечами, повесив голову, передвигаясь, словно во сне. В зале воцарилась полная тишина, когда он влез на помост. Он судорожно вцепился в перила, как будто иначе мог упасть, и какое-то время стоял молча – молчаливый человек перед молчаливой аудиторией. Затем он заговорил, и его охрипший голос был не узнаваемым. Он говорил невнятно, но в абсолютной тишине зала каждое слово было услышано.

– Произошел несчастный случай,– произнес он.– Ужасное несчастье. Мне немедленно требуется доктор.

Глава 7

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ТРИМБЛА

Буря преобразований, стремительно пронесшаяся от Уайт-холла несколькими годами раньше, снесла прочь вместе с некоторыми другими вещами городское отделение полиции Маркгемптона. Вследствие этого на срочный вызов явился детектив-инспектор городского отдела полиции графства Маркшир. Вызов был ему передан в тот момент, когда он собирался покинуть свой офис после дневного дежурства. Инспектор Тримбл был молод для своего звания в полиции, где продвижение идет медленно. Он был также энергичным и амбициозным. Его предшественник в городской полиции не обладал ни тем, ни другим качеством и с благодарностью принял предложение досрочной отставки и выхода на пенсию, предложенную ему, когда произошло укрупнение полицейских отделений. Этот добродушный человек покинул свой пост не без сожалений со стороны подчиненных, которые ожидали "новой метлы" с определенной настороженностью. Тримбл вполне сознавал, что ему еще предстоит заработать авторитет в их глазах, и в общем-то был даже рад этому вызову. Его сопровождал сержант, человек более старший по возрасту, скептик по натуре и приверженец старых порядков. Тримбл всегда искал возможности дать понять сержанту Тейту преимущества укрупнения полицейских сил в общем и свою значимость как детектива-инспектора в частности и надеялся, что данный случай предоставит ему такую возможность.

В Сити-Холл их впустил испуганный привратник, и стражи порядка оказались в коридоре, полном мужчин и женщин. При их появлении разговоры смолкли. С встревоженными лицами они следили, как полицейские шагали по коридору.

С обеих сторон коридора в него выходили двери. У одной из них, справа по ходу, дежурил констебль, краснолицый и важный. Увидев Тримбла, он тут же вытянулся и поприветствовал, отдав честь, и доложил:

– Она здесь. У тела находится доктор Катбуш. Здесь ничего не трогали. Я...

Тримбл оборвал его кивком:

– Я приму доклад позже. Оставайтесь здесь, пока я за вами не пришлю.

Пока Тримбл уверенной походкой, слишком уверенной с точки зрения недоброжелателей, проходил в комнату, сержант Тейт сардонически усмехнулся констеблю.

Артистическая уборная оказалась маленькой квадратной комнаткой без окон, освещенной скрытыми в потолке светильниками дневного света. В стене напротив входа находилась еще одна дверь. Мебель состояла из стола, двух или трех стульев и глубокого кресла. На столе было несколько ваз с цветами и скрипка в открытом футляре. Доктор Катбуш занимал один из жестких стульев рядом с креслом, где в неловкой позе застыло тело Люси Карлесс.

Прежде чем приблизиться к нему, Тримбл быстро оглядел комнату. Затем подошел к противоположной двери и открыл ее. Она вела в другой коридор, приблизительно параллельный тому, по которому он сюда пришел, но и слева и справа в конце изгибающийся, как бы повторяя по форме сцену, которую он огибал. Сориентировавшись, инспектор закрыл дверь, запер ее изнутри и приступил к делу:

– Кто-нибудь заходил в эту дверь с тех пор, как было обнаружено тело?

– Как раз я и заходил, потому что пришел сюда из зала,– ответил доктор с легким вызовом.– Но насколько мне известно, больше никто.

– Понятно. Ну, доктор, что вы можете мне сказать?

