Текст книги "Художник из 50х Том II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Вы сомневаетесь в правильности своего выбора, – продолжил Крид. – Но посмотрите шире. Каждая ваша схема, каждый чертеж сокращают войну. Ускоряют победу. Приближают мир.

– Ценой человеческих жизней.

– Ценой правильных человеческих жизней, – жестко ответил Крид. – Те, кто погиб сегодня, завтра убили бы десятки невинных. Вы не убийца, Георгий Валерьевич. Вы хирург, отсекающий больную плоть от здорового организма.

Крид выключил питание пушки, накрыл ее чехлом.

– Самокопания – роскошь мирного времени, – сказал он, направляясь к траншее. – А сейчас идет война. И в этой войне ваш талант – не украшение, а оружие. Самое мощное оружие, которое есть у нашей стороны.

Гоги последовал за ним, бросив последний взгляд на догорающие обломки техники. Где-то там, в искореженном металле, лежали тела людей. Людей, которых он убил нажатием кнопки.

– Тот корейский поэт, – сказал он, догоняя Крида. – Что с ним случилось в конце?

– Умер в тюрьме. В двадцать семь лет. – Крид не оборачивался. – Красивая смерть, красивые стихи. Но изменил ли он мир? Спас ли хоть одну жизнь своими сомнениями?

– А если бы выжил?

– Писал бы стихи о свободе в оккупированной стране. Очень трогательно и совершенно бесполезно.

Они дошли до палатки. Крид остановился у входа.

– Выбор за вами, Георгий Валерьевич. Можете терзаться муками творца, размышлять о потерянной невинности, сожалеть о прежней наивности. – Он повернулся, и отблески лампы скользнули по стеклам авиаторов. – А можете принять реальность и работать дальше. Потому что через неделю к нам подойдет новая колонна. И от качества ваших чертежей будет зависеть, кто из нее вернется домой живым.

Крид исчез в ночи, оставив Гоги одного с мыслями и запахом горелого металла в воздухе.

Глава 8

Утром Гоги проснулся от грохота грузовиков. Выглянув из палатки, он увидел, как к лагерю подъезжают машины с ящиками боеприпасов и оружия. Солдаты уже выстроились в очередь возле полевого склада.

– Что происходит? – спросил он у проходившего мимо сержанта.

– Новые стволы получаем, товарищ, – бодро ответил тот. – Говорят, чудо-техника из Союза.

Гоги подошел поближе. Из ящиков доставали автоматы необычной конструкции – обтекаемые корпуса, укороченные стволы, странные рукоятки вместо привычных деревянных лож.

– Впечатляет, не правда ли?

Рядом остановился невысокий кореец в форме переводчика. Погоны лейтенанта, умные глаза за стеклами очков.

– Лейтенант Ким, – представился он на хорошем русском. – А вы, наверное, тот самый конструктор, о котором все говорят?

– Художник скорее, – поправился Гоги. – А что это за автоматы?

Ким поправил очки, с гордостью посмотрел на раздачу оружия.

– АК-51, последняя модификация. Ваша разработка, если не ошибаюсь? Корейские товарищи в восторге.

Гоги присмотрелся внимательнее. Действительно, узнавал некоторые решения из своих чертежей – эргономику рукоятки, форму магазина, расположение органов управления. Но это было лишь внешней оболочкой для начинки, которую создавали другие.

– Что в них особенного?

– Видите эти странные наросты на стволе? – Ким указал на цилиндрические модули. – Плазменные ускорители. Обычная пуля входит в ствол, а выходит уже в виде сгустка ионизированного металла.

Молодой кореец получил автомат, с любопытством вертел его в руках. Оружие казалось легким, почти игрушечным.

– Скорость поражения в три раза выше обычной, – продолжал Ким. – Пробивная способность феноменальная. Один выстрел прошибает танковую броню насквозь.

– А отдача?

– Практически отсутствует благодаря магнитной компенсации. Даже подросток может стрелять без упора, не теряя точности.

Гоги наблюдал, как солдаты осваивают новое оружие. Движения были привычными – те же жесты, что и с обычными автоматами, но результат обещал быть совершенно иным.

