Текст книги "Мажор. Сыграй мою невесту (СИ)"
Автор книги: Шарлотта Эйзинбург
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
Глава 21
«Порше» плавно сворачивает с асфальтированной трассы на узкую лесную дорогу, гравий тихо шуршит под шинами. Фары выхватывают из темноты высокие сосны, и вскоре мы останавливаемся перед небольшим домом.
Я удивленно моргаю. Я ожидала увидеть очередной пафосный особняк в три этажа с колоннами и лепниной, но это… это просто чудо. Аккуратный, стильный домик из темного
бруса в скандинавском стиле, с широкой открытой верандой и панорамными окнами. Он выглядит невероятно уютным и спрятанным от всего мира.
Давид глушит мотор, выходит из машины и, обогнув капот, открывает мою дверь, протягивая руку.
Я вкладываю свои озябшие пальцы в его широкую ладонь и, выбравшись наружу, нервно усмехаюсь:
– С каких это пор ты стал таким галантным, Монахов?
Он захлопывает дверцу, не выпуская мою руку, и на его губах играет та самая дразнящая, самоуверенная ухмылка.
– Наслаждайся, катастрофа. Это эксклюзивная опция. Включается только для колючих мышек, которые сбегают со мной посреди ночи.
Мы поднимаемся по деревянным ступеням на веранду. Давид отпирает дверь, щелкает выключателем, и дом оживает.
Внутри пахнет хвоей, деревом и легким, едва уловимым запахом мужского парфюма. Просторная гостиная с высоким потолком, пушистый ковер, огромный кожаный диван и настоящий каменный камин.
– Располагайся. Будешь вино? – Давид снимает пиджак, бросает его на кресло и направляется к небольшому бару в углу комнаты.
Я стою посреди гостиной, обхватив себя руками за плечи. Меня бьет легкая дрожь – то ли от ноябрьского холода, то ли от осознания того, где я и с кем.
– Нет, спасибо, – тихо отвечаю я.
Он замирает с бутылкой в руке. Медленно оборачивается, сканируя мою напряженную фигуру, мои голые плечи в тонком шелке.
– Ты совсем замерзла, – поставив бутылку на кофейный столик, он подходит к камину, нажимает пару кнопок на скрытой панели, и внутри вспыхивает теплое, живое пламя газовой горелки.
Затем, взяв с дивана красный шерстяной плед, он подходит ко мне заботливо, почти невесомо укутывает мои плечи.
– Спасибо, – выдыхаю я, инстинктивно кутаясь в мягкую ткань. Тепло мгновенно начинает разливаться по телу.
Вся эта ситуация кажется мне максимально странной и нереальной. Мы не должны находится здесь вместе. Это всё неправильно. Так не должно быть.
– Вера? – окликает меня Давид, с интересом вглядываясь в моё лицо. – Что у тебя случилось? Почему тебе так срочно понадобились деньги?
Я опускаю глаза на свои туфли. В горле снова встает ком. Я так устала держать всё в себе, устала быть сильной. И под этим его внимательным, требующим правды взглядом моя броня окончательно трещит по швам.
– Это для бабушки, – мой голос дрожит, и я сглатываю, заставляя себя говорить ровно. – У нее стеноз клапана. Сердце изношено. Недавно она упала, случился приступ… Сейчас она в кардиологии, на поддерживающей терапии. Врачи смогли её стабилизировать, но они сказали, что, если её выпишут без операции – дома она уже не справится. Следующий приступ она не переживет. Квоту ждать год, а операция платно стоит почти полмиллиона. Мой грант… это была наша единственная надежда.
Повисает тяжелая тишина. Слышно только, как тихо гудит пламя в камине.
Я поднимаю взгляд. Лицо Давида меняется на глазах. Насмешка и расслабленность исчезают без следа, челюсти плотно сжимаются, а в темных глазах мелькает что-то похожее на болезненное осознание.
Затем он молча тянется к пиджаку, лежащему на кресле, достаёт оттуда конверт и протягивает мне.
