Текст книги "Украденное лицо, Моя юность прошла в Кабуле"

Автор книги: Шекеба Хашеми

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Мы отправились в гостиницу, чтобы немного отдохнуть после утомительной поездки. В город приехало так много людей, что практически все номера были сданы, и Вахиду пришлось обратиться к самому хозяину, чтобы получить комнату на четверых.

Мой брат был очень властным человеком. Иногда они с Шакилой так ссорились, что потом по нескольку дней не разговаривали друг с другом, правда, стараясь, чтобы родители ничего не знали. Моя сестра не хотела докучать маме своими проблемами. А вот со мной Вахид был другим. Он водил меня в парк аттракционов, на автодром, без конца шутил со мной и нашими двоюродными сестрами. Помню, как он показывал нам фотокарточки звезд индийского кино – по секрету, светя фонариком, и брал с каждой по пять афгани, как за сеанс в кинотеатре. А еще он придумывал для нас воображаемые счета в банке, выписывал игрушечные чеки и требовал, чтобы мы доверили ему наши маленькие карманные сбережения. Дауд со смехом называл Вахида воришкой – все мы знали, что таким способом он собирает деньги на кино, чтобы сходить с друзьями после занятий в лицее. В год, когда мы отправились в Мазари-Шариф, Вахиду исполнилось двадцать пять лет... С тех пор брат очень изменился, лицо его всегда хранит серьезное, даже печальное выражение. Мама говорит, что он слишком много страдал.

Вахид олицетворяет в моих глазах военную историю страны, ведь в нашей семье солдатом был именно он.

Вахид учился в лицее Анзари, потом в военной школе, которую окончил лучшим в своем выпуске, и получил назначение в подразделение президентской гвардии. Советские военные послали Вахида на фронт в район Мейдан-Шахра, чтобы он завершил военное образование. Брат пробыл там около трех недель. В то время самыми жаркими точками были Кандагар, Мейдан-Шахр и Вардак. Вернувшись домой, Вахид рассказал нам, что русские убивали гражданских у него на глазах, без всякого повода расстреливали детей и стариков! В некоторых деревнях женщины бросали в советских солдат камни, а те отвечали ударами прикладов. Этот опыт потряс Вахида, перевернул его душу, мама потом рассказывала, что, слушая его, она часто не могла сдержать слез. Каждый раз, когда Вахид возвращался на фронт, она печально говорила:

– Он отправляется туда, как на заклание...

За два года Вахид участвовал более чем в ста боевых операциях. Его неоднократно наказывали за ослушание, заставляя проводить несколько суток в маленькой, тесной и низкой палатке, стоящей на влажной холодной земле. Находясь внутри, приходилось сидеть на корточках или лежать, скрючившись в неудобной позе. Командир Вахида, полковник Хазрат, без устали говорил о том, как важна для Афганистана военная помощь СССР, и требовал беспрекословного выполнения приказов советских офицеров. Вахид же часто не подчинялся, дерзил инструкторам, повторяя: "В Афганистане достаточно людей и военных, мы можем сами справиться с нашими проблемами!" Однажды мы ничего не знали о Вахиде несколько недель; мама послала Дауда в казармы, и там ему сообщили, что нашего старшего брата приговорили к пяти месяцам тюрьмы за то, что он бросил чайник в голову своему полковнику. Потом Вахида перевели в другую часть, в Пагхман, на границу пояса безопасности к востоку от Кабула.

Как-то раз нашего отца посетил мулла из совета старейшин.

– Твой сын делает для нас большое дело, и я пришел поблагодарить тебя.

Когда Вахид, приехав в отпуск, надел национальную одежду и берет, папа, конечно, все понял, но все-таки спросил:

– За что благодарил меня этот мулла из Пагхмана?