– Как корейские товарищи относятся к таким нововведениям?

Ким усмехнулся, кивнул в сторону группы солдат, живо обсуждавших новые автоматы.

– Слушайте сами, – он прислушался к быстрой корейской речи и начал переводить. – Тот парень говорит: «Наконец-то у нас есть оружие, равное американскому». А этот отвечает: «Не равное – лучше. Теперь один наш солдат стоит десяти их».

Действительно, в голосах корейцев слышались воодушевление и гордость. Кто-то уже целился в воображаемого врага, кто-то восхищался легкостью оружия.

– А вон тот сержант, – Ким кивнул на пожилого военного с шрамом через все лицо, – говорит, что это подарок от русских богов войны. Что теперь мы можем дать достойный отпор захватчикам.

Гоги почувствовал странную гордость, смешанную с тревогой. С одной стороны, его разработки помогали этим людям защищать свою землю. С другой – каждый такой автомат означал десятки будущих смертей.

– У них есть сомнения?

Ким перевел вопрос. Несколько солдат переглянулись, заговорили тише. Переводчик вслушивался, хмурил брови.

– Молодой боец спрашивает, не слишком ли это мощное оружие для человека. Боится, что такая сила может изменить того, кто ею владеет.

– Мудрый вопрос, – заметил Гоги.

– А старший сержант ему отвечает, – продолжил Ким, – что война уже изменила всех нас. И если у врага есть танки и самолеты, мы имеем право на равные возможности.

На полигоне загремели выстрелы – кто-то из солдат испытывал новый автомат. Вспышки были ярче обычных, звук – резче и злее.

– Точность поразительная, – восхитился Ким, наблюдая в бинокль за стрельбой. – На трехстах метрах кучность не хуже снайперской винтовки.

Гоги молчал, думая о том, как его эскизы эргономичной рукоятки превратились в инструмент такой разрушительной силы.

– А что говорят о тех, кто это создал? – спросил он.

Ким снова прислушался к разговорам солдат.

– Называют советских конструкторов освободителями, – он помолчал, вслушиваясь. – Говорят, что русские думают не только о себе, но и о друзьях. Что это признак истинного братства – делиться самым лучшим оружием.

Один из корейцев подошел к Гоги, узнав в нем иностранца. Что-то быстро проговорил, кланяясь.

– Он благодарит за возможность защитить семью, – перевел Ким. – Говорит, что теперь его дети могут спокойно спать, зная, что у отца есть такое оружие.

Гоги кивнул солдату, тот улыбнулся и вернулся к товарищам. А Гоги остался стоять, слушая, как его творения готовятся изменить ход войны.

– Знаете, что самое удивительное? – тихо сказал Ким. – Они верят, что с таким оружием война закончится быстрее. Что превосходство в технике означает меньше жертв.

– А вы как думаете?

Переводчик снял очки, протер их тряпочкой.

– Я думаю, что теперь обе стороны будут убивать эффективнее, – ответил он просто. – Но, может быть, это и к лучшему. Короткая жестокая война лучше долгой кровопролитной.

Раздача продолжалась. Каждый солдат получал автомат, запас энергетических элементов, инструкцию по эксплуатации. Лица светлели от надежды – наконец-то у них появился шанс не просто выживать, а побеждать.

– А что будет, когда война закончится? – спросил Гоги. – Куда денется все это оружие?

Ким задумался, глядя на вооружающихся солдат.

– Хороший вопрос, товарищ конструктор. Очень хороший вопрос.

Вечером к полевой кухне подошла группа корейских солдат с новыми автоматами. Гоги сидел на ящике с боеприпасами, доедая консервы. Лейтенант Ким курил рядом, переводя негромкие разговоры бойцов.

– О чем они говорят? – спросил Гоги, кивнув на солдат.

– Обсуждают сегодняшний бой, – Ким затянулся папиросой. – Хотят поблагодарить того, кто создал эти автоматы.

Один из корейцев, паренек лет двадцати, подошел ближе. Заговорил быстро, жестикулируя.