– Что это? – я непонимающе хмурюсь.
– Это деньги на лечение твоей бабушки, Вера, – глухо, но твердо говорит он. – Твой грант.
Мои глаза расширяются. Я смотрю на конверт, потом на него, и инстинктивно делаю шаг назад, мотая головой. Эмоции скручиваются в дикий коктейль: шок, робкая надежда, стыд и страх.
– Нет… Давид, не надо. Это что, твои личные деньги?
Он криво усмехается.
– Мышка, я обещал тебе помочь. И я привык держать свое слово.
Воздух в гостиной внезапно становится густым и тяжелым. Давид делает шаг ко мне. Он смотрит на меня так пронзительно, что по коже бежит табун мурашек. Его взгляд опускается на мои приоткрытые губы, задерживается на них, и я вижу, как он сам едва заметно прикусывает нижнюю губу.
Он решительно достает мою дрожащую руку из-под пледа. Его горячая ладонь обжигает мои ледяные пальцы. Давид насильно вкладывает конверт мне в руку и сжимает её своими пальцами.
– Бери, – жестко, не терпящим возражений тоном приказывает он. – И перестань строить из себя правильную и гордую девочку. Тебе нужны эти деньги, Вера. От них зависит жизнь твоего близкого человека. А я… я бы просто потратил их на очередной апгрейд для тачки или новые часы, которые мне на хрен не сдались. Бери.
Мои пальцы сжимаются на плотном конверте. Слезы обжигают глаза. Полмиллиона. Жизнь моей бабушки сейчас в моих руках. Я понимаю, что другого шанса спасти её у меня просто не будет. Моя гордость не стоит её сердца.
Глава 22
Его губы и язык творят что-то совершенно невообразимое. Каждое прикосновение, каждое влажное скольжение Давида заставляет меня выгибаться на смятых простынях. Я громко, прерывисто постанываю, запрокинув голову назад, и судорожно сжимаю пальцами его темные волосы. Мои мысли превращаются в хаотичный ураган. Это просто невероятно. Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного, даже не представляла, что тело способно на такие яркие, сносящие крышу вспышки удовольствия. Мой разум слабо пульсирует предупреждением, что этого не должно было случиться, что всё это неправильно, но мне сейчас так невыносимо хорошо, что я не хочу ни о чём думать. Я хочу только чувствовать.
Давид с неохотой отрывается от меня. В тусклом свете ночника я вижу, как его губы блестят от моей смазки. Он грациозно приподнимается, ложится рядом и крепко обнимает меня, утыкаясь своим лбом в мой. Его большая, горячая ладонь медленно и успокаивающе гладит мой живот.
– Расслабься, катастрофа, – бархатным, низким шепотом произносит он. – Всё хорошо.
Он берет мою мелко дрожащую руку и медленно, направляя, кладет её на свои брюки.
– Чувствуешь его? – хрипло спрашивает Давид, глядя мне прямо в глаза.
Под плотной тканью я ощущаю невероятный жар и каменный, напряженный стояк. Я сглатываю вставший в горле ком и, до боли прикусив нижнюю губу, робко киваю.
– Тогда выпусти его.
Я мгновенно смущаюсь. Щеки вспыхивают огнем, и я опускаю глаза, не решаясь смотреть на него. Мои пальцы неуверенно, с замиранием сердца тянутся к застежке его брюк.
– Не торопись, – Давид мягко перехватывает моё запястье. – Наслаждайся моментом.
Он наклоняется и целует меня. Медленно, невероятно чувственно берет губами мою нижнюю губу, посасывая её, дразня и снимая моё напряжение. Я бросаю случайный взгляд на себя: в блеклом свете ночника и пробивающегося сквозь панорамные окна лунного света моя обнаженная грудь кажется абсолютно белоснежной, словно вылепленной из тончайшего фарфора, с ярко-розовыми, затвердевшими сосками.
Собравшись с духом, я наконец расстегиваю ширинку и неуверенно глажу его член прямо сквозь ткань темных боксеров. Давид откидывает голову назад, его кадык дергается, и он издает глубокий, гортанный стон:
– М-м-м… да.
