Текст книги "Переулок Солнца"

Автор книги: Сильвия-Маджи Бонфанти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– Да… да… – говорил парикмахер. – Барон… Как? Хм, если он не барон, то, значит, его отец или дедушка бароны! Как?.. Не знают? Может, быть, это кто-нибудь другой? Нет? В вашей деревне нет ни одного барона? Что же это тогда за деревня? Пеппи. Да, Пеппи. Как вы сказали? Да, умер, это мы знаем. А сам-то он где? Как вы сказали? Вы с ума сошли!

Рука Арнальдо вместе с трубкой упала на стол, и все ясно услышали пронзительный голос, который что-то возмущенно доказывал.

Когда этот голос немного успокоился, побледневший Арнальдо снова взял трубку и заговорил:

– Нет, послушайте, вы что-то путаете. Да я и не думал никого оскорблять! Поймите, это известие меня очень взволновало! Объясните, пожалуйста… А вы уверены? Но ведь умерший дядя все оставил ему! Как? Э-э, нет, слава богу! Но ведь он здесь столько задолжал!

Все снова услышали скрипучий голос, потому что Арнальдо выронил трубку из рук. Через минуту голос телефонистки спокойно спросил: «Поговорили?», и разговор был окончен.

Арнальдо невидящими глазами уставился на окружавших его людей. Затем отодвинул тех, кто стоял рядом, подошел к стойке и попросил коньяку.

– Ну что?

– Что случилось? – раздалось со всех сторон.

Арнальдо выпил коньяк и проговорил:

– Никакого барона. Это единственное в мире место, где даже не знают, из какого теста сделаны бароны. Покойник есть, что верно, то верно. Но это бедный покойник, то есть я хотел сказать, что этот покойник – бедняк! Наконец-то все стало ясно! Есть там и Пеппи, торговец китовым усом, но вчера его отправили в сумасшедший дом. Он как будто оттуда и сбежал. Оказывается, его давно уже ищут. Налей-ка мне еще один коньяк, Лаура!

Темистокле сунул руку в карман, в котором звякнули кольца и часы, и потихоньку выскользнул на улицу. В дверь снова заглянул приятель Арнальдо.

– Ну, пока ничего? – спросил он.

– Сейчас не время, – поспешил ответить Ремо. – Поговорите с Арнальдо в другой раз.

О Зораиде все забыли.

Она, как истукан, сидела за столиком, устремив неподвижный взгляд в одну точку. На нее обратили внимание только тогда, когда Йетта шепнула ей:

– Сними этот траур! Теперь он ни к чему.

– Наоборот, пусть не снимает, – с грустной улыбкой заметил Анжилен. – Пусть носит. Теперь он ей как раз кстати.

Потом влетела Рыжая, схватила гладильщицу под руку и увела прочь, словно опасалась, то здесь с ней случится какая-нибудь новая неприятность.

Все разошлись в унылом молчании и один за другим исчезли в темноте за стеклянной дверью бара. У стойки перед замолчавшей Лаурой остался один Арнальдо, который время от времени проглатывал рюмку коньяку.

21

Нунция распахнула ставни и, несмотря на холод, немного помедлила, прежде чем закрыть рамы.

Она увидела, что из трубы Зораиды вьется дымок. Через стеклянные двери ее квартиры видны были свежевыглаженные занавески. Должно быть, Зораида уже встала.

Вздохнув, Нунция закрыла окно и через две минуты уже переходила двор и тихонько стучалась в дверь гладильщицы. Ей открыла Грациелла, бледная и растрепанная.

– А, это вы, Нунция? Входите, – сказала девушка.

– Ну как она? – вполголоса спросила прачка, осторожно притворяя за собой дверь.

– Спит.

Рыжая пододвинула стул и поставила на стол чашку.

– Выпёйте кофе. Я только что сварила. А я буду работать, вы уж извините.

На гладильном столе лежали стопки уже выглаженного и сложенного белья. Девушка сбрызнула водой очередную вещь и сняла с плиты горячий утюг.

– Как ночь-то прошла?

Рыжая взглянула Нунции в лицо и, в свою очередь, спросила:

– А у вас как?

И снова принялась гладить.

– Знаешь, Рыжая, мне кажется, что ты переживаешь больше ее, – заметила прачка.