– Его зовут Пак Чун Хо, – перевел Ким. – Говорит, что утром его отделение попало в засаду. Семь человек против американского взвода – тридцати пяти солдат.

Гоги отложил ложку, внимательно слушал.

– Раньше они бы все погибли за пять минут. А с новыми автоматами… – Ким помолчал, вслушиваясь в рассказ. – Разгромили засаду полностью. Потери американцев – двадцать восемь убитых, остальные сбежали. У корейцев – один легкораненый.

Паренек показал царапину на руке, широко улыбнулся и снова заговорил.

– Он говорит, что видел, как его выстрелы прошивают броню американских джипов насквозь. Как один боец с новым автоматом останавливает целую колонну врагов.

К ним подошел второй солдат, постарше, с усталыми глазами. Заговорил медленно, серьезно.

– Это сержант Ли, – пояснил Ким. – Воюет с самого начала. Потерял в боях двух сыновей.

Сержант показал на свой новый автомат, что-то объяснял, время от времени кивая в сторону Гоги.

– Он говорит, что раньше корейские солдаты были пушечным мясом. Плохое оружие, мало боеприпасов, против превосходящих сил врага. Многие погибали не от пуль, а от отчаяния – понимали, что их смерть бессмысленна.

Гоги нахмурился. Это было болезненно – думать о бессмысленных жертвах.

– А теперь?

Ким перевел вопрос. Сержант оживился, заговорил быстрее.

– Теперь каждая смерть что-то означает. Один погибший кореец уносит с собой десяток врагов. Семьи павших знают – их близкие умерли не зря.

Подошли еще несколько солдат. Все хотели что-то сказать создателю чудо-оружия.

– Вот этот боец, – Ким указал на парня с перевязанной головой, – говорит, что его деревню три раза захватывали американцы. Насиловали женщин, убивали стариков. Теперь с новыми автоматами они отбили деревню и больше ее не отдадут.

Гоги слушал, и что-то менялось в его сознании. Эти люди не были абстрактными цифрами в отчетах. Они защищали дома, семьи, могилы предков.

– А тот сержант рассказывает про своего младшего брата, – продолжал переводить Ким. – Мальчишке было шестнадцать, когда его призвали. Дали старую винтовку времен японской войны и отправили против американских танков. Продержался два дня.

В голосе переводчика слышалась горечь.

– С новым оружием брат мог бы выжить?

– Не только выжить, – Ким затушил папиросу. – Он мог бы победить.

Один из солдат достал фотографию, показал Гоги. На снимке – молодая женщина с ребенком на руках.

– Его жена и дочь, – пояснил Ким. – Живут в освобожденной деревне. Он говорит, что теперь может спать спокойно – знает, что у него есть сила их защитить.

Гоги взял фотографию, рассмотрел внимательно. Обычная корейская семья – такие же лица он рисовал в своих мирных набросках. Но теперь понимал: за каждым таким лицом стоит история выживания.

– Спросите их, – сказал он Киму, – не жалко ли им убивать американцев? Ведь у тех тоже есть семьи.

Переводчик задал вопрос. Солдаты переглянулись, заговорили одновременно.

– Старший сержант отвечает, – Ким помолчал, – что американцы пришли на чужую землю добровольно. Никто их не звал, не просил освобождать Корею. Они здесь ради своих интересов, а не ради корейского народа.

Другой боец что-то добавил, показывая шрамы на руке.

– А этот говорит, что американцы не щадят корейских детей и стариков. Значит, корейцы не должны щадить американских солдат. Война есть война.

Гоги задумался. Логика была железной, хотя и жестокой.

– И они не чувствуют себя убийцами?

После перевода солдаты долго молчали. Наконец заговорил молодой боец, тот, что показывал фотографию жены.

– Он говорит, что убийца – тот, кто убивает ради удовольствия или наживы. А они убивают, чтобы жить. Это разные вещи.

Сержант добавил что-то коротко, и другие бойцы согласно закивали.