И Вахид рассказал. Ему было поручено охранять один из участков пояса безопасности вокруг Кабула. После победы над советскими частями афганское сопротивление взяло под свой контроль практически все населенные пункты в сельской местности, а коммунистическое правительство Кабула из последних сил защищало крупные города, дороги и аэропорты. Сотни солдат стояли на позициях на холмах вокруг Кабула. Как правило, военные не разрешали крестьянам пересекать зону безопасности, чтобы купить провизию в Кабуле, а Вахид пропускал их. К несчастью, на него донесли в секретную службу, и его вызвал к себе генерал Фарух Якуби, человек номер два в КХАД. Брат с гордостью объяснил генералу, почему поступал именно так, а не иначе:

– В армии меня учили служить народу. Я пропускал в Кабул представителей народа. Если вы не согласны, замените меня вашим осведомителем!

Тогда Вахида не наказали. Наверное, его ответ смутил человека, провозглашавшего себя защитником народа... Но брат оказался на подозрении у всесильной секретной службы, созданной по образу и подобию советского КГБ.

В действительности Вахида привлекли к сотрудничеству люди из сопротивления: он был для них очень ценен как офицер, отвечающий за зону безопасности в районе Пагхмана.

За те два года, что Вахид провел на действующем фронте, его дважды посылали на военную базу во Фрунзе, в Киргизию. В конце каждой недели брат приезжал домой, снимал форму, надевал традиционный афганский костюм и отправлялся молиться в мечеть.

Однажды человек по имени Шангар, родственник президента Наджибуллы, живший в соседнем с нами доме, остановил Вахида на улице. Мне было девять лет, мы с родителями сидели на балконе и издалека наблюдали за их беседой, которая длилась два часа.

Отец был очень встревожен, он знал, что Шангар не только близкий к президенту человек, но и начальник отделения секретной службы.

Как только Вахид вернулся, мы засыпали его вопросами:

– Ну, что он тебе сказал?

– Чего он хотел?

– Ничего! Так, ерунда, ни к чему не обязывающий разговор... Не волнуйтесь!

Желая успокоить семью, Вахид не сказал ничего определенного, но потом он исчез, и мы долгих три недели не имели о нем никаких известий, полагая, что брата перевели в другое место и он просто не успел никого предупредить. К несчастью, дело обстояло иначе. Как-то однажды, жарким летним вечером, к нам тайно пришел солдат из его части, поговорил с Шакилой и быстро ушел. Как я ни приставала к сестре, она ничего мне не рассказала, только твердила:

– Нужно дождаться папу.

За ужином Шакила сообщила новость:

– Вахид в тюрьме.

Папа пришел в ярость, его возмутило, что никто из армейских не счел нужным оповестить его. Он позвонил одному своему знакомому – Хасиму, который работал в отделе кадров секретной службы, и они условились отправиться на поиски Вахида следующим же утром.

Командир Пагхманского гарнизона генерал Иса Хан сообщил им, что Вахид сидит в блоке № 2 тюрьмы в Пули-Чархи, где содержались политические заключенные. Мы были сражены. Ничего трагичнее в нашей семье не случалось... Вахид – политический узник русских!

Отец отправился в тюрьму, но в первый раз ему не дали разрешения на свидание. Охранник только согласился передать брату чистую одежду, забрать у него грязное белье и отдать отцу. В отвороте штанины Вахид спрятал записку, написанную на крошечном клочке бумаги: "Папа, я жив. Чтобы получить свидание, нужно разрешение министра безопасности. Вахид".

Почти месяц понадобился Хасиму, чтобы добыть разрешение, подписанное министром. О тюрьме в Пули-Чархи ходили жуткие слухи. Один из моих дядей, Мир Акбар, мамин брат, сидел в этой тюрьме в 70-х годах. Он рассказывал нам о пытках, которым его подвергали, мы видели страшные шрамы на спине, пальцы с вырванными ногтями... Здание тюрьмы ничем не напоминало построенную из кирпича и глины старую кабульскую тюрьму: это была настоящая неприступная крепость советского образца, сооруженная сразу после прихода к власти коммунистов.