– Может быть, – пробормотала Грациелла, расправляя утюгом складку.

– Ты всю ночь здесь была?

– Да. За последнее время работу совсем забросили, а мы не можем позволить себе потерять клиентов, ни я, ни она.

– Он действительно помешался?

– Наверно.

– Так вдруг, ни с того ни с сего?

– Может, он уже давно того… А может, у него было тихое помешательство, и никто даже не замечал. Могли бы оставить его в покое.

– А вдруг он вылечится?

– Почем я знаю?

– Зораида-то что говорит?

– Рта не раскрывает.

– А ты так и не прилегла всю ночь?

Рыжая отрицательно мотнула головой и стала тщательно заглаживать складки.

– Неприятная история, правда, Рыжая?

Грациелла подняла голову, и Нунция увидела, что глаза ее полны слез.

– Да, Нунция, очень неприятная.

– Что бы нам сейчас сделать, чем ей помочь?

– Да ничем. Вот то-то и плохо. Если бы хоть что-нибудь можно было сделать, вы думаете, я бы не сделала? Я бы душу отдала.

– Любишь ты ее, верно?

– А за что мне ее не любить? Она меня вот такую маленькую взяла. Хоть и ворчала и покрикивала, а к делу все-таки приучила. Даже когда она и на себя-то не зарабатывала – все равно меня держала. Даже когда я ее изводила. Всегда она мне платила, сама без копейки останется, а мне заплатит. Она честная.

– Да, жалко только – глуповата.

– Ну!..

– А вчера вечером она так-таки ничего и не сказала?

– Ни слова. Только открыла сундук, где у нее подвенечное платье лежит, посмотрела и опять закрыла.

Вдруг Рыжая поставила утюг и, прижавшись головой к столу, заплакала.

Нунция молчала, но сердце у нее разрывалось.

– Разве я могу теперь смеяться над ней? Вы помните, Нунция, как мы над ней издевались из-за всех этих ее «достойных женихов»? А теперь я чувствую, что так виновата перед ней, да и перед ним. Бедняга ведь никому ничего плохого не сделал. Оба они несчастные. Как мы все. Потому что мы несчастные, Нунция, все.

– Успокойся, Рыжая. Вот увидишь, и Зораида придет в себя. Так уж устроено. В один прекрасный день ты увидишь, что она улыбается и опять готовится к свадьбе.

Продолжая плакать, девушка кивнула головой.

– Знаешь, Рыжая, сдается мне, тут не Зораида виновата, не только из-за нее ты плачешь, а из-за чего-то посерьезнее.

– Да, Нунция, я из-за нас плачу, из-за нас всех. Я уже обещала себе никого больше не обижать. Может, из-за вашей дочери тоже. Я ее ненавидела, Нунция. У нее была мать, которая заботилась о ней, любила ее. Она была красивая, училась. У нее было столько всего, чего мне и не снилось. А ведь мне то же всего этого хотелось! И все равно она была такая же нищая, как и я. Ей хотелось выбраться из нищеты, а вышло еще хуже. Она же вышла за человека, который не может ей нравиться, но она порядочная женщина и никогда ему не изменит, и вся жизнь

у нее так и пройдет – сиди за кассой да считай деньги. Хорошенькое счастье! Нунция, Нунция, зачем вы ей это позволили?

Нунция словно оцепенела. С дрожащими губами, не в силах произнести ни слова, она, не мигая, смотрела на Рыжую.

– А посмотрите на Арнальдо, – продолжала девушка. – Он же добрый на редкость. Но вот живет разными комбинациями. Ведь он умеет работать и работает, а все равно вынужден врать с три короба, обманывать на каждом шагу, без конца унижаться, потому что с детства не вылезал из нужды и просто не мог выбиться на правильный путь. А учитель? Сорок два года мучений, бедность, вечно поношенная одежда и целлулоидный воротничок, на обед – две картошки да пустой суп. И так изо дня в день. Вся жизнь – ради похорон.

Рыжая пронзительно засмеялась.

– Похороны! Его мечта! Он знает, что при жизни из нищеты не вылезет, так рассчитывает хоть после смерти. А вы на себя посмотрите, Нунция. Сколько вам лет? А сколько из них вы провели на канале, чужую грязь стирали? А сейчас? Как думаете, что будет, когда вы не сможете работать? Кто вам поможет, Нунция?