Этот звук придает мне смелости. Я снова смущенно прикусываю губу и, подцепив край ткани, одним движением приспускаю его брюки вместе с бельем. Его член призывно выпрыгивает наружу. Я замираю, боясь до него дотронуться. Я впервые в жизни вижу живой мужской член – не на картинках из учебника анатомии и не в фильмах.
Давид замечает мое оцепенение и смущение. Он ласково проводит указательным пальцем по моей скуле, оставляет легкий поцелуй на виске и шепчет:
– Ну же… потрогай его.
Я выдыхаю и аккуратно, едва касаясь, обхватываю его пальцами. Медленно оттягиваю край кожи вниз, открывая розовую головку. Он такой большой, такой невероятно упругий и горячий. Но больше всего меня сводит с ума то, как он реагирует на мои неумелые касания – тяжело пульсирует в моей ладони, становясь еще тверже.
– М-м-м-м, я не могу больше терпеть, маленькая, – он приподнимается на кровати, избавляется от штанов и боксеров, откинув их на пол, и абсолютно обнажённый нависает надо мной.
Обхватив свой член ладонью, он подносит его к моей пульсирующей желанием киске. Аккуратно раздвигает мои влажные половые губки гладкой головкой и начинает медленно, дразняще ласкать, задевая мой чувствительный, набухший клитор.
Меня накрывает паника. Я понимаю, что то, что сейчас произойдёт, нельзя будет изменить. Я судорожно обхватываю его широкую спину, притягиваю к себе и прячу лицо у него на груди.
– Давид… – отчаянно шепчу я, – мне немного страшно.
Он замирает. Бережно убирает прилипшую влажную прядку волос с моего лба, целует меня в макушку и успокаивающе шепчет:
– Не переживай, милая. Тебе понравится.
Он целует меня в губы, глубоко и нежно, забирая все страхи. И я понимаю, что хоть мой разум и напуган неизвестностью, мое тело меня уже полностью предало. Подчиняясь животным инстинктам, я извиваюсь под его тяжелым, горячим телом и неприлично, откровенно трусь своей ноющей киской о его твердый член.
Давид замечает этот жест капитуляции. Его глаза вспыхивают. Он склоняется ниже, берет в рот мой затвердевший сосок, влажно целуя его, и одновременно кончиком члена упирается в мой узкий вход.
Он делает первый, небольшой толчок.
Я резко втягиваю воздух сквозь зубы. Чувствую, как его объемный член медленно, миллиметр за миллиметром растягивает мои непривыкшие, тугие стеночки. Он проникает внутрь с виртуозной осторожностью, дав мне время привыкнуть к его размеру. Я чувствую тупой, тянущий дискомфорт, легкую боль разрывающейся преграды, но всё это меркнет и даже не идет ни в какое сравнение с тем безумным наслаждением, которое он доставлял мне своим языком и доставляет сейчас, лаская грудь.
Наконец, я понимаю, что он полностью, до самого основания внутри меня. Он замирает на несколько ударов сердца, а затем начинает двигаться. Медленно. Очень осторожно и выверенно. С каждым его скольжением остатки неприятных ощущений растворяются, уступая место нарастающему, горячему удовольствию, которое волнами расходится от низа живота по всему телу.
Глава 23
Я одним нетерпеливым движением избавляюсь от штанов и боксеров, небрежно отшвырнув их куда-то в темноту спальни.
Абсолютно обнаженный, я нависаю над ней, упираясь руками в матрас. В тусклом свете ночника и пробивающихся сквозь панорамные окна лунных лучах Вера выглядит так, что у меня намертво перехватывает дыхание. Белоснежная, почти фарфоровая кожа, разметавшиеся по подушке волосы, искусанные, припухшие от моих поцелуев губы и эти огромные синие глаза, в которых плещется смесь страха и дикого, первобытного желания.