– Сержант считает, – перевел Ким, – что ваше оружие не делает их убийцами. Наоборот – оно делает их защитниками. Теперь они могут защищать, а не просто умирать.

Гоги посмотрел на эти усталые, но решительные лица. Месяц назад он мучился угрызениями совести, думая о жертвах своих изобретений. А теперь видел – каждая его схема спасает конкретные жизни.

– А что они думают о будущем? – спросил он. – О том, что будет после войны?

Солдаты оживились, заговорили наперебой.

– Мечтают отстроить деревни, – переводил Ким. – Этот хочет стать учителем, тот – врачом. Сержант планирует открыть мастерскую по ремонту техники.

– И никого не беспокоит, что они привыкли убивать?

После перевода повисла тишина. Потом заговорил самый молодой солдат.

– Он говорит, – Ким говорил медленно, – что убивать на войне и убивать в мирное время – разные навыки. Как разные инструменты для разных работ. Война требует одного, мир – другого.

Старший сержант что-то добавил твердым голосом.

– А сержант говорит, что они не звери. Они помнят, ради чего воюют. И когда война закончится, они сложат оружие и займутся созиданием.

Гоги кивнул. В этих словах была простая мудрость – делать то, что необходимо в данный момент. Без лишних сентиментов и самокопаний.

– Передайте им, – сказал он Киму, – что я горжусь тем, что мое оружие в их руках. И что буду работать еще лучше, чтобы война закончилась быстрее.

После перевода солдаты заулыбались, один за другим подходили пожать руку. В их глазах читалась благодарность и уважение.

Когда корейцы ушли, Ким остался с Гоги наедине.

– Что думаете? – спросил переводчик.

– Думаю, что все сложнее, чем кажется издалека, – Гоги встал, отряхнул шинель. – И проще, чем представляется вблизи.

– То есть?

– То есть мое дело – создавать лучшие инструменты для тех, кто знает, как их использовать, – Гоги посмотрел на звезды над корейскими горами. – А мучиться вопросами морали – это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто не видел войны.

Он зашагал к своей палатке, оставив Кима курить в одиночестве. Внутри что-то окончательно переместилось, встало на свое место. Больше не было сомнений – только ясность цели и понимание своего места в большой игре.

Утром к лагерю подъехала колонна тяжелых грузовиков под брезентовыми чехлами. Гоги наблюдал из палатки, как солдаты начали разгружать странные металлические контейнеры размером с небольшой дом. Вскоре появился знакомый силуэт – Пауль Селельман в длинной шинели, опиравшийся на трость.

– Георгий Валерьевич! – окликнул он, заметив художника. – Как дела на передовой?

– Пауль Робертович, – Гоги вышел навстречу. – Не ожидал вас здесь увидеть.

Селельман выглядел усталым, но в глазах читалось возбуждение изобретателя перед важным испытанием.

– Крид улетел в Москву докладывать о наших успехах, – пояснил он, кивнув в сторону грузовиков. – А я привез кое-что интересное. Помните наши беседы о мехах?

Гоги вспомнил чертежи человекоподобных боевых машин, которые они обсуждали в московских лабораториях.

– Неужели довели до серийного производства?

– Сотня готовых образцов, – Селельман похлопал по ближайшему контейнеру. – МХ-7, седьмая модификация. Теперь они не просто ходят – они думают.

Контейнер начал раскрываться с гидравлическим шипением. Из него медленно поднялась металлическая фигура высотой в четыре метра. Гуманоидный торс, мощные ноги, руки с многосуставными пальцами. Голова напоминала шлем средневекового рыцаря, но вместо глазниц светились красные диоды.

– Впечатляет, – признал Гоги, обходя машину кругом. – Узнаю свои наброски в пропорциях корпуса.

– Ваша эстетика стала основой дизайна, – кивнул Селельман. – Но начинка моя. Автономный ИИ на базе квантовых процессоров. Каждый мех способен самостоятельно принимать тактические решения.

Робот шагнул вперед, и земля дрогнула под его весом. Движения были плавными, почти человеческими.

– Вооружение?