Прачка протянула через стол руку и потрепала девушку за волосы. Это была грубая, судорожная и полная любви ласка.

– Не думай об этом, – хрипло сказала она. – Не надо думать, девочка. У тебя будет не так. Потому что ты многое видишь и понимаешь, с детства понимаешь. Ты видишь вещи, как они есть, а это немало. Значит, и поправить сумеешь, поняла? А о нас не плачь. Говорят, мы стрекозы, может, и верно… Подожди, лето настанет, услышишь, как мы застрекочем.

Она попробовала улыбнуться, но подбородок у нее задрожал, и по морщинистым щекам быстро покатились слезы.

– Простите, – пробормотала Грациелла и, вытерев глаза, снова взялась за утюг.

В этот момент за дверью показалась Йетта.

– Ну как? – спросила она, просовывая в дверь голову.

– Да никак.

Йетта поерзала на стуле, потом спросила:

– Вы думаете, он и правда тронулся? А не увертка это, чтобы сбежать?

– Его чемоданы тут остались, – ответила Рыжая. – Нет, не увертка.

Девушка продолжала гладить. Обе женщины, сидя подле печки, молча смотрели на нее. Потом во дворе послышались быстрые шаги Ренато. Он пришел за машиной.

Рыжая поставила утюг, высунулась в окно и позвала его.

– Кофе есть на всех. Иди выпей чашечку, пока горячее. Ты куда собрался?

– Как она? – спросил Ренато, входя.

– О ней не беспокойся. О ней я позабочусь. Ты куда?

– Ладно, – с улыбкой заметил Ренато, словно не слыша вопроса. – А я вам вот что скажу: как только наступит весна, она опять будет готовиться к свадьбе.

– Ну как же, тебе все известно! Может быть, ты даже и прав. Ты ведь знаешь, чем она дышит, потому что сам такой же. За что ты только не брался, и каждый раз только время убиваешь да силы тратишь, вместо того чтобы работать. Все ждешь какой-то удачи.

Ренато покраснел от злости, но Рыжая продолжала:

– Поискал бы лучше работу, Ренато. Займись-ка этим, да как следует. А потом, если тебя захотят уволить, дерись! Кто знает свой долг и может заработать на кусок хлеба, имеет право и требовать. А у тебя все махинации, махинации, всегда одни махинации. Ложишься спать и не знаешь, чем займешься утром.

Ренато, очень смущенный присутствием обеих женщин, попытался все обратить в шутку.

– Как только мне повезет, я первым делом женюсь на тебе, – сказал он и засмеялся.

– Спасибо, что предупредил. Тогда я сейчас же приготовлю подвенечное платье и сундук, чтобы его прятать. А потом, когда тебя отправят в сумасшедший дом, мне только останется заколотить его и закопать в землю. Знаешь, что я думаю? Что нам лучше расстаться.

Ренато побледнел и готов был вспылить, но тут вмешалась Нунция.

– Хватит тебе, – сказала она. – Рыжая права. Но сейчас не время спорить об этом. Только имей в виду, Ренато, что если у кого из нас и есть разум, так это у нее. Смотри, как бедность-то у нас прижилась – и уходить не хочет. А раз не хочет уходить, значит ей у нас неплохо, значит мы ничего не делаем, чтобы ее выгнать.

Нунция встала и подтолкнула Ренато к двери.

– Иди, сынок, иди по своим делам. Но при первой же неудаче вспомни, что говорила Рыжая.

Она закрыла дверь и устало опустилась на стул у плиты. Грациелла закончила последнюю вещь и сложила белье в корзинку.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Вы подождете здесь? Мне бы не хотелось, чтобы Зораида проснулась, а дома никого не было.

Женщины сказали, что подождут ее, и девушка, накинув на голову старенький шерстяной шарфик, вышла из дому и направилась по обледенелой дороге к каналу.

Шагая под пронизывающим ветром с тяжелой корзинкой в руках и с тяжестью на душе, Рыжая смотрела на небо, затянутое низкими серыми тучами, и старалась увидеть между ними голубой кусочек своей весны.

22

Холода кончились. Окна начали освобождаться от бумажных полосок и приоткрываться.

Безансона переселилась из арки ворот на прежнее место и снова восседала за лотком с лакрицей и карамелью, а Нерина выставила на подоконник горшок с геранью. Снова с первыми лучами солнца у Маргериты начали появляться прачки, направляющиеся к каналу.

