Текст книги "Переулок Солнца"

Автор книги: Сильвия-Маджи Бонфанти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Молчание длилось долго.

– Поживей, дела у нас по горло. И так я вон как замешкалась, – неожиданно проговорила Зораида.

Обычно это было началом, или, как говорила Рыжая, информируя друзей о последних событиях, «зачином».

– Хотела все вчера вечером кончить – не тут– то было…

Рыжая продолжала молчать. Зораида с досадой вздохнула и продолжала:

– Бесполезно! Все мужчины одинаковы. Тираны! Постарайся держаться от них подальше, пока сможешь. К сожалению, ты тоже их узнаешь, и когда бы это ни случилось, все равно будет слишком рано…

С этого момента начиналось то, что на языке Рыжей называлось «прорвало». И действительно, тотчас хлынуло целое половодье слов.

– Ты послушай только, – затараторила гладильщица. – Вчера вечером стою я тут вот, как сейчас, растрепанная, с горячими утюгами, собралась работать. Поворачиваюсь и кого же я вижу? Он! Он здесь, на моем пороге, и с такой рожей – сказать тебе не могу. Ну что будешь делать? Все бросила и пошла с ним, иначе скандал!

Рыжая подавала горячие утюги, разводила крахмал, подкладывала в плиту дрова – все это молча, с безразличным видом, поджидая, когда Зораида увлечется как следует своим рассказом! Потом вдруг спросила ледяным голосом:

– Он? А кто?

Зораида уронила утюг, рискуя сжечь вещь, которую гладила. Она была искренне и глубоко поражена.

– Как это кто? – воскликнула она. – Джованни, конечно!

Когда в рассказах гладильщицы встречался какой-нибудь Эудженио или Казимиро, Рыжая тотчас настораживалась. Если же, как сейчас, упоминался Джованни, то, однажды убедившись, что речь идет все о том же Джованни, девушка теряла к нему интерес. Это было уже не ново, и, значит, не было никакой перспективы присутствовать при очередном «подновлении» свадебного наряда.

Несмотря на бесконечную вереницу своих несостоявшихся замужеств, Зораида сохраняла какую-то чистоту, и Рыжая чувствовала это. Поэтому если кто-нибудь, касаясь любовных приключений гладильщицы, высказывался о ней не совсем лестно, она вставала на защиту своей хозяйки, хотя порой и не прочь была позлословить о ней.

Об этой слабости Рыжей давно было известно, и ею часто пользовались, чтобы подразнить девушку.

– Если грудной ребенок испачкал пеленки, вы ведь не назовете его грязнулей? – гордо задрав нос, взволнованно возражала Грациелла. – Не назовете! Потому что он сам не понимает, что случилось. Вот так же и она. -

Соседи потешались над тем, как горячо девушка защищает честь гладильщицы, но сравнение с новорожденным всем нравилось. Ребята Йоле даже использовали его для одной шутливой забавы. Когда после периода затворничества и молчания Зораида начинала петь и готовиться к вечернему выходу со двора, они принимались визжать из своего окна, подражая крику младенца:

– Уа, уа, уа…

Анжилен, который сидел во дворе, покуривая свою трубочку и мрачно наблюдая за лихорадочными сборами гладильщицы, поднимал голову и, притворяясь, что не понимает, откуда идут эти звуки, громко спрашивал:

– Что это такое? Что за трели?

– Кто его знает? – отвечал кто-нибудь. – Должно быть, ребенок, с которым что-то случилось…

Рыжая молчала, кусая губы. В ней поднималось глухое раздражение против Зораиды, которая никогда не умела ничего скрыть от соседей.

– Дура! – бормотала она сквозь зубы. – Дура!

Одним, словом, история жизни Зораиды была такой же однообразной и грустной, как ее ожидание своего героя. Это была бесконечно повторявшаяся история, которая неизменно складывалась Ид обманов, иллюзий и печального конца.

Из этой истории Грациелла извлекла для себя урок и вынесла свое суждение о некоторой части человечества, которое в ее устах звучало примерно так: «Все они мерзавцы!»

