Текст книги "Мажор. Сыграй мою невесту (СИ)"
Автор книги: Шарлотта Эйзинбург
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Глава 11
Черный «Порше» плавно тормозит у сияющего огнями входа в «L'Epoque» – ресторан, где даже швейцар выглядит так, словно у него два высших образования и счет в швейцарском банке.
Я нервно сжимаю в руках бабушкин жемчужный клатч.
Давид глушит мотор и выходит первым. Обогнув капот, он открывает мою дверь и галантно, словно мы на красной ковровой дорожке, протягивает мне руку.
В свете уличных фонарей он выглядит просто до неприличия потрясающе. Расстёгнутое на пару верхних пуговиц чёрное кашемировое пальто, под ним – белоснежная рубашка, и строгие темные брюки. Никакой галстук ему не нужен – от него и так властью разит за километр. Настоящий молодой хозяин жизни.
Я же представляю собой весьма комичное зрелище. Поверх роскошного красного шёлка мне пришлось натянуть свой старый, дутый пуховик, потому что больше тёплой верхней одежды у меня просто нет. А голые ступни в тонких лаковых лодочках уже начало сводить от ноябрьского мороза.
Я вкладываю свои ледяные пальцы в его большую, горячую ладонь и выныриваю из теплого салона на улицу.
Давид тут же склоняется ко мне. Его губы оказываются в миллиметре от моего уха, обжигая кожу горячим дыханием и терпким запахом парфюма.
– Будь сегодня паинькой, мышка, – шепчет низким, бархатным голосом.
Я резко вздёргиваю подбородок, встречаясь с его потемневшим взглядом.
– Только если ты будешь вести себя как человек, а не как самовлюбленный придурок, Монахов.
Он тихо усмехается. Мы заходим в холл ресторана. Здесь пахнет живыми лилиями и большими деньгами. В гардеробе Давид встает позади меня, чтобы помочь раздеться. Он стягивает с моих плеч бесформенный пуховик и, отдав его гардеробщику, насмешливо хмыкает:
– Как будто из картофельного мешка достали бриллиант. Тебе не кажется, что этот пуховик пора сжечь?
– Не смей, – шиплю я, поправляя волосы. – Это моя любимая броня от таких, как ты.
– Броня снята, Вера. Выходим на сцену.
Я сглатываю подступивший к горлу ком. Сердце начинает колотиться где-то под рёбрами как сумасшедшее. Я замираю на долю секунды, вскидывая на него напряженный взгляд.
– Ты помнишь про наш уговор? – шепчу я, до побеления пальцев сжимая жемчужный клатч. – Мой грант, Давид. Я жду, что ты поможешь, как и обещал. Я здесь только ради этого.
Давид делает шаг ко мне и уверенно, по-хозяйски кладет широкую ладонь мне на талию.
– Не парься, мышка. Всё под контролем, – низко отзывается он, и его губы трогает самоуверенная ухмылка.
Жар его руки проникает прямо сквозь тонкий красный шелк, заставляя мышцы живота рефлекторно сжаться. Это прикосновение одновременно пугает и… даёт странную опору.
Мы входим в VIP-зал.
За круглым столом, заставленным хрусталём, сидит его семья. Монументальный, седовласый мужчина с жестким, пронзительным взглядом – Эдуард Монахов. Женщина с идеальной укладкой и лицом, не тронутым ни одной лишней эмоцией – его мать. И мелкая девчонка-подросток, Рита, которая тут же перестает жевать жвачку и во все глаза пялится на нас.
– Добрый вечер, – Давид слегка подталкивает меня вперед, не убирая руки с талии. – Мама, отец, Рита. Познакомьтесь. Это Вера. Моя девушка.
Мать вежливо улыбается. Рита оценивающе скользит взглядом по моему платью и задерживается на жемчужном клатче, недоуменно выгнув бровь. А вот отец… его взгляд прошивает меня насквозь, как рентген.
– Добрый вечер, Вера. Присаживайтесь, – рокочущим басом произносит Монахов-старший.