Во дворе появились новые мышиные норы. Их обитатели весело бегали по лестнице и пробовали зубы на ботинках Саверио.

Вернулись и ласточки, обитавшие на колокольне церкви Святой Ромуальды, и старый колокол опять развлекался, вспугивая их.

Казалось, в переулок снова вдохнули жизнь, которая весело трепыхалась каждым лоскутком, болтающимся на веревках, и пела пронзительными криками ребят во дворах.

Однажды после долгих месяцев болезни на свою первую прогулку вышла Зораида. Ее сопровождала Йетта. Разговор двух женщин был легким, как облачка, бегущие по небу, таким же безобидным и переменчивым.

Грациелда, которая все это время работала одна и не выходила из квартиры Зораиды, к великой своей радости, смогла приобрести новое белье и вернулась в свою комнатку на чердаке. После мрачной полутьмы двора эта комнатка, смотрящая прямо в небо, показалась ей очень приветливой, а большая черная труба дружески протянула свою тень к самому окну. Девушка улыбнулась худосочным цветам на подоконнике и Бидже, у которой теперь была нежная и блестящая шерстка.

Пеппи прислал длинное чувствительное письмо, в котором просил прощенья за то, что долго не писал из-за болезни. Он еще находился в клинике, но надеялся скоро выписаться. Он ни слова не говорил о голоде, о нищете, о бессонных ночах, проведенных в поездах или на маленьких станциях, о том, что сопровождало его всю жизнь и довело до дверей сумасшедшего дома. Он только просил извинения у друзей, у тех, кто успел полюбить его.

Арнальдо прочитал письмо, и так как в этот день у него в кармане совершенно неожиданно оказалось несколько сольди, он сейчас же отправил Пеппи один из его чемоданов «на мелкие расходы». Учитель от имени жильцов дома написал ответное письмо, где сообщал о болезни Зораиды и заверял владельца оставшегося чемодана, что последний в полной сохранности и ждет его. В заключение он приглашал Пеппи вернуться к друзьям в Переулок Солнца.

Анжилен возобновил свои утренние прогулки с Томмазо, а швейная машина Йоле пела днем и ночью и будила гулкое эхо, живущее во дворе.

Зима прошла, и вечная тень страха перед завтрашним днем рассеялась. Стрекозы, пережившие мороз, начинали оживать и даже пытались петь.

Только пенсионер, который не выдержал холодов и заболел, все еще не поправлялся и лежал теперь в роскошной кровати Блондинки в ее спальне, расположенной на том же этаже, что и комната прачки. В свое время он перебрался сюда, чтобы быть поближе к Нунции, ухаживавшей за ним.

Облокотившись на подушки, старичок еще более, чем прежде, дрожащим и неуверенным почерком делал в ученической тетради непонятные записи: «Грациелла пела в семь», и сейчас же: «Посоветоваться с мраморщиком с улицы Кавур относительно цены». Потом следовали ряды цифр, расчеты и пересчеты, которые время от времени прерывались бессвязными фразами вроде: «Суп Нунции был превосходен», «На колокольне не звонили вовремя. Предупредить пономаря».

Все, кто имел отношение к злополучной мебели, снова были вызваны в суд. Но когда Йетта простодушно заявила, что эта спальня стала последним прибежищем умирающих бедняков Переулка Солнца, что их специально переносят туда, чтобы им было

«лучше умирать», владелец, мебельной фирмы отступился и взял обратно свой иск.

Вслед за первыми весенними днями зарядили проливные дожди. Через худые крыши вода просачивалась на чердак, и скоро в комнатах началась холодная звонкая капель. Чтобы собирать эти непрерывно текущие потоки воды, по всему дому были расставлены бидоны, тазы и миски. Темистокле просили поговорить с хозяевами о ремонте, но он и не думал этого делать. Когда жильцы говорили ему о сгнивших балках и пропитавшихся сыростью стенах, он ссылался на квартирную плату, которая якобы была до смешного мала, и добавлял, что никто их не держит и они могут убираться куда хотят.

В эти дни Рыжая рассталась с Ренато.

Юноша разобрал свой «ситроен» и продал его на вес как лом.