Приехав на равнину, находившуюся в пятнадцати километрах от Кабула, мы издалека увидели огромное здание, окруженное такими толстыми стенами, что поверху запросто могла бы проехать машина. Перед воротами тюрьмы в длинной очереди стояли сотни человек, ждавших свидания с близкими. Я была потрясена до глубины души и все время спрашивала себя, за что столько людей держат взаперти.

В двухстах метрах от входа в двух бараках размещались полицейские, отвечавшие за проверку и обыск посетителей: в одном "работали" с женщинами, в другом – с мужчинами. После часа ожидания назвали наконец и нашу фамилию. Мы с мамой и сестрами вошли внутрь помещения, и женщина-служащая поставила каждой из нас на руку печать, с папой проделали то же в мужском бараке.

Нас обыскали и разрешили идти к огромным металлическим воротам, таким высоким, что мне пришлось отклониться назад, чтобы прочесть две надписи, которые их венчали: "Центральная тюрьма Демократической Республики Афганистан" и "Тюрьма, вторая школа переобучения".

Как следовало понимать слово "обучение"? Не знаю, чему можно научиться в тюрьме...

Каждый раз, когда мы приезжали на свидание с Вахидом, нам приходилось отстаивать длинную очередь, проходить унизительную процедуру "штампования" и обыска у всех шести металлических ворот тюрьмы. Охранники не только проверяли печати на коже, но и расписывались на руках посетителей. Когда папа доходил до конца длинного коридора, у него на руке красовались две печати и шесть росчерков.

После многочисленных проверок нас вывели во двор под открытым небом в самом центре огромного здания тюрьмы. Земля была влажной – ее поливали, чтобы прибить пыль. Охранник выкрикнул имя брата, и мы наконец встретились. Вахид расстелил на земле платок, мы сели. Я не могла оторвать глаз от брата, его длинной бороды, черной тюремной одежды. Все мы плакали, Вахид целовал руки родителям и умолял нас не горевать. На свидание было отпущено всего полчаса, и брат собирался сообщить нам важные вещи, но за нами наблюдал солдат, так что из осторожности Вахид рассказал только самое главное.

Его допрашивали, и ему необходим адвокат для суда. Пусть это будет наш дядя, Мир Акбар. Мне и сестрам Вахид велел всегда носить чадру и традиционные длинные платья – в таких мы приехали к нему на свидание. Против обыкновения, Шакила не стала спорить. На прощание брат обнял нас и прошептал:

– Не бойтесь, трое мужчин будут охранять дом, они защитят вас.

Брат отдал нам грязное белье, и мы уехали, так и не поняв, за что его посадили в тюрьму и кто те люди, что будут охранять нас.

Мой дядя был прокурором военного суда и во всех деталях знал армейский распорядок; кроме того, он сам сидел в тюрьме и помнил все правила тюремной жизни. Придя к нам, он сразу же спросил, где грязная одежда Вахида, взял пакет и нашел в складках брюк клочки бумаги. Брат написал, что просит дядю как можно скорее навестить его в тюрьме и что не хочет никакого другого адвоката. Такой способ общения ужасно удивил меня.

С того дня в течение трех месяцев мы по средам виделись с братом на мокром и грязном тюремном дворе. Вахид рассказывал, что охранники поливают земляной пол водой, чтобы скрыть кровавые следы. Я видела кровь и на стенах... Много времени спустя, после прихода в Кабул моджахедов Массуда, телевидение показало леденящий душу репортаж: были найдены зарытые в мягкой земле тюремного двора тела заключенных, убитых без суда и следствия. Сами того не зная, мы ходили по братской могиле...

При каждой встрече Вахид рассказывал нам истории из жизни тюрьмы. Один из старших охранников готов был дать брату некоторые послабления – за деньги, разумеется. Этот человек – его имя было Хьяли Гул – явился к отцу в магазин, взял деньги, и той же ночью Вахид позвонил домой из его кабинета. Он долго говорил с нами, попросил привезти ему маленький телевизор и тридцатиметровую антенну, чтобы вывести ее на крышу тюрьмы прямо из камеры! Как это ни странно, но брату без всякого труда удалось установить ее!