– Боюсь, очень мало, кроме того, что жизнь ее угасла еще до моего прихода. Причиной смерти, как вы можете видеть,– здесь он встал, подошел к креслу и с необыкновенной бережностью отвел в сторону тяжелую массу темных волос, которые скрывали ужасно искаженное лицо,– причиной смерти, очевидно, было удушение. Вы видите сильно стянутый вокруг шеи шелковый чулок. Но я ничего не трогал. Без сомнения, этим делом в должное время займется ваш полицейский врач.– Он отпустил волосы.– Печальная утрата, инспектор,– со вздохом сказал он.– Она была великой артисткой.

– Как по-вашему, сколько времени прошло между наступлением момента смерти и обнаружением тела?

Доктор Катбуш покачал головой:

Боюсь, судебная медицина никогда не была моим коньком. Могу сказать наверняка, что прошло не очень много времени – полчаса или чуть больше. Здесь я снова вынужден предоставить дело вашим специалистам.

– Ясно. Что ж, доктор, если вы оставите сержанту Тейту ваше имя и адрес, в нужное время он примет от вас официальное заявление. Больше я вас не задерживаю.

– Благодарю. А могу я забрать с собой свою девочку?

– Вашу девочку?– переспросил Тримбл.

– Она одна из оркестрантов – первая скрипка. Она очень расстроена, и мне хотелось бы поскорее увести ее отсюда.

– Оркестранты?– Тримбл неуверенно почесал подбородок.– Сержант, вы представляете себе планировку здания?

– Да, сэр, конечно. Я здесь много раз участвовал в хоре в "Мессии".

– Каким образом оркестранты попадают на сцену?

– По этому коридору, куда вы только что выглядывали. Из каждого его конца вы попадаете на сцену – правый выходит на левую сторону и наоборот. Ступеньки ведут к задним рядам оркестра.

– Так я и думал. Следовательно, тот, кто направляется на сцену, по пути проходит мимо этой двери?

– Верно. И наоборот, любой, кто выходит из комнаты, может выйти на сцену, как будто ее не покидал. Видите ли, в этот коридор выходят еще несколько дверей.

Несколько уязвленный подчеркиванием своим сержантом очевидных вещей, Тримбл обернулся к доктору Катбушу:

– Боюсь, мне придется на некоторое время задержать оркестрантов. Но надеюсь, ненадолго. А вы тем временем можете пройти к дочери, если желаете.

После ухода доктора Тримбл произвел быстрый, но энергичный обыск комнаты. Он сознавал, что сержант, делая вид, будто помогает, в то же время подвергает его молчаливой, но энергичной критике. Это было тем более неприятно, что поиски ничего не дали. В комнате царил полный порядок. Все было совершенно обычно, за исключением неподвижной молчаливой фигуры в кресле. Наконец он пригласил констебля войти и приказал сержанту Тейту занять его место в дверях комнаты до тех пор, пока его не сменит другой офицер из отделения. По всей видимости, толстого констебля распирало от осведомленности, и он был рад поделиться своей информацией. Глубоко вздохнув, полицейский приступил к рассказу:

– Я находился на дежурстве снаружи, у главного входа, сэр, когда внутри началась какая-то суматоха.

– Что именно вы услышали?

– Среди публики раздались вскрики и истерический плач, сэр, а санитар из "Скорой помощи" Сент-Джонса доложил, что какая-то дама упала в обморок. Я вошел внутрь и узнал, что в одну из артистических комнат вызвали доктора. Тогда через дверь, которая ведет на сцену, я прошел в коридор и в этой уборной застал доктора Катбуша и мистера Эванса, руководителя оркестра. Еще здесь находился мистер Сефтон.

– Кто это?

– Насколько я понял, это муж покойной, сэр. Он был в ужасном состоянии, и мне не сразу удалось уговорить его покинуть комнату. Он делал массу диких обвинений по адресу многих людей, включая мистера Эванса.

– Понятно. И что вы предприняли?

– Получив от доктора подтверждение, что леди мертва и что есть серьезные основания предполагать уголовное преступление, я решил, что мой долг – взять на себя ответственность.

– Я вас спрашивал,– холодно прервал его Тримбл,– какие вы предприняли действия.