У Грациеллы уже мелькнула надежда, что он, наконец, решил последовать ее совету, но, увидев его на старом трехколесном велосипеде, она страшно разозлилась, и между ними произошел неприятный разговор.

Теперь Грациелла каждый вечер уходила с подругой из дома, укладывала волосы узлом на затылке, немилосердно красила губы и носила туфли на высоких каблуках.

Ренато притворился, что ничего не замечает, но каждый вечер в тот час, когда Рыжая обычно уходила со двора и отправлялась в центр, он неизменно дежурил возле каф, насвистывая, смотрел ей вслед и сжимал в карманах кулаки. Это ее ускользнуло от внимания Йоле.

– Такие оба хорошие, такие молодые! – говорила она. – И ведь могли бы быть счастливы, самая для них пора, а вот поди ж ты! Бедность. Изглодала им сердце. Ведь сколько раз его увольняли! Ой-ой! Хлебнул он этой прелести. Вот и не верит теперь, что можно найти работу на фабрике или на заводе. Ему и кажется, что лучше уж слоняться так, вроде цыгана – авось повезет. А ей, конечно, хочется, чтобы у него что-нибудь постоянное в руках было, да чтобы и сам он остепенился малость. И она права. Смотрю вот я, как оба они бьются, ни покоя не видят, ни радости, и думаю: какую все-таки ерунду пишут в книжках, что вот, мол, в двадцать лет люди беззаботные! Нет, какая уж у бедняков юность!

Однажды вечером, проходя мимо кафе, Рыжая увидела, что Ренато нет на обычном месте. Оказалось, что он ушел немного раньше, надев новый костюм и во всеуслышание заявив, что отправляется на танцы.

А на следующий день Рыжая уже щеголяла в новом платье, с медной браслеткой на руке, предупреждая всех и каждого, что сегодня вечером вместе с подругой и несколькими юношами уезжает на автомобиле за город.

В этот вечер жильцы заметили, что Анжилен в плохом настроении. Он что есть мочи хлопал дверью и ожесточенно выколачивал о стену свою трубку, которая не хотела разжигаться.

Из своих окон все наблюдали за его действиями, недоумевая, какая муха его укусила. И только когда Анжилен во всеуслышание объявил: «Пусть только появятся завтра, обоим всыплю!», всем стало ясно.

В этот вечер почти все жильцы думали о Ренато и Рыжей, и каждый, засыпая, решил, что нужно вмешаться и не позволять им больше вытворять глупости и портить себе кровь.

Для многих жителей дома номер одиннадцать эта мысль была последней.

23

На конце балки неожиданно появилась Биджа. Луна отбросила ее гигантскую тень на полуобвалившуюся стену, где над раковиной сияли кастрюли Нунции. Шерсть у Биджи встала дыбом, она осторожно двинулась медленно дальше, готовая каждую минуту пуститься наутек.

Внимательно оглядев красный фонарь, повешенный на балку, торчащую из развалин, она мяукнула и пошла обратно. Немного спустя серая тень кошки появилась этажом ниже, Биджа сделала прыжок, прошла еще немного, остановилась перед каким-то углублением между камнями и обломками дерева и, наконец, свернулась на облюбованном местечке, где нашла что-то мягкое. Теперь можно было видеть только светящиеся щелочки ее полузажмуренных глаз,

Тут и нашла ее Грациелла.

Возвращаясь на заре домой, Рыжая еще издали услышала вой сирен и увидела, что весь переулок залит светом фар. Она остановилась и словно оцепенела, пораженная страшным предчувствием.

На пустыре возле канала, где она стояла, лежали еще густые тени. Мимо, не замечая ее, проходили люди, рассказывая друг другу о катастрофе в Переулке Солнца. Белая как мел, словно деревянная, Рыжая безучастно слушала обрывки разговоров о трагическом событии.

В доме номер одиннадцать четверо были убиты и трое ранены.

Все утро Рыжая бесцельно, как автомат, бродила по городу и только около полудня пришла в больницу, чтобы навестить своих друзей – мертвых и раненых.

У нее не хватило духу поднять простыни, закрывавшие трупы. Она и так их узнала. Учитель, Нерина, Саверио, Зораида.