Как-то раз он показал нам во дворе одного заключенного и сказал:

– Его зовут Гази, он тюремный палач. За пять тысяч афгани этот человек соглашается расстреливать осужденных. Мне рассказали, что именно Гази казнил командующего Абдул Вахида, захваченного во время наступления в Паншерском ущелье.

* * *

Как-то осенью, дождливым ненастным днем, тюрьму заняла команда вооруженных солдат. Одному из заключенных удалось бежать: он переоделся в женское платье и надел чадру.

Перед воротами тюрьмы стояли броневики, на выходе охранники обыскивали всех женщин. Во время следующего посещения каждой из нас поставили на руку по две печати: оказалось, что тот узник сделал фальшивые печати с помощью картофелин и фломастера, принесенного женой, – на воле он был знаменитым специалистом по подделке документов.

Пока Вахид сидел в тюрьме, там произошло столкновение между политическими заключенными, принадлежавшими к разным крыльям оппозиции. Их содержали на одном этаже. Одного из новых заключенных убили – зарезали самодельными заточками, сделанными из костей. Вахид не раз замечал, как заключенные роются в отбросах, ища, из чего сделать оружие...

Другой заключенный погиб, когда сокамерник плеснул ему в лицо кипятком, еще один, из 4-го блока – там сидели самые опасные преступники облил одежду керосином, поджег и выбежал во двор, собираясь прыгнуть в бочку с водой, стоявшую у двери. Так он хотел привлечь внимание Общества Красного Полумесяца. К несчастью, в тот день дверь во двор оказалась закрытой, и он сгорел заживо на глазах у других заключенных. Восемнадцатилетнего парня, арестованного за кражу, другой заключенный 4-го блока "продал" сокамерникам, и те изнасиловали его. Юноша жестоко отомстил обидчику: он пришел на кухню, где тот работал, и убил его топором для рубки мяса.

Шакила слушала рассказы брата с жадным любопытством журналистки. Сорайя плакала, а я только спрашивала себя: что же это за мир, забытый Аллахом, в котором живут эти люди?!

Однажды Шакила привела в дом ясновидящую, мать своей подруги. Женщина тщательно ощупала одежду Вахида, спросила, когда он родился, проделала какие-то сложные расчеты и заявила:

– Вахид – набожный и благоразумный человек, он хороший мусульманин, он усердно молится Аллаху. Не пройдет и четырех месяцев – и ваш сын будет на свободе!

Она говорила убежденно и произвела на маму очень сильное впечатление. Когда она предложила ей деньги, гадалка отказалась:

– Пока мое предсказание не сбудется, я ничего не возьму.

Признаюсь честно – я ей не поверила, а папа сказал только, что маме этот визит пойдет на пользу, поднимет состояние духа.

В январе 1992 года Вахида приговорили к двадцати годам заключения. Дяде удалось добиться смягчения приговора: срок уменьшили до восемнадцати лет. Брат сидел в Пули-Чархи уже три года, и мы не знали, какая сила способна освободить его, разве что милость Аллаха. Мы с сестрами без устали молились за Вахида.

18 апреля 1992 года генерал Баки, человек номер один в секретной службе, и генерал Якуби, его заместитель, самые близкие соратники Наджибуллы, были убиты.

Я сидела на уроках, когда за мной пришла Шакила и попросила у учительницы разрешения забрать меня. Сестра понимала: что-то происходит и лучше нам как можно скорее вернуться домой. В нашем районе жили многие видные коммунистические функционеры, и новости там распространялись быстро, кроме того, квартал располагался между зданием Кабульского радио и международным аэропортом, неподалеку от президентского дворца. А Шакила была журналисткой!

Вечером по телевизору передавали только патриотические песни. В 19.30 на экране появился диктор и прочитал сообщение:

– "Уважаемые сограждане! Доктор Наджибулла, бывший президент Афганистана, собирался тайно покинуть страну... – и так далее и тому подобное. – Желая избежать вакуума власти и стараясь не допустить, чтобы судьба страны оказалась в руках пакистанцев, мы поддерживаем постоянный контакт с моджахедами..."