Моя колючая, неприступная мышка. Моя катастрофа. Прямо сейчас она лежит подо мной, открытая и беззащитная, доверяя мне самое сокровенное. Меня накрывает такой пронзительной, щемящей нежностью, что на секунду становится тесно в груди. Я хочу защитить её от всего мира. И в то же время хочу присвоить каждую её клеточку себе.
Я опускаюсь ниже. Аккуратно, едва касаясь, провожу горячей, пульсирующей головкой члена по её влажным, нежным губкам. Она такая узкая, такая скользкая от собственной смазки. Я намеренно дразню её, медленно скользя вверх и задевая чувствительный, набухший клитор.
Вера судорожно, рвано выдыхает. Я чувствую кожей, как вздрагивает её тело от этого легкого прикосновения. Её бедра непроизвольно подаются навстречу, пальцы впиваются в мою спину, оставляя горячие следы.
– Давид… – отчаянно шепчет она, пряча пылающее лицо у меня на груди. – Мне немного страшно.
– Не переживай, милая. Тебе понравится, – хрипло выдыхаю я, ласково целуя её в макушку и убираю влажную прядку со лба.
Я бережно накрываю её губы своими, успокаивая, забирая весь её страх, и медленно, миллиметр за миллиметром, проникаю внутрь. Меня обхватывает невыносимый, обжигающий жар. Она такая узкая, что у меня темнеет в глазах. Я двигаюсь осторожно, позволяя ей привыкнуть к моему размеру, слизывая каждую её слезинку, целуя каждый сантиметр её шеи и ключиц.
И когда я вхожу до самого основания, ломая преграду её невинности, мир вокруг просто схлопывается.
Я начинаю двигаться. Выверенно, ритмично. Я вижу, как боль на её лице сменяется животным наслаждением. Вера распахивает глаза, смотрит на меня затуманенным взглядом, её дыхание сбивается на стоны.
Ещё пару толчков и моя девочка всхлипывает, схватив меня за спину. Её узкие стеночки начинают судорожно, ритмично сжимать мой член, вытягивая из меня душу. Вера извивается подо мной в мощнейшем оргазме, её ногти до крови впиваются в мои плечи.
Это зрелище – то, как она кончает от меня в первый раз – сносит мне башню окончательно. Я нахожусь на самой грани, яйца сводит от боли, но я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Стиснув зубы до скрипа, я делаю неимоверное усилие и медленно выхожу из неё.
Вера издает тихое, разочарованное мычание, её тело всё ещё мелко дрожит от спазмов удовольствия. Я мягко, но властно беру её за талию и переворачиваю на живот.
Она послушно утыкается лицом в подушку, тяжело дыша, а мой взгляд падает на её спину, плавный изгиб талии и потрясающую, идеальную попку. Господи. Белоснежная кожа, крутые, упругие полушария, которые так и просят, чтобы их сжали. У меня во рту пересыхает.
Я не сдерживаюсь. Моя широкая ладонь звонко, с оттяжкой шлепает по её упругой ягодице.
Вера вскрикивает, её спина выгибается красивой дугой. Красный след от моей руки на её бледной коже заводит меня так, что в глазах темнеет. Я наклоняюсь и дразняще, собственнически прикусываю эту нежную плоть, зализывая языком место укуса.
– Какая же ты идеальная… – хрипло, по-звериному рычу я.
Дотянувшись до сброшенных штанов, я дрожащими от нетерпения пальцами достаю презерватив. Быстро раскатываю его по пульсирующему от напряжения члену.
Встаю на колени позади неё. Обхватываю её узкую талию обеими руками, слегка приподнимая её бедра, и одним сильным, точным движением вхожу в неё сзади.
Вера громко стонет, прогибаясь в пояснице. В этой позе всё ощущается совершенно иначе. Глубже. Жёстче. Теснее. Я больше не сдерживаю свои инстинкты. Я вколачиваюсь в неё резкими, глубокими толчками, шлепая животом по её бедрам. Мой разум отключается, остается только этот сумасшедший ритм, её пульсирующая киска и её сбивчивые крики.