4

Домой Рыжая приходила только ночевать, потому что обедала у Зораиды. Обед свой, состоявший из хлеба с колбасой или с сыром, она всегда съедала на ходу, зимой – возле плиты, а летом – на пороге комнаты Зораиды.

В первом этаже дома номер одиннадцать жило четверо жильцов. Зораида, у которой было две комнаты, Анжилен, занимавший одну, Йетта, бездетная вдова, ютившаяся также в одной комнатке, и Саверио, распоряжавшийся длинным, разделенным на четыре комнаты полуподвальным помещением, в котором раньше был винный склад. У сапожника было пятеро дочерей, из которых три уже вышли замуж, а четвертая в один прекрасный день ушла из дому, попросив знакомых и друзей «сделать такую милость» – не вспоминать о ней. Младшая дочь, семнадцатилетний заморыш, тоже уже была помолвлена, но пока жила с отцом, ожидая, когда будет готово приданое.

Таким образом, Саверио скоро должен был остаться в одиночестве и доживать свои дни в четырех мрачных и сырых комнатах, в обществе старых ботинок и мышей. Многие зарились на эти пустые комнаты, пустые, потому что Саверио, по сути дела, жил только в одной.

– Что вы делаете, Саверио, в стольких комнатах? – спрашивали у сапожника соседи.

– Ничего.

– Ведь там спокойно две семьи поместятся!

– Да что вы мне-то говорите? – возражал старик. – Пойдите, скажите хозяину. Для меня, сами видите… Мне много места не нужно.

Старая владелица дома умерла, а ее наследники, жившие за городом, даже, не удосужились до сих пор приехать взглянуть на свое наследство. Что касается квартирной платы, то собирать ее поручили Темистокле, часовщику, имевшему мастерскую на улице делла Биша.

– Темистокле, – время от времени обращался к нему кто-либо из жильцов, – нельзя ли занять одну комнатку у Саверио? Он-то лично ничего не имеет против, она ему ни к чему. Ну за плату, понятно…

– Ничего не могу поделать, – разводил руками часовщик. – Хозяева собираются весь дом перестроить заново, а чем больше будет семей, тем это будет труднее.

– Что же они никогда не появляются? – вмешивался кто-нибудь. – Ни поговорить с ними, ничего. Ведь дом-то того и гляди рухнет. Ремонтировать его надо, вот что. Странные люди! Получают в наследство дом и даже не приедут взглянуть, какой он и что!

– Да чего вам жаловаться? – возражал Темистокле. – Ведь вы сами хозяева. Пожалуйста, забивайте гвозди, открывайте окна, скоблите, замуровывайте – никто вам слова не, скажет. Счастливцы вы, ей-богу, счастливцы! Прихожу я к вам требовать плату? Беспокою вас, напоминаю?

– Да! Попробуй мы не заплати! Быстренько выселите!

– Я? – восклицал Темистокле, прижимая руки к груди с видом горестного возмущения. – Я?!

– Ну ладно. Только скажите хозяевам, что не сегодня-завтра учитель слетит мне на голову, – замечал Арнальдо, жилец со второго этажа.

В таких случаях Темистокле отделывался шуткой.

– Учитель? – восклицал он. – Это же пушинка! Вы и не почувствуете – как будто вам бабочка на голову села!

Нунция каждый раз, когда приходила платить за квартиру, показывала деньги, а затем прятала руку, как будто серьезно намерена была вручить их только после того, как получит желаемые обещания.

– Окна больше не закрываются, – сообщала она. – Все рамы скособочились. Ну разве это дело? Никогда нельзя поговорить с хозяевами!

Темистокле закатывал глаза и шептал:

– Синьоры! Важные господа! Живут в отдельной вилле, этакой… знаете? Они даже номера вашего дома не знают. У них этих домов столько!.. – он щелкал пальцами. – Во всех местах. А потом за такую плату… Лучше уж не привлекать их внимания.

И Нунция, вздохнув, отдавала деньги и уходила восвояси.