В тот момент мы не знали, с кем именно правительство "поддерживало контакт", чтобы заполнить "вакуум власти". Однажды утром, когда мы с Шакилой делали покупки на рынке, продавец овощей сообщил нам:

– Командующий Массуд скоро войдет в Кабул. Об этом говорят все в городе!

Люди боялись, что столицу займут бойцы Хекматияра – именно они обстреливали нас ракетами.

На следующий день в вечерних новостях выступил министр иностранных дел:

– Я летал в Паншер на вертолете, чтобы договориться о передаче власти. Гульбеддин Хекматияр и Ахмад Шах Массуд согласились войти в Кабул, не сражаясь друг с другом.

На следующий день по дороге в школу я обратила внимание на перемены. Наши учительницы сменили колготки и юбки на шаровары, надели чадру и длинные накидки. Ученицы обсуждали между собой городские новости:

– Если экстремисты Хекматияра возьмут власть, война не закончится.

– Положение женщин изменится, они не смогут больше работать.

– Школы для девочек закроют.

Я молчала из страха за брата, не хотела навредить ему, но в душе опасалась, что Вахид разделяет идеи этих экстремистов.

Два или три дня спустя в квартале появились люди в военной форме, они проверяли все здания, даже школу: девочки из моего класса решили, что это не моджахеды, – из-за формы.

В тот же день некоторые наши соседи, служившие в Министерстве внутренних дел, принесли домой всякие дорогие вещи – телевизоры, оружие, магнитофоны, кассетники... Запахло мародерством. Мужчины начали отпускать бороды.

Телевидение работало в прежнем режиме, на экране появлялись дикторы-мужчины и дикторы-женщины, транслировали музыку. Вечером 28 апреля дикторша впервые появилась на экране в гриме, но с газовым покрывалом на лице. Это было внове для нас. Еще через несколько дней Сибхатулла Моджаддеди был назначен президентом исламского государства Афганистан.

5 мая открылись двери тюрьмы: все узники – политические заключенные и уголовники – получили свободу.

Вечером Вахид постучал в дверь родительского дома. Его лицо заросло бородой, одет он был в национальную афганскую одежду. Хотя он только что вышел из тюрьмы, но о том, что творится в столице, знал гораздо больше нас. Казалось, что счастье вернулось в нашу семью, но уже на следующий день брат отправился на рынок и купил каждой из нас длинную густую чадру, которая не шла ни в какое сравнение с платками, которые мы носили прежде.

В тот день Шакила с вызовом бросила ему:

– Ладно, мы будем их носить, раз теперь такая мода!

На следующий год мы с сестрой, мама и Вахид отправились в Мазари-Шариф, на празднование афганского Нового года, совпадающего с Праздником красных тюльпанов, по-афгански – Гули-сорх.

Зрелище, открывшееся нашим глазам, было воистину великолепным: поля красных тюльпанов на длинных стеблях – живая коллекция для Сорайи! Никогда ничего подобного не видела: вокруг города сверкал под солнцем кроваво-красный океан.

Мы посетили главную мечеть под голубым куполом, увидели древний бассейн и камни, на которых были выгравированы суры Корана. Паперть была из небесно-голубого, в темно-красную крапинку, мрамора, гладкого, как волшебное зеркало, по ступенькам разгуливали белые голубки. В день Нового года паперть украсили букетами красных тюльпанов. Это было так красиво...

Некоторые паломники, слепые, увечные, год жили в Мазари-Шарифе, молясь, чтобы Аллах в Новый год даровал им исцеление.

Внутри мечети, на аналое, лежал огромный том Корана, паломники могли листать книгу, чтобы найти нужную суру, но я видела, как люди читают молитвы на память. Мы сделали пожертвования на мечеть и отправились к гробнице Али. Шакила спросила одну женщину, что нужно делать дальше, и та объяснила:

– Это храм Али. Вы можете помолиться и попросить о чем-нибудь Аллаха. Господь творит чудеса. Он исполнит ваше желание.