Спустя десяток бешеных толчков напряжение внизу живота скручивается в тугую спираль и с оглушительным взрывом разлетается на куски. Я запрокидываю голову назад, издавая глухой, сорванный рык, и изливаюсь мощными пульсациями, полностью опустошаясь и падая на её горячую, дрожащую спину.
Глава 24
Я просыпаюсь от того, что настойчивый солнечный луч пробивается сквозь панорамное окно и бьет мне прямо в глаза.
Не открывая глаз, я жмурюсь от света и глубоко выдыхаю. Тяжелая, горячая рука по-хозяйски лежит на моей талии, намертво прижимая меня к твердому телу. Моя спина плотно прилегает к его широкой груди, и я чувствую, как мерно, спокойно бьется его сердце.
Всё, что было ночью, обрушивается на меня лавиной воспоминаний. Жаркие поцелуи, стоны, сплетение тел, та невероятная, сносящая крышу нежность, с которой он брал меня снова и снова. Мои щеки заливает румянец.
Я осторожно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.
Давид спит. Во сне его лицо теряет ту привычную маску надменного, заносчивого мажора. Острые скулы расслаблены, густые темные ресницы отбрасывают тени на кожу, а темные волосы в творческом беспорядке разметались по белой подушке. Он такой красивый, что у меня щемит в груди. Я не удерживаюсь и кончиками пальцев невесомо провожу по его щеке, очерчивая линию подбородка.
Давид приоткрывает свои черные, как омут, глаза, и на его губах тут же расцветает сонная улыбка. Он перехватывает мою руку, целует внутреннюю сторону ладони и тянет меня на себя, подминая под свое горячее тело.
– Доброе утро, катастрофа, – его голос звучит низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику тут же бегут мурашки.
Он зарывается носом в мои волосы, вдыхая их запах, а затем оставляет долгий, нежный поцелуй на моей шее.
– Доброе, – выдыхаю я, глядя в его глаза.
Мы молчим, просто смотрим друг на друга и улыбаемся.
– Давид… – тихо начинаю я. – Я вообще не понимаю, что ты во мне нашел. Почему я? Я же просто… ну посмотри на меня. Я обычная, у меня нет ничего из твоего мира.
Он замирает. Улыбка сходит с его лица, взгляд становится серьезным и глубоким. Давид крепко, до хруста в ребрах прижимает меня к себе, а затем берет мое лицо в ладони, заставляя смотреть ему прямо в глаза.
– Ты настоящая, Вера, – чеканит он каждое слово. – В тебе нет ни грамма этой пластиковой фальши, которой я наелся по горло. Ты живая, искренняя, дерзкая. Ты с ума меня сводишь, мышка. Поняла? И чтобы я больше не слышал этих глупостей.
Он целует меня – сладко, глубоко, выбивая из легких весь воздух и все сомнения.
– А теперь, – Давид нехотя отстраняется и шлепает меня по голой ягодице, заставляя пискнуть от неожиданности, – вставай. Я приготовлю нам завтрак.
Я округляю глаза и заливаюсь смехом.
– Неужели сам Давид Монахов, наследник империи, будет жарить мне яичницу?
– Я парень многих талантов, катастрофа. Ты еще не всё видела, – он самодовольно подмигивает, легко спрыгивает с кровати и, натянув только черные боксеры, скрывается за дверью спальни.
Я сажусь на постели, обхватив колени руками, и счастливо улыбаюсь. Затем поднимаюсь и иду в ванную. Включаю воду, долго плещу прохладными струями в лицо, пытаясь остудить пылающие щеки и окончательно осознать, что всё это – не сон. Я смотрю в зеркало. У меня припухшие от поцелуев губы, растрепанные волосы и глаза, которые светятся так, как не светились уже четыре года.
Заметив на крючке белую рубашку Давида, которую он снял вчера, я накидываю её на себя. Тонкий хлопок коварно прилегает к телу, так что сквозь ткань отчетливо просвечивают мои затвердевшие, розовые соски.