На втором этаже, как раз напротив Нунции, жил парикмахер Арнальдо, который после смерти матери привел к себе женщину, не здешнюю, а откуда-то издалека. «Блондинка», как все в переулке ее звали, постоянно уклонялась от любых попыток панибратства со стороны жильцов и поэтому была окружена ореолом таинственности. «Должно быть, она настоящая синьора, которая бог весть как попала к нам в переулок, – думали все. – Скорей всего ее просто окрутил парикмахер».

О Блондинке никто ничего толком не знал, и она оставалась вечной, занозой, впившейся в жадное любопытство женщин всего квартала.

Весь последний этаж, за исключением комнат, в которых жил учитель, занимала семья Йоле. Муж Йоле, машинист на железной дороге, почти все время был в отлучке, а в виде компенсации за его отсутствие у нее имелись трое сыновей – горластая душа дома. С ними жила и тетка Нерина, скрюченная старушонка, которая сидела весь день возле окна и вместе с дроздом несла караульную службу по двору.

Рыжая, проводя целые дни в доме номер одиннадцать, была запросто со всеми квартирантами, и каждый из них считал, что имеет право и обязан за ней приглядывать и покровительствовать ей. Нунция кричала из окна, чтобы она сменила белье, а грязное принесла ей в стирку, Йоле просила сбегать в лавку и в свободное время шила ей, то юбку, то что-нибудь из белья.

Саверио чинил ей туфли, учитель в свое время учил таблице умножения и вместе со всеми превозносил девушку за услужливость и смышленость. Сейчас он снабжал Рыжую старыми книгами, которые она не читала, а ограничивалась тем, что перелистывала их и смеялась над иллюстрациями. Если учитель встречал Грациеллу одну и поблизости никого не было, он иногда осмеливался неожиданно спрашивать ее:

– Восемью восемь? А? Шестью семь?

Даже Анжилен, который, по единодушному мнению всех жильцов, был закоренелым эгоистом, даже он никогда не забывал сдобрить скудный обед Грациеллы стаканом вина.

– Пей, – говорил он, – крови больше будет! Это тебе получше, чем румяна да сурмила. Вино для того нужно, чтобы цвет лица лучше был.

Йетта дружила со всеми, и поскольку она была женщиной до крайности простодушной, Рыжая никогда не упускала случая посмеяться над ней. Несмотря на разницу в летах, Йетта поверяла Грациелле свои тайны и прошлые беды, так что девушка знала обо всех ее старых обидах и муках ревности.

Один Арнальдо терпеть не мог Рыжую.

– Это напасть наша, – говорил он о ней. – Сплетница, всюду сует свой нос. Бестия! Такая любую семью разрушит!

Ненависть к Грациелле появилась у него давно, с того времени, когда она узнала и, конечно, сейчас же сообщила всем квартирантам о его темных интрижках.

– В следующий раз будете умнее, – спокойно ответила девушка, когда Арнальдо накинулся на нее с упреками. – В следующий раз, если я еще что-нибудь о вас узнаю, вы уже будете наготове и сможете так повернуть дело, что мне никто не поверит.

Но и Арнальдо, Арнальдо, который вечно брюзжал на «эту чуму», даже он однажды взял Грациеллу под руку, отвел в парикмахерскую, где работал, и сделал ей прическу. Потом стало известно, что в тот день парикмахеры соревновались друг с другом, желая блеснуть на конкурсе. Не ведая ни о чем, Грациелла, искусно причесанная Арнальдо, прошлась по эстраде и завоевала премию.

– Видели? – вопрошал Арнальдо, придя вечером с работы. – Видели, что значит мастер? Какая-то оборвашка проходит через мои руки и, пожалте, получает премию! А все, что тут мусолят насчет Дженерентоле, – так это пустая болтовня.

– Не обращай ты на него внимания, говорил Анжилен, наливая Рыжей стаканчик. – Выпей вот, крови больше будет, а его не слушай. Это твоя рыжая голова победила. Ведь на такие волосы взглянешь – как кулаком в глаз. Ну, а кулак-то и слепой почувствует.

Рыжая улыбалась и молчала. Она знала, что находится среди друзей. Они и наорут и отругают, но все равно простят, все равно любят ее.