Я молилась о здоровье для мамы и о защите для моей семьи. Потом мы обратили внимание на странную вещь: сотни замков, закрытых на ключ, были подвешены к металлической штанге. Мы снова обратились за разъяснениями к той же женщине.

– Потяните наугад за один из замков – если он откроется, ваша молитва будет услышана! Несколько дней назад моя невестка решилась – она хотела, чтобы муж вернулся в Мазари-Шариф. И тем же вечером он приехал!

Шакила не захотела испытывать судьбу и не позволила попробовать мне.

– Я не знаю, что это за обычай, Латифа! Не стоит делать глупости и нарушать правила, не будем трогать замки!

Вахид ждал нас на улице – он молился отдельно, с мужчинами.

Мы купили корма для голубей, живших вокруг голубой мечети. Я заметила, что в городе в тот день было много западных туристов, и все они восхищались красотой храма. В Кабуле тоже много замечательных больших мечетей, но эта единственная в своем роде, ведь в ней находится чудотворная гробница Али!

Судьба была благосклонна к нам с Шакилой – мы стали свидетельницами настоящего чуда!

На площади над толпой вывесили знамя. Прямо перед нами молились больные и калеки. Внезапно какой-то человек простер руки к небу, протер глаза и начал кричать, как безумный: он прозрел! Те, кто стоял рядом, кинулись к нему, принялись отрывать клочки от его лохмотьев, ставших священными, а он все благодарил Аллаха, с восторгом смотрел на небо, тер глаза, а люди старались протиснуться поближе... Он никого не отталкивал, а я вдруг испугалась, что с него сорвут последнюю одежду. Человека ослеплял свет, он то прикрывал глаза рукой, то вновь, со слезами, смотрел на небо, восклицая: "Благодарю Тебя, Господи!" Родственники пытались защитить его, как могли.

Я была потрясена, дергала Шакилу за рукав и без конца повторяла:

– Смотри! Смотри! Это чудо!

– Я вижу, успокойся, перестань, ты делаешь мне больно.

Мама стояла в отдалении и не могла разделить наш восторг, но она тоже видела, как все произошло, и поверила в чудо. Позже служитель мечети рассказал нам, что этот паломник год молился перед мечетью, прося Аллаха исцелить его.

Вахид воспринял случившееся спокойнее, он только сказал нам очень серьезно: "Аллах воистину велик!"

Как только мы вернулись в Кабул, я сразу же рассказала эту историю отцу.

– Однажды я уже видел чудо, – отвечал он. – На моих глазах человек, у которого была парализована нога, исцелился! В Мазари-Шарифе часто случаются чудеса!

* * *

Вечером 12 августа 1998 года я никак не могла заснуть. В Кабуле ходили ужасные слухи об убийствах в священном городе. Говорили о сотнях погибших.

Весна кончилась, тюльпаны завяли, и талибы не увидели, как лепестки цветов каплями крови сверкают на солнце. Они сами пролили кровь многих мужчин и женщин в Мазари-Шарифе. "Аллах велик", – говорил Вахид, благодаря милости Али слепцы обретают зрение.

Если бы мне довелось снова оказаться перед могилой Али в голубой мечети, я умоляла бы его сотворить еще одно чудо – спасти афганский народ, покинутый всеми.

Пусть талибы, осмеливающиеся придумывать бесчеловечные, противоречащие Корану правила, научатся уважать священную Книгу, как делаем это мы, простые афганцы.

Глава 5

ТРИ МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ ИЗ ТЕМАНИ

В то утро я готовила в кухне чай для моей подруги Фариды, которая пришла поговорить со мной. Ей кажется, что я падаю духом, распускаюсь, стала ко всему безразличной. Лихорадка спала, легкие меня не беспокоят, и Фарида требует, чтобы я поборола наконец депрессию, перестала сидеть в четырех стенах, как в добровольном заточении, разрываясь между болезнью мамы и печалью Сорайи. Единственное, что мы себе изредка позволяем, – это открыть окно в кухне и посмотреть через решетку на мечеть. Ее строительство почти закончено – наверное, на деньги того самого господина Бен Ладена, о котором я рассказывала на экзамене.