Охваченная отчаянием, девушка побежала искать среди раненых Нунцию, уверенная, что только она способна ее утешить. Всегда, что бы ни случилось, у Нунции голова была на месте, и она не падала духом даже в самые трудные минуты. Но та Нунция, которую она увидела, была совсем другая – суровая, неподвижная и кажущаяся очень длинной на маленькой белой кроватке. У ее изголовья рыдала Вьоланте. Из бинтов, закрывавших все лицо старой прачки, виден был только один глаз. Было страшно смотреть на него – огромный, остекленевший, полный ужаса.

Зато Йетта, поминутно охая, оживленно болтала– с соседками по палате. Когда Рыжая тихо остановилась на пороге, она услышала ее голос.

– Если бы не собака, – говорила Йетта, – мы бы там все остались. Она все время скулила, прямо никому спать не давала. Не выдержала я, вышла, стучусь к Анжилену. «Это хорошо, – говорю, – что вы можете спать как убитый. Не слышите, что у вас собака делает? Покормить вы ее забыли, что ли?»

Прислонившись к дверному косяку, Грациелла слушала затаив дыхание.

– «Нет», – говорит. «Тогда, – говорю, – пустите ее погулять, значит ей нужно». Тут и Зораида вышла, говорит, тоже спать не может. Ну, Анжилен открыл дверь, а собака как выскочит!

Сквозь слезы, застилавшие глаза, Грациелла видела двор в неверном свете зари, Зораиду в ее ночной рубашке, Анжилена, который, не переставая, брюзжит, Йетту, бесстыдно щеголявшую в черной сорочке.

– …Выскочил и ну выть, долго так, жалобно, как перед покойником! – продолжала между тем Йетта. – У меня мурашки по спине, как вспомню. Боже, думаю, неужто умер кто? Смотрю, Анжилен бросился за собакой, я за ним, почему – и сама не знаю. Только под ворота вбежали, как загремит! Знаете вроде как кто-нибудь с грохотом по деревянной лестнице сбегает. Только гораздо сильнее. Поворачиваюсь, смотрю: Зораида стоит у двери и смотрит наверх. Потом, ка-ак грохнет! Мне что-то вот сюда, в грудь стукнуло, и я отлетела. Только успела заметить, как на Зораиду что-то черное валится. Камни полетели, несколько попало Анжилену по голове, а мне по ноге, вот по этой, хорошо еще, что мы под воротами стояли. Ну, вместе со всеми и нас сюда. Говорят, обрушилась самая высокая часть дома. А больше ничего не знаю. Что там с остальными, главное, с Зораидой? Может, кто придет, скажет…

Грациелла повернулась и раньше, чем Йетта успела ее заметить, на цыпочках вышла в коридор. Она как помешанная бродила по бесконечным коридорам больницы, пока не наткнулась на палату, где лежал Анжилен, которого не сразу узнала, потому что он был весь забинтован. Но старик, не спускавший глаз с двери, словно поджидая кого-то, сейчас же позвал ее.

– Рыжая! – крикнул он и заплакал.

Когда девушка подошла к его кровати, он схватил ее за руки и впился в нее испуганными глазами, в которых застыл вопрос.

– Что с остальными? – прошептал он. – А собака? Где собака?

Он всхлипывал, как ребенок. Наконец вмешалась дежурившая в палате санитарка.

– Вам нужен покой, – сказала она с мягким упреком. – Если вы будете так волноваться, мы никого больше к вам не пустим.

Вошла сестра и попросила Грациеллу уйти, чтобы не волновать больного.

– Поищи Томмазо, Рыжая! – говорил старик. – Найди и позаботься о нем несколько дней. Я очень тебя прошу. И куда он мог деваться? Ведь он был уже на улице, когда обвалилось…

– Да, да, конечно, – повторяла сестра, подталкивая Рыжую к двери. – Будьте спокойны и не думайте о собаке.

– Сколько погибло? – вдруг спросил Анжилен.

– Четверо умерли, а трое ранены, – проговорила Грациелла. – Остальные живы – кого дома не было, и кто спал в той части, которая уцелела.

– Известно, почему обвалился дом? – сама не замечая того, что говорит громко, спросила сестра.

Анжилен услышал.

– Ветхость, – быстро ответил он, с удовольствием произнося это слово. – Ветхий был, вот и завалился.

Рыжая невольно улыбнулась, радуясь, что Анжилен пришел в себя после нервного потрясения.