– Плазменная пушка в правой руке, гранатомет в левой. Плюс система ПВО на плечах и вспомогательное вооружение. – Селельман явно гордился своим детищем. – Один мех по огневой мощи равен танковому взводу.

Из других контейнеров начали подниматься новые машины. Вскоре на поляне выстроилась сотня металлических великанов, неподвижных, но готовых к бою.

– И что вы предлагаете? – спросил Гоги.

– Полноценные боевые испытания, – глаза Селельмана блестели. – Американцы сосредотачивают крупную группировку в тридцати километрах отсюда. Две дивизии, около тысячи единиц техники. Идеальная мишень.

Гоги представил сотню мехов, идущих в атаку на вражеские позиции. Зрелище должно было быть грандиозным.

– Крид одобрил испытания?

– Виктор оставил решение на мое усмотрение, – Селельман подошел к пульту управления, установленному рядом с мехами. – Но ваше мнение тоже важно. В конце концов, эстетическая составляющая – ваша работа.

Гоги задумался. С одной стороны, любопытно было увидеть свои концепции в действии. С другой – сотня автономных боевых роботов могла кардинально изменить ход войны.

– Какая у них автономность?

– Семьдесят два часа непрерывного боя. ИИ учитывает местность, погоду, тактику противника. Может координировать действия всей группы или действовать индивидуально.

Один из мехов повернул голову в их сторону, красные глаза сфокусировались на Гоги. Машина явно сканировала его, занося данные в память.

– А если они выйдут из-под контроля?

– Предусмотрел, – Селельман показал красную кнопку на пульте. – Аварийное отключение всех систем одновременно. Плюс автоматическая остановка через семьдесят два часа, если не поступит сигнал подтверждения.

Гоги обошел ближайшего меха еще раз. В металлических формах угадывались его старые рисунки – попытки совместить красоту человеческого тела с мощью машины. Получилось впечатляюще.

– Хорошо, – решил он. – Проводите испытания. Но с условием.

– Каким?

– Я еду с вами. Хочу видеть, как работают мои концепции в реальном бою.

Селельман усмехнулся.

– Опасно. Мехи будут действовать в первых рядах атаки.

– Тем интереснее, – Гоги достал блокнот. – Мне нужно зарисовать их в действии. Для будущих модификаций.

– Договорились. – Селельман протянул руку. – Отправляемся через час. Американцы нас не ждут – думают, у корейцев только стрелковое оружие.

Они пожали руки на фоне армии металлических воинов. Гоги представил, как через несколько часов эти машины будут крушить вражескую оборону, воплощая его художественные замыслы в реальности войны.

– Знаете, Пауль Робертович, – сказал он, – иногда искусство и война неразличимы.

– Это высшая форма творчества, – согласился Селельман. – Создание новой реальности силой разума и воли.

Мехи стояли неподвижно, ожидая команды. Но Гоги чувствовал исходящую от них мощь – потенциал, готовый превратиться в действие. Его действие.

Колонна остановилась на гребне высоты, откуда открывался вид на американские позиции в долине. Гоги достал бинокль, изучая расположение противника. Годы Великой Отечественной всплывали в памяти – те же принципы обороны, та же логика размещения огневых точек.

– Видите дзоты на левом фланге? – он указал Селельману на замаскированные позиции. – Классическое построение времен Курской дуги. Три линии обороны, минные поля, перекрестный огонь.

Пауль кивнул, разглядывая американский лагерь через собственную оптику.

– Танки сосредоточены в центре, артиллерия на возвышенности справа. Резервы – в глубине, за второй линией траншей.

– Командование размещено там, – Гоги показал на группу антенн возле крупных палаток. – Узел связи выдает. Если его накрыть в первую очередь, координация нарушится.

Селельман посмотрел на него с удивлением.

– Откуда такие познания в тактике?

– Сорок второй – сорок пятый под Сталинградом и на Курской дуге, – коротко ответил Гоги. – Тогда помогал саперам, но кое-что запомнил.

Пауль достал из кейса странный обруч из металла и проводов, протянул художнику.