Все мечети стали вотчиной талибов, там они обучают детей собственному пониманию Корана. Я вижу в центре двора муллу в окружении маленьких мальчиков: они все время что-то повторяют по его приказу. В руке священнослужитель держит палку – он наверняка наказывает своих учеников за малейшую ошибку или запинку. Стоящая рядом со мной у окна Фарида замечает:

– Он заставляет их рассказывать чудовищные вещи, я уверена! Посмотри на бедного малыша, он же бьет его палкой по рукам...

Именно в это мгновение очнулся мой жадный до знаний разум. В школу при мечети ходили, конечно, только мальчики, и обучали их одному – знанию текстов Священной книги. Религиозное образование очень важно, но в моей школе преподавали и историю, и географию, и персидскую литературу, и математику, и естественные науки... Кто теперь позаботится о детях? Школы для мальчиков открыты, но образование перестало быть обязательным, хотя многие семьи все-таки думают, что даже самая малость – это лучше, чем ничего. Каков уровень сегодняшнего образования? Пропаганда талибов делает свое дело. В течение первых трех лет в школе мальчики должны носить пижаму и маленькую круглую шапочку, в восемь-девять – надевать белый тюрбан, который так смешно выглядит на маленьких детских головках...

Многие мальчики в нашем квартале не ходят в школу, потому что их родители уверены: все определяют и контролируют талибы. Дети овдовевших женщин вообще лишены какой бы то ни было возможности учиться: чтобы помочь матерям, которых система поставила в безвыходное положение, практически выкинула из жизни, они торгуют на улицах или попрошайничают.

По сравнению со всеми этими детьми мне повезло – я продолжала учиться до самого прихода талибов к власти. Меня отдали в начальную школу в пять лет, когда советские войска оккупировали Афганистан. В период с девяти до двенадцати лет, в разгар гражданской войны между моджахедами и коммунистическим режимом, я продолжала ходить на занятия. Когда сопротивление провозгласило создание Исламской Республики Афганистан, я закончила среднюю школу, сдала выпускной экзамен и начала готовиться к поступлению на факультет журналистики.

Сегодня мне восемнадцать лет, и вот уже два года я живу, ничего не делая, запертая в квартире, хотя могла бы приносить пользу другим людям, делясь с ними своими знаниями, какими бы ограниченными они ни были.

Фарида согласна со мной, утром она сказала, что давно об этом размышляет.

– Послушай, Латифа, с нами все кончено – мы больше учиться не сможем, но необходимо что-то сделать для этих детей! Нельзя допустить, чтобы безграмотный мулла морочил им голову. Ты согласна?

– Подпольная школа? Как у госпожи Февзие?

Одну из наших бывших преподавательниц талибы недавно "поймали на месте преступления" – во время занятий с детьми. Сначала они избили детей, потом взялись за их учительницу: столкнули с лестницы так грубо, что она сломала ногу, тащили по улице за волосы, бросили в тюрьму, а потом заставили подписать обещание никогда больше не нарушать шариатский закон. Они грозили прилюдно забить камнями всю ее семью, если она не отречется.

Я всегда восхищалась этой женщиной, которая многому научила нас в счастливые школьные времена. Создавая подпольную школу, госпожа Февзие хорошо понимала, что и зачем она делает и какой опасности подвергает свою жизнь. Дети всегда приходили на занятия и уходили домой в разное время, оставляли книги у учительницы – с точки зрения шариатских законов придраться было не к чему. Госпожу Февзие наверняка выдал кто-нибудь из соседей или нищий, надеявшийся доносом снискать милость хозяев Кабула. А ведь наша учительница была так осторожна... В начале каждого урока она говорила детям: "Пусть рядом с каждым из вас на столе лежит сура Корана. Если в комнату войдет кто-нибудь чужой, мы скажем, что изучаем Священную книгу и не делаем ничего другого".