Я выхожу на кухню. Оттуда доносится бодрая, веселая музыка и умопомрачительный запах кофе и жареного бекона. Давид стоит у плиты. В одних боксерах, демонстрируя потрясающий рельеф спины и перекатывающиеся мышцы на руках, он ловко орудует лопаткой. Я замираю в дверях, откровенно засматриваясь на его фигуру. Боже, он идеален.
Почувствовав мой взгляд, он оборачивается. Его глаза мгновенно темнеют, скользнув по моей фигуре в его рубашке. На губах тут же появляется та самая хищная улыбка.
– Проходи, мышка. Помоги разлить напитки.
– Хорошо, – я подхожу к шкафу, встаю на носочки и пытаюсь понять, где именно стоят стаканы и кружки.
– Второй шкафчик справа, – направляет он меня.
Я достаю из верхнего шкафчика два стеклянных стакана. Давид тут же оказывается рядом и с довольной улыбкой подаёт пакет с апельсиновым соком.
Я начинаю разливать сок, непроизвольно покачивая бедрами в такт музыке. Давид ставит тарелки на барную стойку и вдруг, совершенно неожиданно, подкрадывается сзади.
Его горячие ладони по-хозяйски ложатся на мою талию поверх тонкой ткани рубашки. Я даже пискнуть не успеваю, как он делает шаг назад, увлекая меня за собой, и подхватив на руки легко, словно пушинку, кружит прямо посреди кухни.
– Давид! – смеюсь я, чудом успев поставить сок на столешницу, и инстинктивно хватаюсь за его широкие плечи.
Он смеется в ответ – искренне, открыто, запрокинув голову. В этом смехе нет ни капли того надменного Монахова, которого знает весь универ. Сейчас это просто счастливый, расслабленный парень.
Он резко останавливается, прижимая меня вплотную к себе. Я чувствую каждый кубик пресса на его теле. Он наклоняется и звонко, по-мальчишески нежно целует меня прямо в кончик носа. А затем его взгляд темнеет, скользнув по моей груди, обтянутой тонким хлопком его рубашки, и он оставляет еще один, уже тягучий и обжигающий поцелуй на моей открытой ключице, заставляя судорожно выдохнуть.
Глава 25
Мы лежим на смятых, влажных от пота простынях, тяжело и прерывисто дыша. Тишину комнаты нарушает лишь стук наших сердец, которые, кажется, бьются сейчас в одном, сумасшедшем ритме. Давид крепко прижимает меня к себе, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы. Я глажу его по влажной, горячей спине, чувствуя, как постепенно утихает дрожь в теле, уступая место звенящему, абсолютному счастью.
Мне так хочется остаться в этом коконе нежности. Спрятаться здесь, в этом загородном доме, от всего мира. Но реальность безжалостна, и она уже стучится в двери. Время неумолимо утекает.
– Нам пора, Давид, – тихо шепчу я, нехотя отстраняясь и целуя его в шею. – Бабушка ждет.
Он тяжело вздыхает, неохотно выпуская меня из объятий, но тут же кивает. Взгляд его мгновенно становится собранным и серьезным.
Мы быстро одеваемся. Я натягиваю платье, оглядываясь в поисках верхней одежды. Моего старого, дутого пуховика здесь нет – он так и остался висеть в гардеробе университета.
Давид, перехватив мой растерянный взгляд, молча подходит к креслу. Он берет свой пиджак и, не слушая моих слабых возражений, накидывает мне на плечи, бережно подвернув слишком длинные рукава, чтобы освободить мои кисти.
Мы выходим из дома, прыгаем в «Порше» и мчимся в кардиоцентр.
Время словно ускоряется, сжимаясь в тугую, звенящую пружину. Пейзажи за окном смазываются в серую полосу. Давид ведёт машину уверенно и быстро, одной рукой твёрдо сжимая руль, а другой – крепко держа мою ледяную ладонь, покоящуюся на подлокотнике. Большим пальцем он поглаживает костяшки моих пальцев, передавая мне своё спокойствие, но внутри меня всё равно нарастает паника.