– Не желая оставлять место происшествия без охраны, я попросил одного из служащих Сити-Холл, который сопровождал меня от главного входа, информировать полицейское управление о происшедшем по телефону, сэр. Ожидая прибытия помощи, я предложил мистеру Эвансу сообщить об отмене концерта и попросить зрителей разойтись. Что, как я понимаю, он и сделал.

– Дальше?

– Затем я занял пост снаружи у дверей комнаты, чтобы никто в нее не входил, где вы меня и застали. Задача несколько осложнялась по той причине, что к этому моменту оркестранты покинули сцену и мельтешили, если можно так выразиться, вокруг, каждый со своим инструментом различной формы и размера.

– Следовательно, все эти люди в коридоре – оркестранты? Кажется, их слишком много.

– Нет, сэр, не все. В этом кроется еще одно осложнение. Во время событий, что я пытаюсь описать, и даже раньше моего прибытия на пост, имело место проникновение в здание нескольких людей.

– Короче говоря, сюда проникло множество посторонних?

– Короче говоря, да, сэр. Нужно принять во внимание, сэр, что большая часть музыкантов – местные леди и джентльмены, у всех них есть мужья и жены, которые, естественно, собрались в коридоре, чтобы узнать, что здесь происходит и что,– повествовательная манера констебля с видимым усилием восстановилась,– что с их близкими.

– Понятно.

– Как только я освободился, сэр, я поставил у входа привратника, чтобы пресечь доступ внутрь посторонних лиц.

– Чтобы что пресечь?

– Доступ, сэр. Посторонних...

– Да, да, понятно. Но до этого момента контроля за входом не было...

– Никто не мешал их доступу, сэр.

– К черту ваш доступ!– потеряв терпение, вскричал инспектор.– Меня интересует уход. Значит, никто не препятствовал выходу людей из здания?

– Именно так, сэр.

– И для данного расследования этот факт может оказаться гораздо более важным, чем вопрос о том, кто появился здесь уже после преступления!

– Я понимаю, сэр... теперь, когда вы об этом сказали.

– Ну, не важно,– сказал Тримбл, вновь обретая обычное хладнокровие.– Не сомневаюсь, что вы сделали все, что могли, и я сообщу об этом суперинтенденту.

– Я вам очень обязан, сэр.

– Думаю, теперь нам нужно поговорить с мистером Эвансом и с этим Сефтоном, о котором вы упомянули. Вам известно, где они находятся?

– Думаю, сэр, вы найдете их в соседней комнате. Она называется репетиционной, потому что в ней стоит пианино. Я предложил им подождать там, чтобы нас не прерывали. С ними, кажется, еще двое человек.

Послышался стук в дверь, вслед за тем она приоткрылась и в щель просунулась голова сержанта Тейта.

– Прибыл дивизионный доктор, сэр,– сообщил он.– А также специалист по отпечаткам пальцев и фотографы.

– Пришлите их сюда,– распорядился Тримбл.

Небольшое помещение сразу заполнилось деловитыми и озабоченными специалистами. Тримбл дал необходимые указания и ушел, оставив вместо себя сержанта Тейта. Но, уходя, он услышал снисходительное замечание своего подчиненного специалисту по отпечаткам пальцев:

– Нет смысла возиться с этой дверью, Берт. Она вся в отпечатках пальцев инспектора!

"Придется преподать этому типу урок!" – подумал про себя Тримбл. И что весьма странно, именно то же самое в этот момент подумал и сержант Тейт.

Затем инспектор прошел в комнату, которую ему представили как репетиционную. Она была во всех отношениях подобна той, которую он только что оставил, кроме того, что у одной стены стояло пианино, а в углу на шатких ножках торчали два или три пюпитра. У стола растерянно толклись трое мужчин и женщина, а в кресле сгорбился четвертый мужчина.

– Кто из вас мистер Эванс?– представившись, поинтересовался инспектор.

Прежде чем Эванс успел ответить, из кресла поднялся человек и, пошатываясь, пошел к инспектору.

– Моя жена!– хрипло бормотал он.– Где моя жена? Я должен ее видеть! Я должен объяснить... сказать ей...