Мечеть и вид этих маленьких мальчиков, раскачивающихся взад и вперед и бормочущих молитвы, словно их смертельно запугали или загипнотизировали... Именно эта картина в то утро все перевернула в моей душе, заставила действовать. Рука Провидения...

Фарида предложила мне заменить госпожу Февзие, продолжить ее дело это будет наша крошечная месть ее обидчикам. Она обрадуется, узнав, что кто-то подхватил ее эстафетную палочку. Стоя у окна, мы обсуждали, как организовать нашу школу.

– Нужно, чтобы госпожа Февзие дала нам программу и планы уроков, рассказала, что успела сделать.

– Будем брать учеников только из окрестных домов, из семей, в которых можем быть совершенно уверены.

– Обратимся за помощью к друзьям, например к Мериам. Уверена, она сразу согласится.

– Каждая из нас будет давать уроки в своей квартире. Рассредоточенность – дополнительная гарантия безопасности.

Наконец-то у меня появилась цель! Мы написали коротенькую записочку госпоже Февзие и передали ей, соблюдая все правила конспирации, тем более что после того происшествия нашей бедной учительнице очень трудно передвигаться.

Она сразу ответила, что не только с радостью отдаст нам свои программы и темы, но и станет время от времени сама проводить занятия. Да, эта женщина не утратила мужества, несмотря на перенесенные несчастья!

Воодушевленная первым шагом, я сообщила о нашем проекте папе и Дауду, Фарида все рассказала своему отцу и Сабиру. Мы ничего не смогли бы осуществить без помощи семей – нам ведь предстояло тайно принимать дома учеников.

Родные сразу приняли нашу идею, но Дауд предостерег нас:

– Замечательно, что госпожа Февзие согласилась помогать вам, но сюда пусть не приходит – это навлечет на нее новые подозрения! Не подвергайте такому риску ее жизнь: если талибы снова ее поймают, все будет кончено!

Решено: госпожа Февзие будет нас только консультировать, занятия начнутся, как только она передаст нам записи.

Мы с Фаридой берем по десять учеников, у Мериам их будет пятеро, мальчики и девочки от семи до четырнадцати лет. Конечно, наша затея опасна, но риск минимален: в нашем доме тридцать шесть квартир, детям нужно будет просто спуститься или подняться на несколько этажей, ученики, живущие в соседних домах, тоже легко доберутся до "подпольной школы". Территориальная близость – главный залог их безопасности.

Одна из моих кабульских кузин, живущая в квартале Темани, рассказала папе об ужасном несчастье, случившемся там с тремя маленькими девочками. Они ходили в подпольную школу, находившуюся в получасе ходьбы от дома, и это было очень опасно. Однажды утром их тела нашли в мусорном баке. Малышек похитили, изнасиловали и задушили... их собственным бельем... Жестокое убийство потрясло всех нас, когда я решила помогать соседским детям, то думала и об их памяти! Главное – быть очень осторожными!

Моя бедная мама ожила и тоже помогает нам. Дети приходят и уходят в разное время, чтобы мама не слишком утомлялась, я стараюсь оградить ее от шума и излишнего беспокойства. Но она тем больше ценит наши усилия, что сама, к несчастью, лишена возможности лечить больных.

Сорайя сказала, что по вечерам будет проверять домашние работы наших учеников, Дауд на деньги родителей покупает для будущей школы карандаши и тетради, так что единственной проблемой остаются учебники. Экономика страны поражена инфляцией, каждая книга стоит 12 тысяч афгани – запредельная сумма! Семьи сами как могут обеспечивают своих детей учебниками.

* * *

Мериам ведет математику, мы с Фаридой преподаем чтение, историю и правописание, пишем с детьми диктанты. Еще одна наша подруга дает уроки английского языка ученикам постарше.