– Тогда возьмите это. Прямая нейронная связь с мехами. Сможете управлять ими как продолжением собственного тела.

Гоги осторожно надел обруч. В голове сразу возникли новые ощущения – словно к телу подключили сотню дополнительных конечностей. Он чувствовал каждого меха, их энергетические уровни, состояние систем.

– Невероятно, – прошептал он, закрывая глаза и ощущая металлические тела роботов как свои собственные.

– Концентрируйтесь на тактической задаче, – посоветовал Селельман. – Обруч усиливает мыслительные процессы, но может вызвать перегрузку.

Гоги открыл глаза, посмотрел на поле боя новым взглядом. Теперь он видел не просто ландшафт, а трехмерную тактическую схему. Высоты, укрытия, мертвые зоны огня – все складывалось в единую картину.

– Лобовая атака исключена, – размышлял он вслух. – Потери будут неоправданными, даже с мехами. Нужен обходной маневр.

Он мысленно разделил сотню роботов на четыре группы. Первая – двадцать пять мехов – должна была отвлекать внимание на центральном участке. Вторая группа в составе тридцати машин получила задачу обойти позицию слева, через лесистый овраг.

– Что вы задумали? – спросил Селельман, наблюдая, как мехи начинают перестраиваться согласно мыслям Гоги.

– Классические клещи, – ответил тот, продолжая отдавать мысленные приказы. – Третья группа – двадцать мехов – идет в обход справа, по руслу высохшего ручья. Четвертая группа из двадцати пяти машин останется в резерве.

Роботы уже начали движение. Центральная группа медленно спускалась по склону, привлекая внимание американских наблюдателей. Левый фланг скрытно перемещался через лес, а правый – пробирался по каменистому руслу.

Первые выстрелы американской артиллерии грянули, когда центральная группа приблизилась на полтора километра. Снаряды ложились точно, но мехи продолжали наступление, их броня легко выдерживала осколки.

– Они клюнули на приманку, – удовлетворенно заметил Гоги, отслеживая перемещение всех групп одновременно. – Основной огонь сосредоточен на центре.

Левая группа уже прошла три четверти пути через овраг, оставаясь незамеченной. Правая обходила позицию с востока, используя складки местности. В голове Гоги пульсировала схема окружения – еще десять минут, и клещи сомкнутся.

– Американцы начинают выдвигать резервы, – доложил Селельман, следивший в бинокль за движением в глубине обороны.

– Рано, – усмехнулся Гоги. – Сейчас они поймут свою ошибку.

Левая группа вышла американцам в тыл. Двадцать мехов одновременно открыли огонь по командному пункту и узлу связи. Плазменные заряды превратили палатки в пылающие развалины за считанные секунды.

Почти сразу же правый фланг ударил по артиллерийским позициям. Гаубицы и минометы взлетали в воздух под огнем гранатометов мехов. Координация американской обороны рушилась на глазах.

– Теперь центральная группа, – приказал Гоги, и двадцать пять роботов перешли в решительную атаку.

Американцы оказались в котле. Их танки разворачивались, пытаясь отразить удары с трех сторон одновременно, но мехи были быстрее и маневреннее. Плазменные пушки прожигали броню как бумагу.

Гоги чувствовал каждый выстрел, каждое попадание. Через обруч он воспринимал бой как единый организм – сто металлических тел, действующих согласованно под его управлением. Это было опьяняющее ощущение всемогущества.

– Резерв американцев пытается прорваться на северо-восток, – сообщил Селельман.

– Вижу, – Гоги направил четвертую группу на перехват. – Двадцать пять мехов заблокируют им путь отступления.

Битва превратилась в избиение. Американские солдаты бросали технику и бежали пешком, но мехи методично добивали отступающих. Никто не должен был уйти – таков был замысел операции.

– Господи, – прошептал Селельман, наблюдая за побоищем. – Это же резня.

– Это война, – холодно ответил Гоги, продолжая управлять роботами. – Эффективная, быстрая, результативная война.

В его голове не было ни капли сожаления. Только удовлетворение от идеально проведенной операции. План сработал безукоризненно – американская группировка прекратила существование за сорок минут.