В переулок Грациелла пришла уже под вечер. Толпа любопытных плотным кольцом окружала место происшествия, а в воздухе еще стояла пыль. Всегда темные дома были словно напудрены, и весь переулок наполнил какой-то необычный свет, свет, которого никогда раньше не видели, как будто солнце вдруг отыскало проход среди стен старых домов.

Рыжая бросилась в самую давку, и ей удалось пробиться до солдат и полицейских, оцепивших место происшествия и никого не пропускавших.

– Я тут живу, мне нужно домой, – говорила она.

– Сейчас невозможно, – ответил полицейский. – Есть ненадежные стены, их обрушивают.

– Но мне необходимо пройти. Я потеряла собаку.

– Скажи на милость! Нашла время искать собаку.

– Том! – что силы закричала Рыжая. – Том! Томмазо!.

– У Маргериты собака-то, – донесся из окна чей-то голос. И в ту же минуту на пороге кабачка с лаем появился Томмазо.

Тогда Рыжая бросилась между двумя солдатами, которые от неожиданности расступились, и очутилась в переулке. В два прыжка она домчалась до дверей кабачка, качнулась и подхватила на руки собаку, которая, визжа, облизывала ей лицо.

– Том, дорогой мой Том… – повторяла девушка.

В первый раз за весь день Рыжая заплакала. Рыдания сотрясали, ее худенькое тело, и крупные слезы падали Томмазо на морду.

24

Маргерита заставила Рыжую войти и сесть.

– Выпей что-нибудь, – проговорила она и протянула ей стакан.

– Где ты была этой ночью? – спросила она, помолчав.

– Не дома…

– А твоя тетя слезами изошла. Она уж думала, ты осталась у Зораиды. Тебя там искали. Где же ты все-таки была?

– Я же говорю – не дома.

– Это ночью-то?

– Да, – подтвердила Рыжая и опустила голову.

– Правда, ей уже оказали, что тебя там не было. Но все равно тебе бы хорошо сбегать к ней. Ведь она еще не знает, где ты.

– Да, я, пожалуй, пойду, Маргерита. Но, скажите… на верхнем этаже… только Нерина?

– И учитель. И Нунция. Она у его постели сидела. У Нунции, говорят, сломан позвоночник и голову пробило. Наверное, не выживет.

– Маргерита, а Йоле уцелела?

– Да, она в последней комнате была с Бруно. Проснулись, а стены нет. Их пожарные спускали.

– А другие?

– Джорджо в ночной смене был, а Ренато не ночевал дома.

Рыжая сидела, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза.

– А где был Ренато?

– Не было дома; я же говорю. Как тебя.

Маргерита улыбнулась и похлопала девушку по спине.

– Не делай больше таких глупостей, дурочка!

– Да, – проговорила Рыжая, – я была дура, а теперь расплачиваюсь.

Выйдя из кабачка, Рыжая была поражена необычным светом, залившим переулок, и не сразу смогла понять, в чем дело.

По развалинам бродили какие-то люди с перекрещенными молоточками на фуражках, взад и вперед бегали пожарные и карабинеры^[9], в то время как полицейские старались никого не пускать в оцепленный район. У разрушенного дома среди балок, камней и мусора валялся цветущий кустик герани без горшка. Грациелла машинально подобрала его и пошла дальше. Она очень устала, а тут на каждом шагу приходилось пробираться через груды камней. Камни, всюду камни! Камни их старого дома, которые так тяжело топтать ногами!

Ей удалось добраться до своей двери, ни разу не взглянув на груду развалин. Медленно поднявшись по лестнице, она минутку постояла на площадке. Из кухни доносились жалобные причитания тети и голоса соседок, утешающих ее.

Рыжая открыла дверь. Женщины, как одна, обернулись и крикнули:

– Ну, вот она!

Девушка медленно вошла, положила герань на стол и, робко улыбнувшись, посмотрела на тетку.

– Тетя, посади в горшок, – сказала она. – Это Нерины.

Поднявшись к себе, Рыжая с глухим стоном бросилась на кровать и лежала так, оглушенная, потрясенная, до тех пор, пока, не зазвонили на колокольне. Тогда она высунулась в окно и замерла, не веря своим глазам, не узнавая привычного пейзажа.