Больница встречает нас резким запахом хлорки, медикаментов и той особенной, гнетущей тишиной, которая бывает только в таких местах.
В кабинете заведующего отделением я сижу на краешке стула. Руки дрожат так сильно, что я с трудом удерживаю ручку, подписывая многостраничный договор на оказание платных медицинских услуг. Строчки прыгают перед глазами. Давид стоит прямо за моей спиной. Он не говорит ни слова, просто кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. И это прикосновение работает лучше любого успокоительного.
Я достаю из внутреннего кармана пиджака тот самый кожаный конверт и отдаю деньги в кассу. Полмиллиона. Цена жизни.
– Операцию проведем сегодня же, через два часа, – говорит врач, просматривая карту Зои Ивановны и поправляя очки на переносице. Его голос звучит сухо, но профессионально. – Времени ждать больше нет, мы и так потеряли слишком много. Клапан в критическом состоянии, любая задержка может стать фатальной. Подготовка уже началась. Вы можете зайти к ней буквально на пять минут перед наркозом. Только умоляю, без слёз. Пациентке нельзя волноваться.
– Я поняла. Спасибо вам, доктор, – сдавленно шепчу я, поднимаясь со стула.
Оставив Давида ждать меня у поста медсестры, я на ватных ногах иду в сторону бабушки. Каждый шаг отдается гулом в голове. Толкаю тяжелую пластиковую дверь и захожу в палату интенсивной терапии.
Здесь полумрак и пугающе мерно пищат мониторы. Бабушка лежит на высокой функциональной кровати. Услышав шаги, она поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и её тусклые глаза вдруг освещаются такой яркой, теплой надеждой, что у меня перехватывает дыхание. Ей уже сказали про операцию.
– Верочка… – слабо, едва слышно шепчет она из-под прозрачной кислородной маски.
Я бросаюсь к ней, падаю на колени прямо на жесткий линолеум возле кровати и двумя руками сжимаю её сухую, испещренную венками и морщинками ладонь. Прижимаю её к своей щеке. Слезы, которые я так старалась сдержать, градом катятся по моему лицу, обжигая кожу.
– Ба, мы всё оплатили. Я выиграла грант! – вру я сквозь слезы, торопливо и горячо. Я понимаю, что сейчас ей нельзя ни капли волноваться из-за настоящей истории с Давидом, из-за скандалов и шантажа. Ей нужен покой. – Я победила, Ба! Представляешь? Деньги перевели, я всё отдала врачу. Сейчас тебя заберут в операционную, тебе поменяют клапан, и всё будет хорошо! Ты будешь жить, слышишь? Мы еще на твое восьмидесятилетие будем танцевать!
У бабушки на глазах тоже наворачиваются слезы. Они блестят в свете медицинских ламп и медленно скатываются по вискам в седые волосы. Она высвобождает свою дрожащую руку и слабо, с невероятной нежностью гладит меня по голове, перебирая спутавшиеся пряди.
– Я так тобой горжусь, моя девочка… Моя умница, – шелестит её голос. – Я знала, что ты сможешь. Ты у меня боец. Не плачь, внуча. Всё будет хорошо.
В палату заходят санитары и анестезиолог. Время вышло.
Я поднимаюсь, отступая к стене. Смотрю, как они ловко отключают часть приборов, перекладывают капельницы, отпускают тормоза на колесах кровати. Её увозят.
Я иду за каталкой по коридору, не отрывая взгляда от бледного лица самого родного мне человека, пока мы не упираемся в тяжелые, металлические двери оперблока. Створки распахиваются, поглощая кровать. Двери захлопываются с глухим стуком, отрезая меня от неё, и прямо перед моим носом вспыхивает безжалостно-красное электронное табло: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».
И в этот момент адреналин, который держал меня на плаву все эти безумные сутки, резко отпускает. Резервы организма исчерпаны. Колени подкашиваются от пережитого напряжения и бессонной ночи. Я оседаю вниз, прислонившись спиной к холодной стене, и закрываю лицо дрожащими руками.