Однажды все обитатели квартала высыпали на улицу поглазеть на крытый грузовик мебельного магазина, который пытался втиснуться в узкую щель Переулка Солнца. Одно время казалось, что он окончательно застрял, когда попытался одолеть крутой поворот перед въездом в переулок. Продвинувшись на какой-нибудь метр, он должен был подавать назад, рыча, извергая густые клубы сизого дыма и обдавая людей бензиновой вонью. В этой дымовой завесе, размахивая руками, суетились фигуры зевак, подававших самые противоречивые советы.

– Вперед! Еще малость вперед! – кричали одни.

– Давай назад! – вопили другие.

Наконец после долгих эволюций грузовик въехал в переулок, раздавив всего-навсего одно мусорное ведро, забытое у ворот. В воротах по обе стороны переулка толпились любопытные, авангардом которых была шумная орава мальчишек, собственница раздавленного ведра, потрясая его исковерканными останками, громко выражала свой протест, требуя возмещения убытка.

Все уже знали, что грузовик, направляется к дому номер одиннадцать: об этом сообщил шофер, когда машина застряла на углу. Несколько добровольцев побежало предупредить Безансону, державшую лоток между домами девять и одиннадцать, Чтобы она вместе со своим товаром убиралась с дороги. Бедняжку совсем затыркали, подгоняя со всех сторон, и она уже не знала, за что ей хвататься. В окружении целой ватаги ребят несчастная чувствовала себя не лучше, чем злополучный перевозчик, который, по очереди переправляя на другой берег волка, козу и капусту, должен был ухитриться не оставлять козу наедине с капустой, а волка наедине с козой.

В самом деле, разве можно было оставить на попечение ребят вазы, полные мяты, лакрицы и конфет? С другой стороны, она боялась доверить посторонним шкатулку с деньгами, а унести все зараз ей было не под силу. Поэтому она без толку металась как угорелая, хватала одну вещь, бросала ее, бралась за другую.

– Да пошевеливайтесь вы! – кричали ей. – Хотите, чтобы с вами было то же, что с ведром Циты?

В конце концов, она сдалась. Доверив мальчишкам сладости, она схватила шкатулку с деньгами и, несмотря на больную ногу, пустилась чуть ли не бегом, чтобы не отстать от ребят. Вслед за ней, сопровождаемый веселым гвалтом, последовал целый кортеж с разобранным на части лотком, козлами, скамейкой и грелкой. Эвакуация прошла благополучно, если не считать шишки на лбу у одной девочки, которую набили слишком энергично поднятыми козлами, и потухшей грелки {что произошло по вине очутившегося рядом с ней карапуза, который слегка смочил тлеющие угли).

5

Наконец грузовик подполз к дому номер одиннадцать.

Ворота были уже распахнуты, и все жильцы (конечно, совершенно случайно!) собрались во дворе, с нетерпением ожидая, что будет дальше.

Мебель, которую привез грузовик, предназначалась для Арнальдо и, наверное, была роскошной, потому что фирма, доставившая ее, считалась одной из самых известных в городе.

Всем страшно хотелось увидеть эту мебель, но еще больше хотелось узнать, где и каким образом Арнальдо достал денег на ее покупку.

Парикмахер был на службе, поэтому рабочие фирмы сами начали сгружать вещи, ставя их на землю во дворе.

Оказалось, привезли сияющий лаком спальный гарнитур со множеством зеркал.

– Вот это шкафищи! Что только в них класть? – протянула пораженная Йетта. – Для наших-то вещей таких не нужно, наши пожитки в одном ящике поместятся, – добавила она и улыбнулась незлобиво и без зависти.

Нунция со своим неизменным пучком на голове, скрестив руки, взирала на эту мебель подобно разгневанному Наполеону.

Начиналась самая ответственная часть операции. Нужно было втащить гарнитур по узкой и скользкой лестнице на второй этаж.

– Подсобить не хотите? – громко спросил рабочий.

Сперва никто не двинулся с места. Потом неожиданно, вытирая о фартук руки, вперед вышел Саверио. За ним сейчас же последовал пенсионер. Тогда из толпы вышли сыновья Йоле.

– Не надо, маэстро, – проговорил один из них. – Саверио, бросьте… Лестница скверная, можно свалиться. Дайте уж мы, мы помоложе.

Скоро к ним на помощь подошли и другие мужчины из соседних домов.

Женщины стояли, не двигаясь, со злостью глядя на своих изменников-мужей. Небось сбегать на угол за молоком – их нет, они, видите ли, очень устали! А вот для Блондинки все тут как тут, и пиджаки поснимали и рукава закатали, для нее они даже мебель таскать готовы!

Один Анжилен не пошел помогать, но, чувствуя, что должен как-то оправдаться, улучил минутку и, указывая на свою собаку, проговорил:

– Вот ведь уйди от нее попробуй – беды не оберешься.

Тем временем отряд добровольцев уже скрылся в дверях и, сгибаясь под тяжестью половины огромного шкафа, взбирался на первую площадку. Оттуда долго доносились разноголосые крики:

– Поднимай!

– Нет! Стой! Опускай вниз!

– Ну, еще немножко! Вот так. Стоп!

– Давай! Давай!

Потом отряд вместе с половиной шкафа организованно отступил во двор; только шкаф теперь несли на головах.

– Не проходит!

Рыжая захохотала. Нунция злобно усмехнулась. Зораида всплеснула руками.

– Что же теперь делать? – упавшим голосом проговорила она.

– А вам какая забота? – отрезала Рыжая.

Кто-то побежал на чердак. Скоро в слуховом окне появилась голова и принялась изучать обстановку. Затем та же голова показалась пониже, в окне пенсионера. Искали место, где можно укрепить блок.

Наконец, оставляя на ветхой штукатурке глубокую борозду, блок поплыл наверх и был привязан к подоконнику как раз над окном Арнальдо.

Теперь оставалось найти веревку. Сбегали за подмогой к ломовому извозчику с улицы делла Биша. Извозчик притащил канаты и остался помочь.

К вечеру шкаф начал медленно подниматься. Все присутствующие, и даже женщины, с замиранием сердца следили за ним глазами. Вот шкаф закачался у самого окна. Кто-то изнутри попытался повернуть его, чтобы втащить в комнату, но безуспешно. Окно! Никто не подумал измерить его! А оно было слишком узкое.

– Вниз! – закричали из комнаты. – Давай вниз потихоньку!

Шкаф медленно пополз вниз и снова утвердился во дворе.

– Смотри ты, какая штука! – сокрушался Анжилен.

– Два сантиметра только! – крикнул рабочий, высунувшись из окна.

Несколько ударов топором, и жалюзи вместе с петлями полетели вниз, обрушив на головы зрителей целый дождь штукатурки.

Наконец мебель втащили наверх.

А Блондинка так ни разу и не появилась, будто все эти манипуляции, весь этот кавардак, битых два часа царящий во дворе, ее совершенно не касались. Только под конец она на секунду показалась в окне, как всегда с распущенными волосами, взглянула на задранные головы стоящих внизу соседей и быстро прошептала:

– Спасибо.

Два дня во дворе оставались вещественные доказательства происшествия в виде кусков штукатурки и обрывков упаковки. Что же касается окна на втором этаже, то оно долго еще было без ставен, поэтому у Нунции, окно которой было как раз напротив, под разными предлогами перебывали все жильцы в надежде полюбоваться на комнату с новой обстановкой, но они не видели ничего, кроме солнца, отражавшегося в зеркале.

Потом по двору пошел слушок, он расползался по лестницам, проникал в каждую квартиру. Мебель-то, оказывается, была приобретена в рассрочку.

Рыжая первая узнала об этом от невесты рассыльного, служившего в мебельной фирме, доставившей обстановку.

И ему дали ее так, за здорово живешь? И ему поверили? – спрашивали у Рыжей.

– По частям будет платить. Он им векселя оставил.

– Ну это другое дело. Нечего было тогда задирать, нос и очки нам втирать своей новой мебелью.

– Какие же он нам очки втирал? – возразила Йетта. – Даже слова не сказал. Да и она, Блондинка: «Спасибо», и все.

– Что, он лучше нас, что ли? Не по этой улице он сопливым мальчишкой бегал? – кипятилась Нунция. – А видели вы, зашел он хоть раз к Маргерите стаканчик выпить или, к примеру, корретто^[4] чашечку. Видели вы его когда-нибудь без галстука? Воображает из себя невесть что! Или у нас тут девушек нет? Еще какие! А ему – нет, откопал мымру эту неизвестно где. Здоровается с тобой так, будто снисхождение делает, будто из другого теста.

Нунция разошлась вовсю.

– Но ведь он в центре работает, – вступилась Йетта, – в шикарной парикмахерской. Не может же он ходить туда оборванцем. Вон ваша Вьоланте тоже должна по моде одеваться, когда в учреждение идет.

– Оставьте Вьоланте в покое! И раз навсегда выкиньте из головы сравнивать ее с такими! – крикнула возмущенная прачка и, повернувшись, удалилась.

По вечерам во дворе слышно было все, что делается в доме. Слышно было, как храпит Анжилен, как молится Нерина, и кашляет пенсионер, слышны были разговоры, ссоры, все, что происходит в каждой семье.

Однажды вечером можно было услышать; как Нунция препирается с Вьоланте. Девушке хотелось какую-то вещь, которую мать не намерена была покупать.

– Хочешь, как этот? – говорила прачка, кивая в сторону окна Арнальдо. – Брать вещь, не платить и векселя подписывать? Так кто угодно синьором станет!

Тут уж вмешался сам Арнальдо.

– Вот оно что! – заорал он, высовываясь из окна. – Значит, любой может? Чего ж вы тогда не попробуете? Попробуйте! Посмотрим, какой дурак даст вам что-нибудь в кредит. Слишком много на себя берете!

На несколько минут во дворе наступило гробовое молчание. Как по команде во всех комнатах погас свет, окна превратились в черные пятна, но в этой темноте ясно слышалось шуршание занавесок и напряженное дыхание, доказывающее, что жильцы находятся сейчас у своих окон.

Потом из глубины погруженного во мрак двора, где обычно Анжилен, сидя на низенькой табуретке, выкуривал перед сном свою трубочку, послышался его голос:

– Это ты прав, действительно много на себя берет, только кто? Тот несчастный, кто твои векселя взял.

Фигура Арнальдо четко выделялась в светлом квадрате освещенного окна, поэтому каждому было видно, как он привскочил, услышав замечание Анжилена. Потом чья-то милосердная рука повернула в глубине комнаты выключатель, и парикмахер смог с достоинством отступить в темноте.

6

Антипатия к Арнальдо укоренилась в душе у Нунции после одного незначительного инцидента, который много лет назад случился у парикмахера с Вьоланте и который прачка восприняла как личное оскорбление. Обычно справедливой и объективной Нунции и в голову не приходило, что она становится пристрастной, когда начинает судить о поступках парикмахера.

Вьоланте родилась в доме номер одиннадцать. Отец ее, каменщик по профессии, любил повторять, что все несчастья происходят от бедности, а бедность – от темноты и невежества. Поэтому он хотел, чтобы их единственная дочь училась. Он был убежден. что таким образом ей удастся избавиться от нужды, а значит, и чуть ли не от всех бед, терзавших человечество.

Нунция, со своей стороны, делала все, чтобы Фаусто мог покупать для дочери книжки и платить за учебу. Она стала работать вдвое против прежнего, не давая себе ни минуты отдыха. Они с мужем не позволяли себе ничего, кроме фасолевого супа с луком, а между тем мясник из соседней лавки замечал, что Нунция каждый день появляется у него, чтобы купить неизменный бифштекс для своей девочки.

– Нужно, чтобы дети питались: растут ведь да и учатся, – каждый раз говорила прачка, аккуратно отсчитывая из сумочки деньги. – Коли их не кормить хорошенько, так большая «нервная система» появляется.

Однажды Фаусто упал с лесов. Три месяца провел он в больнице, а потом еще год провалялся дома, не в силах пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Но не поэтому Вьоланте не стала учиться дальше. Просто она уже вышла из того возраста, когда можно учиться, потому что частенько оставалась на второй год. И, несмотря на все это, она всеми правдами и неправдами получила диплом коммерческого училища.

Только Нунция могла бы сказать, чего им стоил диплом дочери; но она об этом не говорила, да и никогда бы не сказала. Если приходилось особенно туго, она, не переставая стирать, начинала себя подбадривать.

– Давай, Нунция, – говорила она себе. – Не останавливайся на полдороге. Еще три таких простыни, глядишь, и на учебник истории наскребем.

– Поднатужься, Нунция, не то свет выключат, а без света как девочке заниматься?

– Прихвати-ка, еще эту скатерку, Нунция! Ведь нам не привыкать чересчур уставать. Постарайся, авось на подметки девочке хватит.

Она выходила из дому на рассвете. Высокая, сухая, со своим неизменным пучком, торчащим на затылке, она твердой поступью проходила по переулку, толкая перед собой тачку с бельем. На углу, у кабачка Маргериты, она останавливалась и брала себе жиденький кофе, сдобренный хорошей порцией виноградной водки, которая позволяла ей смело встречать ледяную воду канала.

Все звали ее жандармом, может быть, за ту резкость, с которой она ругала своих близких, а может быть, за ее непреклонный характер. Даже муж, подшучивая над ней, часто называл ее так, и она не только не оскорблялась, а, наоборот, казалась польщенной и, скрывая улыбку, каждый раз скромно протестовала, словно ей сделали комплимент.

После смерти мужа пришлось распродать имущество, чтобы вернуть долги, которые она наделала за время его болезни. Нунция билась как рыба об лед, стараясь заработать на жизнь. Даже когда Вьоланте, получив желанный диплом, устроилась машинисткой в одной адвокатской конторе в центре, Нунция не позволила себе вздохнуть. Только в самые лютые зимние холода она прекращала работу – все остальное время ее жизнь проходила на канале.

Кроме того, ей давно уже не давала покоя мысль о замужестве дочери.

Вьоланте никто не назвал бы дурнушкой. У нее было спокойное широкое лицо, коренастая фигура, и выглядела она аппетитно. А глядя на ее походку, каждому невольно думалось: «Нет, эта дороги не уступит!» Словом, она сразу производила впечатление.

В переулке многие парни охотно поухаживали бы за ней, да не решались. Вьоланте была девушка «ученая», служила у адвокатов. Она не задирала нос оттого, что работает в центре, нет. Это соседи наделили ее каким-то превосходством еще с тех пор, когда она отказывалась играть с другими ребятами, потому что должна была готовить уроки. Это превосходство закрепилось за ней со времени знаменитых бифштексов «против нервной системы».

Конечно, эти бифштексы мало способствовали укреплению ее нервной системы, но тем не менее в девушке чувствовалось какое-то туповатое спокойствие, которое внушало уважение. Во всяком случае, Вьоланте никогда не была в Переулке Солнца «своей».

Вместе с другими женщинами она сушила свое белье во дворе, выставляя его на всеобщее обозрение, но даже здесь имелось отличие в виде черного халата, в котором она работала в конторе и который Нунция стирала по два раза в неделю.

Если на канале было много народу и места для всех не хватало, то достаточно было Нунции крикнуть сверху: «Эй, я сейчас приду с халатом Вьоланте», чтобы женщины сдвинули свое белье и освободили ей место. Халат Вьоланте был тем знаком отличия, который приобщал Переулок Солнца к чести иметь отношение к адвокатской конторе.

– И у Вьоланте так-таки и нет парня? – опрашивали у Нунции соседки.

– А что ей с ними делать? Время только терять? – отвечала прачка. – Ей не до парней. Она должна думать о том, чтобы занять положение.

Все горячо одобряли рассудительность Вьоланте и выражали уверенность, что рано или поздно она, конечно, займет положение.

Одно время к Вьоланте пробовал подъехать Арнальдо. Казалось, что девушка как-то встряхнулась и рассталась со своей апатией. Но скоро у них, как видно, что-то произошло на верхней площадке лестницы, потому что Йетта, живущая этажом ниже, ясно слышала звонкую пощечину. С тех пор Вьоланте и Арнальдо еле здоровались.

Позднее Нунция узнала об этом и была вне себя, прежде всего потому, что вообще не слишком жаловала Арнальдо. А кроме того, просто так, за здорово живешь, никто пощечины не залепит, тем более ее дочь, которую никак нельзя было назвать вспыльчивой. И, наконец, она была взбешена тем, что узнала об этом позже всех.

С того дня она серьезно начала подумывать о том, что Вьоланте пора замуж, и именно тогда у нее родилась непреодолимая антипатия к парикмахеру. Впоследствии эта антипатия распространилась и на Блондинку, которая посмела связаться с человеком, заработавшим пощечину от Вьоланте.

Арнальдо был, что называется, парикмахером «первый класс». Он работал в шикарной парикмахерской в центре и всегда старался дать понять, что через его руки проходят самые аристократические головки в городе.

Когда была жива его мать, то часто можно было слышать, как он громко и с подчеркнутой фамильярностью перечисляет имена своих клиенток.

– Целое утро провозился сегодня с прической этой Дэдэ, – небрежно говорил парикмахер.

А мать, всю жизнь, бедняжка, торговавшая вареной тыквой и ничего не знавшая, кроме своей тележки, в которой развозила товар, разделяя тщеславие сына, громко опрашивала:

– Как ты сказал? Дэдэ? Какие все-таки чудные имена у этих аристократок! А, да ну их совсем! – и фальшиво смеялась, украдкой поглядывая на окна соседей: все ли слышат, что ее сын знаком с Дэдэ.

Находились, конечно, простаки, на – которых производили впечатление фамильярный тон, каким парикмахер говорил о великосветских дамах. Анжилен был не из их числа. Он только затягивался из своей трубочки и сплевывал. Потом смотрел на Томмазо, стучал себя пальцем по лбу и говорил:

– А ведь у тебя-то тут больше, чем у него…

Однако с появлением Блондинки Арнальдо не вспоминал уже о своих клиентках.

Нунция как-то попыталась спровоцировать его, громко спросив:

– Что это мы давно ничего не слышим ни о Дэдэ, ни о Милли? Непричесанные они стали ходить, что ли?

Но на ответе она не настаивала и скоро совсем перестала об этом думать. А вот судьба дочери беспокоила ее все больше и больше.

Вьоланте было уже больше двадцати, а на горизонте не показывалось еще ни одного претендента.

– Ничего! Мясо в лавке не залеживается, – смеясь, восклицал мясник, убежденный, что очень тонко подбадривает Нунцию.

– Да, в этом деле вам и карты в руки, – язвила Йетта. – Вы и кости сбагрите за милую душу.

– Как это? – вскидывалась Нунция. – Вы что же, хотите оказать, что моя дочь – мешок с костями?

– Нет, что вы, совсем нет! – спешила успокоить1 ее Йетта.

– Какие уж там к лешему кости! – примирительно замечал мясник. – Съесть столько бифштексов и… Не смешите меня! Я могу смело сказать, что мясо у нее первый сорт! – восклицал он, заливаясь смехом и хватаясь за живот, но в то же время не спуская глаз с весов и быстро подсчитывая в уме, сколько нужно взять за взвешиваемый кусочек.

Нунция просто бесилась.

Выходила замуж последняя дочь Саверио, этот заморыш, на которую и посмотреть-то – жалость берет. Кто знает, может, даже Зораида когда-нибудь выйдет замуж. А вот Вьоланте у нее еще в девках.

– Почему? – недоумевала Нунция и выходила из себя, безуспешно пытаясь найти ответ.

Когда мясник переделал заново свой магазин, и у него появилась новая витрина на углу улицы делла Биша (неизвестно, правда, для кого, потому что окрестные жители питались в пансионах), когда он поставил себе телефон и завел кассу, он начал поговаривать, что не худо бы завести и кассиршу, которая бы вела счетоводство и сидела за кассой. Он без конца твердил об этом, но никак не решался нанять женщину, потому что ему совсем не улыбалась мысль платить ей жалованье.

Однажды Йоле шепнула Нунции:

– Этот-то все собирается нанять женщину. Женился бы на ней, и жалованье платить не надо. Вьоланте бы это подошло.