Прямо перед ней высилась колокольня церкви Святой Ромуальды, вокруг которой кружились ласточки, вспугнутые ударом колокола. Не было крыши, заслонявшей церковь, не было покосившихся каменных труб, не было слухового окна, в которое смотрелось солнце. Не было больше дома номер одиннадцать. Не было дома, где жил Ренато, не было гладильни, ютившейся на первом этаже.

Учитель не скажет больше: «Ну, как поживает наша Грациелла?» И Саверио никогда уже с улыбкой не посмотрит на нее поверх своих очков. И от Нунции остался только этот глаз, неподвижный, полный ужаса…

Рыжая закрыла лицо руками. Рухнул ее мир, и ничто не могло возместить ей эту потерю.

Она снова выскочила из дома и побежала, сама не зная куда. В мозгу, как крылья испуганной птицы, бились какие-то мысли. Они вспыхивали и тотчас же исчезали. Появлялись и улетали неуловимые образы, обрывки фраз. Это были нелепые, мучительные, полные горькой иронии, гневные и полные любви мысли.

Йетте, наконец, удалось вставить стекла… А спальня Блондинки, из-за которой все натерпелись такого страха и вынесли столько горя, сломана в щепки. Чемодан Пеппи, так ревниво хранимый, должно быть, смят в лепешку и лежит где-нибудь в самом низу, под камнями. Интересно, выдержал ли китовый ус или его тоже раздавило?

О Зораиде она старалась не думать. Но как это сказала Йетта: «…как на Зораиду что-то черное валится…» Невольно в голову лезла одна и та же глупая мысль. Напрасно Рыжая гнала ее. Мужчины в форме были страстью гладильщицы, и вот теперь, куда ни погляди, всюду мужчины в форме. Они бродят по развалинам, под которыми были погребены мертвые и раненые. Зораиду тоже нашли и вынесли на носилках мужчины в форме.

«Как я могу думать об этом? – в ужасе спрашивала себя Рыжая. – Какая же я дрянь!»

Потом ей вдруг слышался голос: «Ну, как поживает наша Грациелла?»

Не будет даже похорон третьего класса. Бедный старик! Ни могилы, ни памятника. Яма и четыре доски на участке неопознанных.

А Ренато? Где был Ренато?

«Не было дома… Как и тебя… Дура!»

Рыжая направилась было к кабачку Маргериты, но внезапно почувствовала такой сильный приступ тошноты, что невольно замедлила шаги. Нет, она не в силах снова видеть развалины дома номер одиннадцать. Лучше пойти по другой улице. Она повернула назад, прошла мимо своего дома и побрела к противоположному концу переулка. Незаметно для себя она очутилась на улице делла Биша и вошла в бар Ремо.

– А! Рыжая! – воскликнула Лаура. – Бедняжка! На тебе лица нет!

– Налей ей коньячку, – посоветовал Ремо.

Девушка, в изнеможении опустилась на пододвинутый кем-то стул,

– Какое несчастье, Рыжая! – продолжала Лаура. – Но не надо вешать нос… Ты-то где была?

– Не дома.

– Тебе повезло. Все говорили, что ты у Зораиды.

Отхлебнув глоток коньяка, девушка почувствовала, что ее опять тошнит, и отодвинула рюмку.

– Теперь на этом месте построят большой дом.

Грациелла испуганно огляделась вокруг.

– Да, сегодня Темистокле сказал. Хозяева выстроят новый дом со всеми удобствами, с настоящими квартирами. Говорят, даже ванные будут и горячая вода.

– Так они только этого и ждали?! – закрыв лицо руками, в ужасе закричала Рыжая.

– А Арнальдо ты видела? – спросила Лаура, чтобы переменить разговор.

Не поднимая глаз, Грациелла отрицательно помотала головой.

– Он был тут сегодня утром. Плакал, как ребенок. У него на руке были часы, хорошие, новые, так он их почти даром отдал Темистокле, чтобы купить цветы покойным.

По белым щекам Грациеллы потекли слезы, но это были слезы облегчения. В этом жесте она увидела прежнего Арнальдо, снова почувствовала душу старого дома.

Откуда-то издалека, из далекого прошлого, из комнаты, которой уже не существует, до нее доносился голос Саверио: «Бог видит и провидит… Он держит нас в нищете, потому, что дай он нам достаток, мы таких чудес натворим, какие ему и не снились!»