Тримбл вовремя схватил его за руку, не дав упасть.

– Мистер Сефтон,– мягко сказал он.– Думаю, вам лучше вернуться в гостиницу и попытаться немного отдохнуть. В должное время вы увидите свою жену, а сейчас это... не совсем удобно. Полицейская машина отвезет вас. Офицер вас проводит. Так что идите, вам будет с ним спокойно.

С удивительной покорностью мистер Сефтон позволил себя увести. Последовало короткое молчание, затем заговорил Эванс.

– Меня зовут Эванс,– представился он.– Это миссис Бассет, председатель нашего комитета. Мистер Диксон, его секретарь, и мистер Петигрю, казначей.

Тримбл сдержанно поклонился. При всей своей невозмутимости он не мог не поддаться исключительному впечатлению, которое производила на окружающих личность Клейтона Эванса.

– Насколько я понимаю, именно вы обнаружили труп,– начал инспектор, несколько обескураженный пристальным взглядом глаз дирижера сквозь толстые линзы очков.

– Да, я. Разумеется, вам понадобится от меня заявление, так что я к вашим услугам. Но прежде всего, если вы не возражаете, я немного волнуюсь о своих оркестрантах. Все они очень устали, а приглашенные музыканты должны успеть на поезд. Совершенно бесспорно, что никто из них не мог иметь отношения к этой страшной трагедии. Можно ли их отпустить?

Тримбл задумался, затем произнес:

– В отношении музыкантов я нахожусь в некотором затруднении. Я вполне понимаю ваше беспокойство, но из того, что мне успели сообщить, ясно только одно. Преступник должен был иметь доступ к той части здания, что находится за сценой. Таких людей должно быть достаточно много – те, кто имеет право находится здесь, и посторонние... так что мне нужно все это проверить, но, безусловно, среди них находились и оркестранты. Боюсь, мне придется получить от каждого из них заявления, просто как формальность.

– Может быть, сегодня вам будет достаточно узнать их имена и адреса, а затем позволить разойтись?– предложил Петигрю. Он имел некоторый опыт полицейского расследования и предвидел для Элеонор безрадостную перспективу проторчать здесь еще несколько часов, пока полицейский будет усердно записывать совершенно бесполезные показания.– Вы ведь можете допросить их потом, когда у вас будет больше времени.

– Да, это возможно. Но есть еще одно осложнение. Из того, что мне известно, между моментом, когда было обнаружено тело мисс Карлесс, и прибытием полиции прошло довольно значительное время. И у преступника была полная возможность незаметно исчезнуть во время общей суматохи. Как я могу быть уверен, что все оркестранты все еще находятся здесь?

На этот раз Эванс выглядел беспомощным.

– Не знаю,– сказал он.– Собственно, я даже не знаю всех их в лицо. Они все были здесь, когда мы исполняли Моцарта. Я бы услышал разницу, если бы кто-то отсутствовал.– Он обернулся к миссис Бассет.– Вы, конечно, знаете всех.

– Да, конечно,– подтвердила миссис Бассет.– Я могу всех назвать инспектору. Ах да! Я забыла... Ведь есть еще профессиональные музыканты, приглашенные на концерт. Их я не знаю.

– О них не беспокойтесь,– вмешался Диксон.– У меня есть список. Это я занимался тем, чтобы доставить их сюда, а потом обратно в Лондон,– пояснил он. Он достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги и передал его Тримблу.

– Очень хорошо,– сказал инспектор.– Думаю, теперь, мистер Эванс, я могу вам помочь. Прошу вас, соберите всех своих оркестрантов в одно помещение, и мы сразу же ими займемся.