Мы садимся. Давид отодвигает для меня стул, садится рядом, так близко, что наши колени под столом почти соприкасаются. Официанты бесшумно разливают воду и подают меню в тяжёлых кожаных папках с золотым тиснением.
Я открываю его и внутри всё обрывается. Сплошные французские названия, трюфели, фуа-гра и цены, похожие на номера телефонов.
– Какое потрясающее платье, Вера, – вдруг мягко произносит мать Давида, изящно отпивая воду. – Этот оттенок красного удивительно подчеркивает ваши глаза. И такая элегантная, естественная укладка. Мой сын обычно… менее избирателен в своих спутницах.
– Мама. Давай без этого, – Давид трёт переносицу.
– Спасибо большое, – я вежливо улыбаюсь, чувствуя, как щёки обдаёт теплом. – Мне очень приятно.
– Знаете, Вера, это так символично, что вы тоже будущий архитектор, – продолжает женщина, с лёгкой конспиративной улыбкой глядя на меня. – Когда Давиду было пять, он решил сделать собственную «перепланировку» нашей гостиной и расписал дорогущие итальянские обои перманентным маркером. Заявил нам с отцом, что это его новый гениальный чертёж.
Рита прыскает со смеху, прикрываясь меню.
– Очень смешно, мам. Отличная история для знакомства, – ворчит Давид, но я вижу, как уголки его губ дёргаются в полуулыбке.
Подошедший официант прерывает наш светский диалог, деликатно интересуясь заказами.
Эдуард Викторович, даже не открывая свою папку, небрежно просит стейк прожарки медиум-рэйр. Его жена останавливается на запеченном сибасе со спаржей, а Рита выбирает пасту с морепродуктами.
Глава 12
– Вы прекрасно понимаете, что такие браки не заключаются по большой и чистой любви. Какая от вас выгода?
Слова отца падают на стол тяжёлыми бетонными блоками.
Я привык к его цинизму. Я знаю, что для него весь мир – это корпорация, где люди делятся на активы и пассивы. Но именно сейчас, когда его тяжёлый, давящий взгляд пригвождает к стулу эту хрупкую девчонку в красном платье, меня вдруг прошибает странная, глухая злость.
Какого черта он с ней так разговаривает? Она не одна из тех пластиковых кукол, которых интересует только лимит на моей кредитке. Она настоящая. Она выживает сама, бьётся за свою семью, пока мы тут рассуждаем о слиянии капиталов. И мне вдруг до одури, до скрежета в зубах становится за неё обидно.
Я поворачиваю голову к Вере.
Её маска хладнокровия дает трещину. Густые, длинные ресницы испуганно трепещут, приоткрытый ротик судорожно хватает воздух, словно ей нечем дышать, а на нежных, бледных щеках проступает яркий, панический румянец. Она дрожит. Едва заметно, но я сижу так близко, что чувствую эту тонкую вибрацию всем телом.
Моя рука сама тянется к ней. Накрываю её ледяные, напряженные пальцы своей ладонью, властно, но осторожно раздвигаю их и крепко сплетаю со своими, дав точку опоры.
Подаюсь вперед, сокращая, между нами, расстояние до минимума. Запах её кожи – чистый, сладковатый, без примеси тяжелых духов – бьет по моим рецепторам. Я касаюсь губами её пылающей щеки.
Твою мать… Какая она.
Кожа бархатная, тёплая, невероятно нежная. Так и хочется провести по ней языком, чтобы попробовать на вкус. Я отрываюсь от её щеки и краем глаза замечаю, как Вера судорожно сглатывает. А по её тонкой шее мгновенно, прямо под красный шелк, разбегается дорожка мурашек.
Я подавляю хищную ухмылку. Понравилось… чертовка.
– Тише, милая, не переживай, – шепчу я, а затем поворачиваюсь к отцу, встречая его ледяной взгляд своим, не менее жёстким.
– Она не бизнес-проект, отец, чтобы приносить тебе выгоду. Вера – девушка, которую я люблю. И если тебе нужен гендиректор, который будет оценивать свою жену как активы на бирже, то ты ошибся сыном. Моя семья будет строиться не на слиянии капиталов.
За столом повисает звенящая тишина. Эдуард Викторович щурится, оценивая мой выпад.
Напряжение разряжают официанты, которые бесшумно, как тени, начинают выносить горячее. Аромат трюфельного масла, прожаренной телятины и ягодного соуса заполняет пространство над столом. Мы приступаем к еде.
Но мой старик не был бы собой, если бы так просто отступил. Он отрезает кусок стейка, методично пережевывает и снова переводит взгляд на Веру.
– Хорошо. Оставим романтику юношам, – рокочет он. – Вы упомянули реновацию промышленных зон, Вера. Как будущий архитектор, как вы собираетесь решать проблему джентрификации? Вытеснение коренного, небогатого населения из-за роста цен на жилье в таких реконструированных районах неизбежно. Девелоперам и бизнесу это выгодно, а вот вашей «социальной» архитектуре – нет. Что скажете?
Я напрягаюсь. Это удар ниже пояса. Вопрос со звездочкой из реальной практики крупных застройщиков.
Но Вера… Вера меняет правила игры.
Она делает аккуратный глоток красного вина, ставит бокал на стол, и в её синих глазах вдруг вспыхивает такой яркий, профессиональный азарт, что я забываю, как дышать. Паника исчезает без следа.
– Ошибаетесь, Эдуард Викторович, – её голос звучит твёрдо и звонко. – Джентрификация – это не приговор, если закладывать квоты на социальное и арендное жилье еще на этапе проектирования кластера. Вспомните историю. Даже глобальная перепланировка Парижа бароном Османом в девятнадцатом веке столкнулась с этими проблемами, но именно грамотное зонирование спасло город от социального коллапса. Или британский опыт трансформации лондонских доков...
Она говорит спокойно, уверенно, жонглируя архитектурными терминами, экономическими выкладками и историческими фактами так легко, словно всю жизнь выступала на советах директоров.
Я сижу рядом, забыв про свои медальоны из телятины, и просто охреневаю. Она не просто заучка. Она гениальна. Она горит своим делом.
Мама слушает её с легкой, искренней улыбкой. Рита вообще забыла про свою пасту и слушает с открытым ртом. А отец… отец задумчиво трёт подбородок. Он не улыбается, но я слишком хорошо его знаю. Он впечатлён. Капитально впечатлен.
К тому моменту, когда тарелки пустеют, Вера уже непринужденно обсуждает с ним особенности несущих конструкций в современных монолитах.
Но я вижу, как напряжена её идеальная спина под красным шелком. Этот экзамен вытягивает из неё все силы.
На небольшой сцене ресторана зажигаются софиты. Начинает играть живая музыка – низкий, тягучий, чувственный джаз. Саксофон плачет так, что вибрирует где-то под кожей.
Пора спасать мою мышку. И спасать самого себя, потому что я до безумия хочу снова к ней прикоснуться.
Я отодвигаю стул и встаю, протягивая ей ладонь.
– Потанцуем, милая?
Вера поднимает на меня глаза. На её губах сияет идеальная, нежная и благодарная улыбка для моих родителей. Но в синих омутах, устремленных прямо на меня, крупным шрифтом читается: «Я убью тебя, Монахов».
Глава 13
– Спасибо за прекрасный вечер. Я отвезу Веру домой, – Давид пожимает руку отцу, дежурно целует мать в щеку и, по-хозяйски приобняв меня за талию, уводит к выходу.
Остаток ужина прошел на удивление гладко. После моего импровизированного экзамена по урбанистике Эдуард Викторович заметно смягчился. Допрос с пристрастием сменился вполне светской беседой об архитектурных трендах, вкусе поданной телятины и жизненных планах. Мама Давида, окончательно разрядила обстановку и со смехом рассказывала, как в десять лет её сын пытался построить дом на дереве из красного дерева, стянутого у отца со стройки.
Всё было идеально. Но моя щека, которой Давид коснулся губами, продолжала гореть огнем до самого конца ужина. И каждый раз, когда я случайно встречалась с его темным, насмешливым взглядом, тело предательски покрывалось мурашками.
Поскольку Давид за ужином пил «Шато», его «Порше» остался на парковке ресторана, и он вызвал нам такси.
Мы подходим к чёрному премиальному автомобилю. Швейцар услужливо открывает нам дверь. Мы садимся на заднее сиденье. Салон погружён в полумрак, за окном мелькают неоновые вывески ночного города. Напряжение, отпустившее меня в ресторане, снова скручивается в животе тугим узлом. Мы слишком близко.
Я прочищаю горло и, стараясь звучать максимально холодно, нарушаю тишину:
– Моя часть сделки выполнена, Монахов. Твой отец поверил в этот спектакль. Теперь твой ход.
Давид вальяжно откидывается на спинку сиденья, поворачивая ко мне голову. В полутьме его глаза блестят хищно и уверенно.
– Я слова на ветер не бросаю, мышка. У меня есть план, – его голос звучит низко, вибрируя в тесном пространстве машины. – Мой отец – один из главных спонсоров этого гранта. И, надо признать, ты его впечатлила.
– И что дальше?
– Завтра я заеду к Кристине. Вытащу из её макбука все исходники, даты создания файлов и твои чертежи. Положу это отцу на стол и попрошу инициировать официальный пересмотр результатов. Родители Кристины, конечно, не последние люди в городе, но мой старик терпеть не может, когда его личные деньги уходят на откровенный мусор и воровство за его спиной. Дело в шляпе. День-два, и твои полмиллиона переведут тебе на счет.
Я недоверчиво хмурюсь. Звучит слишком просто.
– А ты не боишься, что твоя драгоценная Кристиночка тебя возненавидит за такую подставу? – слова срываются с губ с неожиданной, почти ядовитой горечью.
Давид вдруг подается вперед. Расстояние между нами сокращается до опасного минимума.
– Плевать я на неё хотел, – хрипло роняет он. Его взгляд медленно опускается на мои губы. – Мне сейчас кое-кто другой интересен.
Мое сердце пропускает один тяжелый, болезненный удар. Воздух в легких заканчивается.
Монахов склоняется еще ближе. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с нотками дорогого вина. Его губы оказываются в миллиметре от моих, когда он нагло, с дьявольской усмешкой шепчет:
– Кажется, одна колючая катастрофа тоже начинает входить во вкус.
Его горячее дыхание обжигает кожу. Внутри всё скручивается от дикого, неконтролируемого желания податься вперед, сократить этот жалкий миллиметр.
Но я с силой упираюсь ладонями в его твердую грудь.
– Не надо, Давид, – мой голос дрожит, но я упрямо отталкиваю его. – Зрителей здесь нет. Мы уже отыграли свои роли.
Он замирает на секунду. Изучает мое лицо так, словно пытается прочесть мысли, а затем медленно, с понимающей ухмылкой отстраняется, возвращаясь на свою половину сиденья.
Я отворачиваюсь к окну, кусая губы. Кого я обманываю? Я прекрасно понимаю: если бы он сейчас коснулся моих губ – я бы ответила. Ответила так, что всё полетело бы к чертям.
– Кстати, о ролях, – вдруг будничным тоном бросает он, словно ничего не произошло. – Послезавтра в университете Гала-вечер в честь дня основания. Мой отец приглашен как главный меценат, будет толкать речь со сцены.
Я настороженно поворачиваюсь к нему.
– Я прошу тебя пойти туда со мной, – продолжает Давид. – Как моя девушка. Чтобы отец не заподозрил, что наше сегодняшнее шоу было разовой акцией.
– Чего?! – я возмущенно вспыхиваю. – Эй, Монахов, тормози! Уговор был ровно на один ужин!
– Да, – он невозмутимо пожимает плечами. – Но именно на этом вечере отец должен окончательно утвердить перевод гранта. Если ты будешь мелькать у него перед глазами в статусе моей будущей жены, он подпишет бумаги не глядя. Это в твоих же интересах, мышка.
Я сверлю его сердитым взглядом. Загнал в угол. Снова.
– Какой же ты хитрец, Монахов, – выдыхаю я сквозь зубы.
– Бизнесмен, – поправляет он с наглой улыбкой.
Такси тормозит у моего обшарпанного подъезда. Я поспешно хватаюсь за ручку дверцы, мечтая поскорее сбежать от этой удушающей харизмы.
– Сладких снов, катастрофа, – доносится мне в спину его насмешливый голос. – И постарайся не думать обо мне всю ночь.
Я фыркаю, хлопаю дверью и взлетаю по ступеням в подъезд, чувствуя, как горят щеки.
В квартире тихо и пахнет корвалолом. На кухне горит свет – бабушка сидит за столом, медленно помешивая чай. Заметив меня, она тепло, но как-то устало машет мне рукой.
Глава 14
На часах второй час ночи. В моей комнате темно, только резкий свет от трех огромных мониторов режет глаза.
Я сижу в кресле, крутя в пальцах стилус от графического планшета. На центральном экране в программе для 3D-моделирования развернут сложный, многоуровневый концепт киберпанк-города для одной европейской инди-студии. За этот заказ мне обещали приличные деньги – мои собственные деньги, за которые не нужно отчитываться перед бухгалтерией отца. Это мой личный кайф, моя отдушина. В этих виртуальных мирах нет гравитации, нет ГОСТов, нет смет и, главное, нет Эдуарда Монахова. Здесь я строю то, что хочу.
Но сегодня архитектура будущего не идет.
Перед глазами, словно заевшая пленка, крутится одно и то же. Полумрак салона такси. Её расширенные синие глаза. Запах её кожи – нежный, чистый, сводящий с ума.
Я откидываюсь на спинку кресла и тяжело выдыхаю, потирая лицо руками.
В такси меня накрыло так, что тормоза едва не сорвало. Когда она смотрела на меня своими огромными глазищами, приоткрыв губы, я был в миллиметре от того, чтобы впиться в них поцелуем. И я знал, черт возьми, я кожей чувствовал, что она бы ответила. Она хотела этого не меньше моего.
Но я остановился.
Потому что первый поцелуй с этой колючей, дикой девчонкой должен быть идеальным. А не на заднем сиденье арендованной тачки, под шансон из магнитолы и внимательный взгляд таксиста в зеркало заднего вида. Вера заслуживает большего.
Я усмехаюсь сам себе. Надо же. Эта мышка, эта ходячая катастрофа с тубусом, умудрилась пробить мою броню. Она вызвала во мне такой бешеный, первобытный азарт, какого я не испытывал еще никогда. Я добьюсь её. Сделка сделкой, но я заставлю её смотреть на меня так всегда.
Дверь в комнату открывается без стука.
Я дергаюсь к мышке, чтобы свернуть рабочие окна, но не успеваю. Эдуард Викторович заходит внутрь, завязывая пояс тяжелого шелкового халата. Он останавливается у стола и его тяжелый взгляд мгновенно цепляется за голографические неоновые небоскребы на моих мониторах.
Лицо отца кривится в презрительной усмешке.
– Опять ты этой чушью занимаешься, Давид? – его голос звучит брезгливо, словно он увидел грязь на своих идеальных ботинках.
Я сжимаю стилус так, что пластик жалобно скрипит.
– Это не чушь, отец. Это концепт-арт для игровой студии. И за эту «чушь» мне платят реальные деньги.
– Копейки, – отрезает он, опираясь костяшками пальцев о край моего стола. – Игрушки для подростков, которые не хотят жить в реальности. Я думал, ты перерос эти сказки. Тебе пора взрослеть, Давид. Ты будущий генеральный директор холдинга, а не рисовальщик мультиков.
Я молчу, стиснув зубы. Спорить с ним об этом – всё равно что биться головой о бетонную стену.
– И, к слову, о взрослении, – отец выпрямляется, скрещивая руки на груди. – Твоя Вера. Умная девочка. Хваткая. Язык подвешен, в профессии разбирается. Хорошая девушка.
Я настороженно прищуриваюсь, чувствуя подвох.
– Но, – отец делает паузу, и его тон становится ледяным. – Она не твоего поля ягода, Давид. Ты – наследник строительной империи. За тобой стоят миллиардные активы. Тебе нужна жена совершенно другого сорта. Девушка с капиталом, со связями, с породой. А не сирота из хрущёвки, которая смотрит на этот мир голодными глазами и считает копейки.
Внутри меня словно чиркают спичкой. Резьба срывается мгновенно.
Я вскакиваю с кресла. Стилус летит на стол с глухим стуком, отскакивая от клавиатуры.
– Да пошёл ты к черту со своей породой! – рычу я, не заботясь о том, что нас может услышать мать. – Ты всё измеряешь деньгами! Для тебя люди – это просто активы на бирже!
Отец сужает глаза.
– Не смей со мной так разговаривать. Я строю это будущее для тебя.
– Для меня?! – я издаю нервный, злой смешок и бью ладонью по столу рядом с монитором. – Вот что я хочу строить! Игры, отец! Виртуальные миры! Мне на хрен не сдалась твоя империя, твои слияния и твои бетонные муравейники! Я пошел на этот чертов архитектурный только потому, что ты мне глотку перекрыл! Я играю по твоим правилам, делаю то, что ты просишь, чтобы ты просто дал мне дышать!
Отец презрительно кривит губы.
– Ты истеришь, как мальчишка.
– Я отстаиваю свою жизнь! – я подхожу к нему вплотную. Адреналин бьет по венам раскаленной лавой. – Не заставляй меня выбирать еще и девушек по твоему желанию. Вера – настоящая. Она стоит десятка таких, как Ева Волкова или Кристина, которые только и умеют, что тратить папины деньги. И я буду с ней. И если ради этого мне придется послать к черту твои активы и твой бизнес – я это сделаю не задумываясь!
Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Два упрямых барана. В глазах отца плещется гнев, но где-то на самом дне я вижу откровенный шок. Он не ожидал от меня такого отпора из-за «нищенки».
– Ты пожалеешь об этих словах, Давид, – чеканя каждый слог, бросает он. – Посмотрим, как долго продержится твоя любовь и твоя нарисованная независимость, когда я перекрою тебе кислород.
Он разворачивается и выходит из комнаты, с силой хлопнув дверью.
Глава 15
Ледяной пластик больничного стула обжигает сквозь тонкие джинсы. В коридоре пахнет хлоркой, корвалолом и безысходностью.
Я сижу, обхватив себя руками, и смотрю на мигающую лампу дневного света под потолком. Меня бьет крупная дрожь. В ушах до сих пор стоит тот жуткий грохот с кухни – звук падающего стула и звон бьющейся посуды. А потом – тишина. Как я влетела туда, как увидела бабушку, лежащую на линолеуме без сознания. Её лицо было пугающе белым, почти прозрачным. Дальше всё как в тумане, на одном голом адреналине: трясущиеся руки, судорожные попытки набрать 103, вой сирены за окном, носилки.
Дверь реанимации со скрипом открывается.
Я подрываюсь с места так резко, что темнеет в глазах. Навстречу выходит усталый врач в синей хирургичке, стягивая с лица маску.
– Родственники Зои Ивановны?
– Я! Я её внучка, – мой голос срывается на жалкий хрип. – Что с ней?
Врач тяжело вздыхает, пряча руки в карманы.
– Мы стабилизировали состояние. Приступ купирован, она пришла в сознание. Но я буду с вами откровенен. Стеноз клапана перешел в критическую стадию, сердце работает на износ. Я оставляю её в стационаре под строгим наблюдением, но без операции по замене клапана я не могу давать никаких прогнозов. Очередной приступ она может просто не пережить.
– Операция… – я судорожно сглатываю. – Но мы стоим в очереди на квоту в федеральный центр. Нам сказали, ждать еще минимум год.
– У неё нет этого года, девушка, – жестко, но с сочувствием обрывает врач. – Максимум несколько недель. Мы можем провести операцию здесь, в коммерческом отделении кардиоцентра, у нас есть нужные импланты. Но это делается только на платной основе. Ищите деньги.
Врач разрешает мне зайти буквально на пять минут.
В палате интенсивной терапии пищит аппаратура. Бабушка лежит на высокой кровати, опутанная проводами. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой, словно сделана из тонкого стекла.
Я на ватных ногах подхожу к ней и осторожно беру её сухую, прохладную ладонь в свои.
– Напугала я тебя, внуча… – её голос шелестит, едва слышный из-под кислородной маски.
В горле встает огромный, горький комок. Глаза обжигает слезами, но я изо всех сил стискиваю зубы, заставляя себя улыбаться. Я не имею права плакать при ней.
– Всё хорошо, Ба. Всё будет хорошо, слышишь? – шепчу я, целуя её костяшки. – Врач сказал, нужна операция. Я достану деньги. Они у меня почти есть, правда.
– Да брось ты… – бабушка слабо качает головой, пытаясь улыбнуться в ответ. – Сейчас меня здесь подлечат, прокапают, и не нужна никакая операция. Не переживай, Верочка. Побереги себя.
Я наклоняюсь, осторожно обнимая её, утыкаясь носом в плечо, пахнущее лекарствами, и чувствую, как внутри всё разрывается на куски.
Выйдя в коридор, я забегаю в больничный туалет. Открываю кран на полную мощность и, глядя на свое бледное отражение в зеркале, наконец-то даю волю слезам. Я плачу зло, отчаянно, смывая холодную воду с лица вместе со слезами. Слова врача набатом бьют в висках: «Ищите деньги. Ищите деньги».
Достаю из кармана телефон. Два часа ночи.
Дрожащими пальцами нахожу в контактах номер Монахова. Нажимаю вызов. Гудки кажутся бесконечными.
– Не можешь без меня уснуть, Вера? – раздается в динамике его насмешливый, низкий голос.
Я до боли прикусываю губу. Я стараюсь дышать ровно, стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит. Я знаю, что он слышит, что я плачу.
– Вера, у тебя что-то случилось? – его тон мгновенно меняется, насмешка исчезает, сменяясь напряжением.
Но я игнорирую его вопрос. Я не буду перед ним унижаться. Не буду давить на жалость мажора. У нас просто бизнес.
– Давид… ты сможешь как можно скорее договориться о гранте? – чеканю я сквозь ком в горле. – Мне нужны деньги в течение трех дней. Максимум.
В трубке повисает тяжелая, звенящая тишина. Кажется, я слышу, как он напряженно дышит.
– Мышка… – наконец, глухо отзывается он. – Всё будет супер. Мы же договорились.
– Спасибо, – сухо бросаю я и нажимаю отбой.
Утро наступает слишком быстро. Я не сомкнула глаз ни на секунду. Под глазами залегли темные, фиолетовые тени, веки опухли от слез. Но слезами горю не поможешь.
Натянув свое старое, безразмерное пальто, я выхожу в промозглый ноябрь. Душный, набитый битком автобус везет меня к университету. Меня толкают со всех сторон, но я не чувствую ничего, кроме ледяного оцепенения внутри.
Я захожу в здание архитектурного. Шумные коридоры, смех студентов, запах дешевого кофе из автомата.
Сворачиваю за угол к своей аудитории и вдруг замираю, словно влетев в невидимую стену.
У панорамного окна стоят двое. Давид и Кристина Волконская.
Кристина что-то весело щебечет, кокетливо накручивая осветленную прядь на палец. А Давид… его рука по-хозяйски лежит на её талии. Он наклоняется к ней и что-то говорит, с легкой ухмылкой на красивом лице. Они выглядят такими близкими. Такими… влюбленными.