Последние выстрелы затихли. По долине дымились обломки техники и пылали остатки позиций. Мехи стояли среди развалин, сканируя местность в поисках уцелевших целей.

– Потери? – спросил Селельман.

– Один мех поврежден осколком в левом плече, – доложил Гоги, анализируя данные с роботов. – Боеспособность сохранена. Остальные без повреждений.

– А у противника?

– Полный разгром. Две тысячи человек личного состава, сто двадцать единиц техники. – Гоги снял обруч, потер виски. – Задача выполнена.

Селельман молчал, глядя на дымящееся поле битвы. В его глазах читалось смешение восхищения и ужаса.

– Знаете, что меня больше всего поражает? – сказал он наконец.

– Что именно?

– Вы командовали этим боем как… как художник, создающий картину. Каждое движение мехов было частью общего замысла.

Гоги кивнул. Действительно, он воспринимал сражение именно как творческий процесс. Противник, местность, собственные силы – все это были краски на палитре, которые нужно было смешать в правильных пропорциях.

– Война – это искусство, – согласился он. – Самое сложное и самое важное искусство. От его качества зависят судьбы народов.

Мехи уже начали зачистку позиций, добивая раненых и уничтожая уцелевшую технику. Работали методично, без эмоций, как хорошо отлаженная машина.

– А что с пленными? – спросил Селельман.

– Каких пленных? – удивился Гоги. – Задача была уничтожить группировку противника. Пленные не предусматривались.

Пауль поежился, но ничего не сказал. Он понимал – такова логика современной войны. Эффективность превыше сентиментов.

– Сколько времени потребуется на подготовку следующей операции? – спросил Гоги, убирая бинокль.

– На техническое обслуживание мехов – два часа. На разведку новой цели – еще час. – Селельман консультировался с планшетом. – К вечеру можем атаковать следующую американскую базу.

– Отлично, – Гоги направился к машине. – За день можно зачистить весь сектор. К возвращению Крида представим ему готовые результаты.

Они ехали обратно в сопровождении колонны мехов. Роботы двигались строем, их тяжелые шаги гремели по каменистой дороге. Гоги смотрел на них с гордостью творца – его эстетические концепции воплотились в совершенные орудия войны.

– Георгий Валерьевич, – осторожно начал Селельман, – не кажется ли вам, что мы создали нечто… чрезмерное?

– В каком смысле?

– Сто автономных боевых роботов способны уничтожить небольшую страну. А если их будет тысяча? Десять тысяч?

Гоги задумался над вопросом. Действительно, масштабирование технологии открывало пугающие перспективы.

– А зачем нам уничтожать страны? – ответил он наконец. – Гораздо эффективнее их контролировать. Мехи – инструмент принуждения к миру, а не истребления.

– Принуждения к миру, – повторил Селельман. – Звучит цивилизованно.

– Потому что это и есть цивилизация в ее высшем проявлении, – Гоги посмотрел на марширующих роботов. – Сила, направленная разумом на достижение справедливых целей.

Впереди показались огни лагеря. Испытания прошли успешно, технология доказала свою эффективность. Скоро такие мехи будут патрулировать границы всех стран социалистического блока, обеспечивая мир и стабильность силой оружия.

Гоги откинулся на сиденье, закрыл глаза. В памяти еще пульсировали ощущения от управления роботами – чувство абсолютной власти над полем боя. Это было лучше любого наркотика.

– Знаете, Пауль Робертович, – сказал он, не открывая глаз, – сегодня я понял, что такое истинное творчество. Это создание новой реальности по своему замыслу.

– А старая реальность?

– Старая реальность исчезает. Как исчезли сегодня две тысячи американских солдат. – Гоги открыл глаза, посмотрел на догорающий вдали пожар. – Место хаоса занимает порядок. Место слабости – сила. Место сомнений – ясность.

Мехи продолжали марш, их металлические тела поблескивали в свете звезд. Завтра будет новый день, новые цели, новые победы. А Гоги будет стоять за пультом управления, творя историю движением мысли.