Объединенными усилиями мистера Эванса и миссис Бассет удалось поразительно быстро отделить музыкантов от не законно проникших в здание людей и согнать их в конец коридора. Петигрю, испытывая в глубине души чувство вины, оставался с Диксоном в репетиционной. Поняв, что случилось несчастье, он одним из первых оказался у входа на сцену с похвальным намерением найти жену, но испугался страшной толкотни и сутолоки. И когда сразу не увидел жену, обрадованно отозвался на призыв миссис Бассет оказать поддержку Эвансу на неформальном заседании комитета по весьма неприятному поводу. За свою жизнь Петигрю дважды против своего желания оказывался втянутым в расследование убийства, и на этот раз твердо решил оставаться в стороне, даже если потом Элеонор станет упрекать его за дезертирство.

Через приоткрытую в коридор дверь он слышал, как быстро оркестранты проходили через рутинную процедуру полицейских.

– Первые скрипки!– выкрикнула миссис Бассет.– Мисс Портес!

– Пожалуйста, мисс, назовите ваше полное имя и адрес и, если можно, предъявите ваше удостоверение личности,– послышался голос констебля прямо за дверью, после чего мисс Портес сразу удалилась, а миссис Бассет уже вызывала следующего. Этот процесс напомнил Петигрю метку овец, однажды ему пришлось присутствовать при этой процедуре, тем более что в основном музыканты и вели себя подобно послушным овцам, поскольку дело шло лишь о том, чтобы подтвердить свою личность.

Когда подошла очередь Элеонор, он выскользнул в коридор и забрал ее сразу по окончании процедуры, что позволило ему одним выстрелом убить двух зайцев: обрадовать жену своим появлением в тот момент, когда она меньше всего ожидала, и избежать заслуженных упреков за то, что он не присоединился к ней раньше.

– Я подожду до конца, если ты не против задержаться,– сказал Петигрю.Судя по тому, что я слышал об этом инспекторе, он может поднять тревогу, если обнаружит, что я исчез без предупреждения.

Тем временем прибыло свежее полицейское пополнение, так что теперь в коридоре уже двое полицейских записывали имена и адреса оркестрантов, и вскоре Тримбл, мистер Эванс и миссис Бассет вернулись в репетиционную. Петигрю обратил внимание на то, что инспектор выглядел весьма озабоченным.

Так, с этим закончено,– сказал он.– Отсутствуют лишь двое, что намного лучше, чем я опасался. Одна из них мисс Хиллиард, альтистка. Музыканты говорят, что ее мать приехала сюда в самом начале тревоги и забрала ее домой, но это мы потом проверим. Второй отсутствующий более серьезный, потому что это один из профессионалов, и, кажется, о нем никто ничего не знает.– Он протянул Диксону список.– Я не могу разобрать его имя,– сказал он.– Вы вписали его карандашом поверх напечатанного.

Диксон заглянул в список и закусил губу.

– Боже!– вскричал он.– Это Дженкинсон!

– Откуда он?

– Из Уитси. У меня где-то есть его адрес.– Он начал рыться в карманах.

– Вы всегда можете узнать его у Поттера и Фулбрайта,– не устоял и пробормотал Петигрю.

В этот момент их прервали. Сначала в коридоре послышались громкие голоса, какой-то спор, затем в дверь заглянул с виноватым видом констебль.

– Извините, сэр,– проговорил он.– Но здесь джентльмен... он требует, чтобы его впустили. Я сказал ему, что вы распорядились никого не впускать, но...

Дверь внезапно распахнулась и пронзительный голос произнес:

– Это концертный зал или сумасшедший дом, хотел бы я знать? Говорю вам, я намерен войти, и все тут!

И он это сделал, несмотря на все усилия офицера помешать.

– А!– холодно произнес Тримбл.– И кто же это может быть?

– Мое имя,– ответил незнакомец,– Дженкинсон. И может, мне, наконец, объяснят, что здесь происходит, черт побери?!

Глава 8

ДЖЕНКИНСОН

Петигрю, сидевший ближе всех к двери, увидел прямо перед глазами среднюю пуговицу на темно-синем пальто. Поднимая глаза, он наконец достиг худого бледного лица с рассерженным и презрительным выражением, увенчанного шапкой белоснежно-седых волос. Его первой мыслью было, что он в жизни не видел более высокого джентльмена; второй его мыслью было, что этого человека он видит впервые.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю