Текст книги "Любовница. Война сердец"

Автор книги: Шерил Сойер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Она не могла себе представить, как все было организовано. Только Комб мог пролить свет на ее сомнения.

Когда кучер пришел, выглядел он просто ужасно. Весь кошмар того инцидента будто снова вернулся в его сознание, он будто переживал все заново, и стоял он точно так же, как и тогда, нервно вертя в больших руках свою шляпу.

София ласково обратилась к нему. Она оказалась права: все произошло в Алфристоне, где они совершили последнюю остановку. Она и Гарри вышли немного проветриться, а он перезапряг лошадей и отправился перекусить на кухню.

– Как долго вы не следили за кучером?

– Вероятно, около четверти часа, миледи.

– А где это происходило, во дворе или в доме кучера?

– Они откатили карету назад и накрыли; во дворе стояли еще два экипажа.

– А когда ты вернулся, новые лошади уже были впряжены?

– Нет, миледи. Мне пришлось еще немного подождать. Я собирался немого поболтать с конюхами, но они были заняты.

Мастер-каретник вмешался в разговор:

– Именно тогда кто-то и мог поработать с вашей каретой, прежде чем впрягли новых лошадей.

Комб напустился на него:

– Это было бы большой неосторожностью с их стороны. Для того чтобы все это организовать, потребовался бы не один человек – один бы производил подмену, а другой должен был бы стоять в дверях.

Мастер содрогнулся:

– Можно было бы найти многих желающих произвести все это, предварительно заплатив им.

Комб был готов взорваться. София остановила их:

– Довольно. Я верю вам обоим, и давайте больше не будем обсуждать этот вопрос, прежде чем мы не исследуем поломку тщательнее. – Она взглянула на мастера: – Спасибо вам за то, что вы рассказали мне все. Пожалуйста, оставьте ось у себя, пока я не решу, что с ней делать. Комб, спасибо за помощь. Мы обсудим это позднее. – Она повернулась, чтобы подняться по ступенькам.

– Удачного дня, ваше превосходительство, – оба кивнули и отправились прочь.

София вошла в холл, но не стала подниматься наверх. У нее подкашивались ноги, ей срочно нужно было сесть. Зайдя в молельную комнату, пустую и уединенную, где ее никто не смог бы найти, она упала в кресло возле окна, рядом с низеньким столиком, на котором стояла чаша с конфетами. Чувство страха, словно сладкий яд, разливалось по крови, по ее сознанию. Кто пытался убить ее и Гарри, да так, чтобы все выглядело как несчастный случай? Жак полусерьезно комментировал катастрофу в Павильоне, и сейчас его слова всплыли у нее в памяти вместе со сладкими ароматами цветов. «Слишком много несчастных случаев с лошадьми». Он прав: были и другие.

Ей стало так холодно, что она начала дрожать.

Она стала пересчитывать их.

Поломка у брода через Чут.

Кошмарный случай в тумане, которого она избежала только благодаря тому, что задержалась в Джолифф-корте.

Фантасмагория. Могли ли все они быть спланированными? Вполне. Если можно было отыскать конюха в Алфристоне, готового на что угодно, точно так же можно было найти возничего у принца в Павильоне – и при этом заплатить другому слуге за то, чтобы в самый неподходящий момент запустить фейерверк.

Запаниковав, София привстала, руками вцепившись в подлокотники кресла. Она являлась мишенью. Потом снова села в кресло. Но нет: ведь Гарри был вместе с ней в карете, и в той поездке в тумане тоже. А последняя страшнейшая угроза вообще выпала на долю одного Гарри, когда он чуть не лишился жизни на конюшнях в Эпсоме.

София закрыла лицо руками. Кто-то готовился убить ее ребенка, чтобы ранить ее. Потом она усмотрела в этом связь – могла ли она так же рисковать? Ведь кто-то надоумил Гарри войти в стойло с разъяренным жеребцом. Не думали ли они, что она бросится его спасать? А вместо этого подвернулся под руку Жак.

Она отняла ладони от лица. Жак уже дважды приходил ей на помощь. Он был вынужден сделать это, будучи в столь необычных обстоятельствах, и он ни на минуту не поколебался. Если бы вчера ничего не случилось, она отправилась бы с ним, и сейчас они могли бы вместе подумать о том, кто хотел убить ее или Гарри – и почему. Так как это было невозможно, ей приходилось додумывать все самой. Пока не случилось что-нибудь еще.

Человек, который все это придумал, должен был отлично знать округу и ее саму. Это был кто-то, кто имел постоянный доступ в те места, где она бывала. Но она никак не могла понять его мотивы. У нее не было денег, власти или даже влияния, которое можно было бы разрушить или унаследовать, убив ее.

Клифтон и его частные территории были в настоящий момент отписаны Гарри и адмиралу в качестве доверенного опекуна. На Бирлингдин ей не приходилось жаловаться. У нее не было влияния в регионах, и единственный случай, когда она повздорила с соседями, был тогда, когда она запретила местным охотникам разъезжать по ее землям. Но она вряд ли могла подозревать виконта Гейджа, вырабатывающего хитрый план мести против нее только потому, что она терпеть не могла охоту на лис.

София пыталась мучительно вспомнить о том, что же происходило еще ранее. Что, если первые попытки были рассчитаны на то, чтобы предотвратить ее приезд домой? Но так как эта затея провалилась и она все-таки оказалась дома, несчастья продолжали происходить. Была ли это схема, предостерегающая ее сделать что-то в будущем, что логически проистечет из ее пребывания в Клифтоне? Она мгновенно подумала: открытие Шехерезады на гонках? Но покушение на Гарри было после того, как состоялся забег.

На секунду ей захотелось спросить сына о том, кто говорил с ним, прежде чем он проскользнул в конюшню к Юпитеру, кто мог подвигнуть его на такой рискованный шаг? Но и она, и адмирал уже говорили с ним об этом случае, и кандидатами являлся целый легион: большая часть извозчиков, лакеев и кучеров, которые с нетерпением слушали его болтовню и обменивались с ним мнениями насчет лошадей. Точно так же поступали кузен Себастьян и Жак в разное время, и даже сам адмирал. Что делало обвинения кузена Себастьяна по поводу Жака вдвойне несправедливыми. Без сомнения, именно поэтому Жак отреагировал так быстро.

Еще раз мысленно она вернулась к возвращению из Лондона. Было что-то необычное, что бы она намеревалась сделать, добравшись до Клифтона? Она покачала головой, было только одно: и это было малозначимо для кого-то, кроме нее самой, – она собиралась понять, при каких обстоятельствах и где погиб Эндрю, и как именно он служил в армии, непосредственно в последние месяцы перед смертью. Никто не мог знать о ее плане. Ее отец наполовину догадывался и не одобрял ее затей. Принц-регент мог догадываться. Но никому больше она никогда не доверяла эти планы, даже кузену Себастьяну во время их дискуссий о шпионаже. Точно так же никто не мог знать о ключе, который она нашла в Бирлингдине, или о тех письмах, кроме Гарри и Мод, которых просили молчать.

Сердце ее неистово заколотилось. Единственный человек знал обо всех ее планах – это был Жак. Он даже пытался спорить с ней на эти темы на балу у Монтегю. Он знал обо всем с того самого момента, как она покинула Лондон.

София вспомнила, как они с Жаком обсуждали эти темы одни в углу кофейной залы на балу. Именно тогда она рассказала ему о полковнике Белтоне и о том, что он расположился в Брайтоне, а также о командующем офицере Эндрю в Сан-Себастьяне. А когда она сказала, что хотела бы поговорить об этом с полковником, он выглядел озадаченным. Тогда Жак огрызнулся, сказав: «Нет, не делай этого…» Но Монтегю перебил их, не дав ему договорить.

Когда она вспомнила об этом, ей припомнилось и то, что ей так и не довелось поговорить с полковником Белтоном, так как он незамедлительно был отправлен в Ирландию. Быть может, это произошло оттого, что кто-то увидел опасность для себя в их переговорах.

Сознание ее следовало ужасающему курсу, но она не могла остановиться. Жак прибыл в Сассекс одновременно с нею. Он сказал, что находился там только из-за нее. А что, если это ложь, чтобы усыпить ее бдительность, а на самом деле у него есть определенные умыслы против нее?

Она схватилась руками за щеки. Это было полным безумием. Какие мотивы могли им двигать, и почему он так не хотел, чтобы обнаружилась деятельность Эндрю в качестве шпиона? Почему бы вдруг бывшему солдату из полка британских стрелков бояться обнаружения такой информации? Она сжала ручки кресла, сердце снова бешено заколотилось. Он бы боялся этого, если бы сам был шпионом, двойным агентом для Франции. Он бы боялся этого, если бы ее тропа к Эндрю привела бы и к нему самому.

София вспомнила его колкое восклицание в ночь, когда он приехал на Бедфордскую площадь: «Если бы ты только знала, как мне тебя жаль».

Он всегда знал о ней больше, чем она о нем. Что легко помогало ему лгать.

Она покачала головой. Письма – возможно, ему стало ясно, что она читала все послания от Эндрю? Потом она вспомнила тот день, когда были найдены письма, день ее большого обеда. После того как Гарри их обнаружил, Мод уже не было в комнате, поэтому, когда Жак поднялся в детскую после обеда, они, должно быть, были на виду.

Жак мог их видеть. Находясь там с Гарри наедине, он мог даже улучить момент, чтобы взять и прочитать их. На самом деле, когда ей самой передали их в руки, печать письма Эндрю, адресованного ей, была взломана.

Глубоко вздохнув, София постаралась мысленно воспроизвести настоящий портрет мужчины, которого она так любила. Мужчины, который преклонялся перед ней и страстно клялся ей в истинной любви. В тот самый день, когда он признался в том, что лгал военному трибуналу о своем намерении дезертировать.

София вспомнила лицо Жака, когда он говорил о смерти своего брата. Она не задумываясь верила ему, потому что знала, что такое печаль. Но она только лишь услышала от него, что его брат погиб в России. Сам он тоже мог погибнуть и во время русской кампании, и в Испании, сражаясь с армиями Веллингтона. Она представила себе Жака, находящего своего брата умирающим, изнывающим от боли рядом с ним, потому что ранен и он сам. А что, если английский офицер убил Рене? И тогда именно англичанам Жак поклялся отомстить? Возможно, он даже мог догадываться о конкретном человеке, сделавшем решающий и последний выстрел? Это было бы наиболее убедительным объяснением того, почему Жак сменил мундир и стал британским стрелком: не только оттого, чтобы развернуть в одиночку борьбу против Наполеона, но и чтобы отомстить за гибель своего брата. А что, если убийцей был Эндрю Гамильтон? А что, если месть Жака ему включала и месть его жене и ребенку?

Ей было даже страшно подумать о других вероятностях. Тогда в Джолифф-корте, когда они попали в туман, он оказался прямо перед ними, и у него в руках был дробовик. При всем при этом, он был шокирован ее историей в тумане. Того наездника, якобы преследовавшего их, ведь так и не удалось отыскать. А где он был десятью минутами ранее? По его словам, прочищал ружье.

Но она вспомнила Гарри, который услышал, как щелкнул затвор ружья: «Я слышал это в тумане».

Фантасмагория. Кто угодно тогда мог организовать это покушение. Кто угодно, разбирающийся в лошадях, кто хотя бы немного был знаком с возницей…

А тот инцидент с Гарри на скачках? Кузен Себастьян чувствовал, кого легко можно было обвинить в этом, и он не колебался ни секунды, высказав свое мнение. Жак пытался его остановить, заткнуть ему рот, прежде чем Кул обвинит его. Подумать только, он ударил джентльмена в совершенно спокойной обстановке – просто чтобы заставить замолчать. Но слишком поздно!

– Нет! – проговорила она, упав на колени. – Он любит Гарри, он любит меня!

Невозможно было думать о том, что происходило между нею и Жаком, когда они оставались наедине. Вместо этого она стала думать о том, что он относился к Гарри, как к маленькому братику, постоянно завоевывая его доверие и дружбу. Но зачем? Она всегда знала, что он делал это в основном ради того, чтобы оказаться ближе к ней. И в ходе этой дружбы он минимум однажды подверг Гарри опасности, играя с ним в войну верхом на лошади, в конюшнях. Как просто для него было повторить это в Эпсоме! Однажды Себастьян уже сделал ему вызов, припер его к стенке, и тогда, конечно, Жак пошел на попятный.

Она поднялась с колен. Невероятно! Могла ли она продолжать жить со столькими подозрениями? Да ее сердце просто разорвется. Оставалось только одно.

София поднялась наверх в свою комнату и приказала запрячь ее лошадь для прогулок верхом. Услышав, что Гарри и ее отец вернулись в дом, она попросила служанку сообщить им о ее отъезде. Потом она спешно спустилась в конюшни по черной лестнице.

Глава 25

У Софии был с собой пистолет и патроны, она спрятала их под корсетом платья для верховой езды. Если Митчелл и заметил изменение формы ее груди, то едва ли мог прокомментировать это, к тому же она не сказала ему, куда направляется. Адмирал научил ее пользоваться оружием, и она практиковалась на море в долгом путешествии в Новый Южный Уэльс, ее стрельбу с борта судна подбадривали офицеры его корабля. Сначала она отказывалась, но лишь после того как отец спросил ее, готова ли она оставить Гарри сиротой, если ей когда-либо понадобится защита, а ее спутники не смогут защитить ее, она согласилась.

София подумала о парадоксальной ситуации, когда ехала верхом в Джолифф-корт. Ведь Жак использовал тот же самый аргумент, когда говорил об угрозе со стороны Бонапарта. Он не мог знать, что у нее в ярости было свое собственное средство уничтожить любую «бешеную собаку». Незаряженный пистолет давил холодом в нее, прямо под сердце.

Она принесла его, но не могла до конца поверить в его необходимость. София не могла поверить до конца, что Жак был ее врагом. Даже направляясь верхом к нему, будучи ведомой ужасными подозрениями, она страстно желала тепла и силы его тела. В день, когда она впервые увидела его в Джолифф-корте, она почувствовала безумный порыв броситься в его объятия; сегодня ее тело хотело того же самого, хотя ставки с тех пор опасно возросли.

Это был теплый, но пасмурный день, и когда София подъехала к Джолифф-корту, особняк и прилегающие к нему сооружения, купающиеся в мягком свете, выглядели аккуратными и ухоженными. Она помедлила у ворот, на вершине идущей под уклон аллеи между лип со сплетенными ветвями. Никто не работал на грядках, разбитых по обе стороны, и дом был тихим и спокойным.

Она хотела подъехать прямо к главной лестнице и потребовать входа как обычный посетитель, рассчитывая на общественную огласку, тем самым обеспечивая себе безопасность, точно так же, как это было раньше. Вместо этого она спешилась и привязала своего гунтера к дереву в небольшой рощице за пределами стены. София поколебалась мгновение, она чувствовала себя слабой и неуверенной. У нее не было средств для прямого противостояния, но она должна каким-то образом увидеть его и поговорить с ним.

Наконец она набралась храбрости, чтобы войти в ворота, и пошла направо через липы, в поисках боковой тропинки, которая повела бы ее вниз через кустарник, по направлению к конюшням. Жак говорил ей, что часто проводит время в конюшнях или на ферме. Если бы он оказался сегодня там, она смогла бы подойти к нему как ни в чем не бывало, и трудные вопросы, которые она хотела задать, произнести было бы легче.

На полпути к конюшням София все еще не видела никого вокруг. Остановившись в задней части сада под тисовой изгородью, она вытащила пистолет и попыталась зарядить его. Ее руки дрожали, и она невольно всхлипнула, когда сделала это. Это казалось наивысшим предательством.

София стояла, шатаясь, потом положила пистолет и маленькую сумку с патронами на старую скамейку под деревом и пошла дальше. Она не могла посмотреть ему в лицо с оружием в руках. Ее разум молчал, ноги казались отяжелевшими; она больше не была уверена в том, что она сделает, когда найдет его.

София дошла до конюшен, но никого не обнаружила там. Люди могли находиться также и в служебных помещениях на отдаленном участке, но она не слышала их, и когда она вошла в главный внутренний двор, там тоже никого не было видно. Она услышала едва различимые звуки из пристройки рядом с конюшнями, в которой хранили корм. Двери были закрыты, но между ними оставалась щель.

София подошла украдкой, затаив дыхание и заглянула внутрь.

Внутри было сумрачно, и ей потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте. Затем она почувствовала, как мороз побежал у нее по коже: он был там, сидел к ней боком на перевернутом вверх дном ящике. София могла видеть его профиль, вырисовывающийся на фоне беленой стены позади него, такой неподвижный и полный решимости, и она подумала, что он сейчас повернется и, увидев ее, вскочит на ноги, но он не обращал внимания, целиком занятый своим делом.

Рядом с ним находился большой сундук для путешествий с открытой крышкой. На полу вокруг его ног валялись вещи, которые он собирался упаковывать в рюкзак.

Затаив дыхание, в то время как кровь глухо стучала у нее в ушах так громко, что она боялась, что он может услышать, София заставила себя разглядеть, над чем же он склонился столь сосредоточенно.

Орудия войны.

Там была стальная каска с высокой тульей и черным конским волосом, свисающим с медного хохолка; одного этого было достаточно, чтобы заставить ее сердце упасть, потому что в английской армии не носили ничего подобного. Высокий плюмаж был белым, обозначая офицера высшего ранга. Черные ботфорты лежали под длинными блестящими ножнами, а рядом с ними к сундуку был прислонен меч, для которого они предназначались, оружие тяжелой кавалерии с медной гардой, которая сияла в полумраке. Похоже, что он только что отполировал ее.

Теперь он чистил другой предмет – широкий стальной нагрудный знак, держа его на коленях. Кожаные ремни и медные пряжки шуршали на соломе у его ног, когда он водил тканью вперед-назад по зеркальной поверхности резкими яростными взмахами.

Это был нагрудный знак кирасира.

Жак был окружен обмундированием и оружием офицера французской тяжелой кавалерии, хорошо сохраненном, и теперь он энергично восстановил это.

Парализованная ужасом, София посмотрела на его лицо: его губы были так плотно сжаты, что побелели, а в глазах горело демоническое пламя. Он никогда не принадлежал ей: его разум и душа уже были во Франции, с Наполеоном Бонапартом, с армией, к которой он собирался присоединиться. Ее любимый – ее смертельный враг.

Закрыв рукой рот, чтобы подавить крик, София отошла назад, не сводя глаз со щели между дверей. Каждый шаг усиливал ее страх, так как тихое шарканье ее ботинок для верховой езды по камням казалось ей невозможно громким. На углу она повернулась, выглянула в сторону сада, затем посмотрела назад через плечо. Внутренний двор был тих, ничего не изменилось.

Затем она завернула за угол и ушла. София еле сдерживалась, чтобы не пуститься бегом, но все же старалась бесшумно шагать по траве. В кустарнике она зигзагом перемещалась от одного участка с укрытием к другому, бросая взгляд позади себя. Схватив пистолет и сумку с патронами со скамейки под тисовым деревом, она поспешила дальше.

София часто и тяжело дышала, когда достигла вершины склона, но никто не преследовал ее сзади, никто не выскочил из ворот, чтобы воспрепятствовать ее уходу. Ее гунтер мотнул головой, когда она бросилась к нему. Вскочив в седло и даже не расправив сбившееся платье под собой, она натянула поводья. Затем сорвалась с места, как стрела, и галопом понеслась через рощу, ту, через которую однажды они с Гарри убегали на Шехерезаде. Казалось, это было так давно…

Он никогда не любил ее. Он играл с нею, как тигр со своей добычей, наслаждаясь своей силой, лениво выбирая момент для смертельного удара.

Все то время, пока она ехала верхом, София рыдала; слезы струились по ее щекам, увлажняя волосы у ее шеи. Она глубоко и прерывисто дышала, спрятанный пистолет впивался ей в ребра. Неистовые рыдания вызвали боль в боку, и она перевела гунтера на шаг. Она застонала, и лошадь остановилась в тревоге. Затем она наклонилась из седла, и ее стошнило. Ее так рвало, что ей показалось, что она может сломаться пополам.

Когда все закончилось, ее руки дрожали, а лицо было холодным. София поправила свою одежду, села прямо, пустая как статуэтка, и позволила гунтеру самому выбрать дорогу в Клифтон.

Позже, когда она уже была дома, переоделась и хоть как-то овладела собой, она пошла искать адмирала.

Она обнаружила его в гостиной. Отец учил Гарри правилам игры в нарды.

– Папа, – сказала она, – мы отправляемся с тобой завтра в Бельгию.

Себастьян намеревался заехать в Клифтон, чтобы попрощаться с адмиралом, но он все еще чувствовал себя ужасно, и поездка верхом не казалась ему соблазнительной перспективой. Точно так же как и поездка на карете, когда ему не хватало компании Делии и Румбольдов. Вместо этого он отправил записку.

Себастьян знал, что София испытывала бы чувство лишения, если бы ей пришлось снова расстаться со своим отцом так скоро, поэтому он должен придумать что-либо, чтобы развлечь ее.

Слуга вернулся и сообщил, что его записка достигла Клифтона слишком поздно: семья поднялась очень рано и уехала в Нью-Хейвен, поскольку корабль отплывал в полдень вместе с приливом. Себастьян вернулся к делам, которыми предпочитал заниматься сам, так как старый слуга, на которого полагался Эндрю Гамильтон, был слишком консервативен, чтобы ему можно было доверять некоторые деликатные вопросы.

Он удивился, получив в два часа записку, свернутую, запечатанную и доставленную особым курьером. Записка была от Софии Гамильтон. Себастьян нахмурился: почему бы она стала посылать ему сообщение, в то время как сама была на пути из дома? И вдруг его осенило: она могла попасть в какую-либо переделку и нуждаться в его помощи. С дурным предчувствием, он разорвал конверт. И оказался прав.

Мой дорогой кузен,

Прости, что беспокою тебя, в то время как ты себя неважно чувствуешь, я шлю искренние пожелания выздоровления от себя и своего отца, хотя он не знает о том, что я отправляю это письмо. Но я должна написать. Во-первых, чтобы извиниться, что я не попрощалась с тобой. Я собираюсь остановиться в Брюсселе и уезжаю слишком быстро. Молюсь, чтобы ты не счел это пренебрежением, наоборот, я испытываю огромную потребность в твоей дружбе.

Я также полагаюсь на твой опыт – ты сказал как-то, что твои связи с армией теснее, чем это может показаться. Мне кажется, что-то, что я могу узнать здесь, относится к сфере твоей деятельности: если же нет, я уверена, ты выяснишь, к кому нужно будет обратиться.

У меня есть основания полагать, что наш сосед, тот самый виконт де Серней, служит агентом Бонапарта. Если он будет арестован, существенные доказательства этого будут обнаружены в его резиденции. Безотлагательность и срочность, тем не менее необходимы. Помимо этого, я не могу предложить больше никакой информации, и я не смогу оказаться полезной, оставаясь в Сассексе, чтобы дожидаться результата, который я вверяю в твои руки.

Я не буду описывать тебе свои чувства по поводу сообщения тебе этой новости. Существует одна-единственная вещь, которая делает это для меня приятным. Я молюсь о том, чтобы официальное вмешательство в это дело воспрепятствовало любому личному противостоянию, которое может быть дерзко спровоцировано.

Мой дорогой кузен. Я пишу это в величайшем душевном страдании. Я едва могу видеть страницу. Но надеюсь, этого достаточно, чтобы дать тебе основание для действий.

С искренним уважением,

София Гамильтон.

Она уехала. Это была первая мысль, которая поглотила его. Себастьян сидел, навалившись грудью на стол, в руке он держал смятое письмо. Она уехала без предупреждения, и было невозможно вернуть ее обратно. Затем он расправил письмо на столе и снова начал сосредоточенно изучать его. Похоже, что она писала его в ярости, так как оно было полно самых нехарактерных черт: тире, подчеркиваний, запутанных предложений. Должно быть, София написала его на борту корабля, как раз перед отплытием, за несколько секунд до того, как повернулась спиной к событиям, к началу которых она дала толчок.

Она полагалась на то, что он будет действовать, и быстро. Это доставило ему чувство огромнейшего удовлетворения – знать, что он был ее инструментом в самом страшном решении в ее жизни.

Себастьян взял чистый лист бумаги и позвал слугу. Он откупорил бутылку с чернилами и окунул в нее перо, аккуратно вытер его кончик о край, затем неторопливо написал несколько слов и поставил подпись твердой рукой. Требовалось всего две строчки, так как письмо Софии отправится вместе с его, чтобы придать сообщению большей убедительности. По поводу ответа он не сомневался.

Себастьян хотел прикоснуться к ее письму своими губами, прежде, чем вложить его в другое; он сожалел о расставании с ним даже на час.

Скрепив его печатью, Себастьян передал письмо слуге.

– Отнесите это в конюшни. Пусть седлают моего гунтера и посадят верхом лучшего наездника, мне все равно, кого. Он должен отвезти это майору Хуперу в казармы в Эксите; дождаться ответа и вернуться назад. И я хочу, чтобы мне подали карету.

Затем Себастьян заставил себя немного подождать, что было неприятно, потому что его мысли продолжали возвращаться к Софии Гамильтон. Почему именно сейчас, много месяцев спустя после того как она подписала это глупое письмо военному трибуналу, она решила отвернуться от своего протеже? Что бы она ни увидела в Джолифф-корте, это, должно быть, в самом деле ужасным. Каким образом она обнаружила это, вызывало у него еще более неприятное чувство. Мысль о том, что она имела привилегию быть допущенной к доверию француза, заставляла его кровь кипеть. Но теперь она испугалась и, разъяренная и раненая, оставила поле действия своему кузену.

Промежуток времени, который он установил для себя, скучно тянулся, в то время как он ерзал от нетерпения. За все недели, что Десерней жил в окрестностях, Себастьян никогда не имел ни малейшего намека относительно того, что тот собирался делать. По крайней мере, письмо Софии Гамильтон обеспечивало оправдание облавы, а облава откроет достаточно, чтобы вынести приговор Десернею.

Когда время вышло, он взял с собой то, что ему было нужно, и отдал распоряжение ехать в Джолиф-корт. По пути он обдумывал все стратегические возможности и повторил свое обращение к Хуперу. Оно должно быть четким, убедительным и послужить также сенсационным заключением к его лондонскому отчету.

Во-первых, ему нужно было придумать причину, чтобы не ждать майора Хупера. Все должно было быть так: он намеревался совместить свое прибытие в Джолифф-корт с прибытием Хупера и его команды, но, поразмыслив, он вспомнил безотлагательность письма леди Гамильтон и решил отправиться туда самостоятельно, прежде чем Десерней или то, что доказывало его вину, исчезнут.

Чтобы избежать опасности при захвате французского шпиона в одиночку, он взял с собой кавалерийский меч, несколько пистолетов и карабин. По прибытии он планировал оставаться в карете и отправить в дом слугу с требованием, чтобы Десерней покинул дом и встретился с ним у подножия лестницы.

Между ним и французом было личное дело чести, поэтому разумней всего предположить, что Десерней явится на переговоры.

Если же он будет проинформирован, что полковник Кул приехал, чтобы арестовать его, Десерней мог сделать одну из трех вещей. Первое: он будет сопротивляться, возможно, с оружием в руках, в этом случае у Себастьяна не будет выбора, кроме как защищаться и убить француза. Второе: Жак пойдет обратно в дом, в этом случае Себастьян последует за ним и заставит подчиниться силой – выстрелит, только чтобы ранить. Хотя нужно держать в уме высокий риск самому быть убитым в такой борьбе. Третье: Десерней может предположить, что они решили перенести дуэль на более ранний срок. Себастьян укажет на то, что это подвергает их риску, поскольку нет секундантов, но в конце сдастся на просьбу француза. Здесь было два возможных исхода: Себастьян быстро возьмет верх и убьет Жака до того, как приедет Хупер; если же нет, он будет удерживать его на расстоянии, пока Хупер не вмешается и не произведет арест своим отрядом.

Себастьян знал, какое развитие событий он предпочитал. Убитый Десерней даст ему время обыскать дом и строения во дворе, прежде чем войдет Хупер и возьмет дело в свои руки.

Он достиг подъезда к Джолифф-корту под низким, затянутым облаками небом, которое гармонировало с его настроением. От покачивания кареты у него закружилась голова, и он прилагал усилия, чтобы взять себя в руки, когда копыта лошадей застучали по гравию подъездной дороги. Матерь Божья, что это будет за рандеву, если дело дойдет до дуэли? Тем не менее будь он проклят, если откажется от участия.

Когда карета остановилась у крыльца, Себастьян приказал кучеру спрыгнуть с козел и велел ему постучать в дверь, тем временем воспользовавшись возможностью зарядить и положить рядом один из пистолетов. Он привез карабин только на случай, если по пути возникнут неприятности. Кроме того, Десерней должен был обнаружить, как только приехал в эту местность, что сассекские жители сопротивляются всему, что может посягать на их вековые традиции.

Найдите для них новый канал контрабандных товаров, и они будут слушать вас; предложите им деньги, чтобы обмануть соседей, и они сдадут вас, прежде чем смогут плюнуть.

Прошло время, и кучер снова постучал, и инстинкт Себастьяна подсказал ему нечто, во что он не хотел верить. Дверь наконец открылась, и на пороге появилась экономка. Между ней и кучером состоялся диалог. Себастьян не слышал слов, но, судя по тому, как долго они разговаривали, он мог предположить, что все его планы по поводу этой встречи, похоже, срывались. Разразившись проклятиями, он облокотился на нижнюю половину дверцы кареты и быстро осмотрел фасад, затем сделал знак рукой.

Экономка, держа приподнятым подол юбки, спустилась вниз по ступеням. Она выглядела степенно, как и подобает почтенной женщине, и ее реверанс был полон достоинства.

– Месье Десерней дома?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Когда он уехал и когда вернется?

Она была раздражена его бесцеремонностью, но отвечала неторопливо:

– Он уехал около двух часов назад. Он не сообщал нам, когда вернется.

Себастьян спросил сквозь зубы:

– Куда он уехал?

– Нам не было сказано. Нам было отдано распоряжение содержать поместье в порядке в период его продолжительного отсутствия.

– Вы должны знать, куда он направился, когда он уезжал!

– В Хастингс, я думаю.

Его рука сжимала оглоблю.

– По какому адресу следует пересылать корреспонденцию месье?

Он видел, что она взвешивает, до каких пор распространяется ее лояльность.

Наконец она четко произнесла:

– Замок де Серней-ле-Гайар. В Нормандии.