Текст книги "Осень подарила мне тебя (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Эйзинбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 15

Пары тянутся мучительно долго. Я механически записываю лекции, но мысли мои далеко. Они крутятся вокруг Глеба Николаевича, вокруг Олиного успеха и тяжелого конверта в моём рюкзаке.

Там лежат деньги. Тот самый аванс, который мне дали в отеле. Я не потратила ни копейки из этих денег. Я купила лекарства на те средства, что дал мне Глеб вчера в машине. А эти... эти деньги жгут мне руки. Они кажутся грязными, пропитанными унижением и страхом вчерашней ночи.

Когда звенит последний звонок, аудитория пустеет за считанные минуты. Оля, чмокнув меня в щеку и пообещав созвониться вечером, убегает.

Я остаюсь одна. Медленно собираю ручки в пенал, тяну время. Сердце начинает отбивать чечетку о ребра. Мне нужно подойти к нему.

Глеб Николаевич сидит за кафедрой, что-то изучая в своем ноутбуке.

Глубоко вздохнув, я спускаюсь по ступенькам и подхожу к его столу.

– Глеб Николаевич?

Он поднимает голову. В его глазах, когда он видит меня, мелькает тепло, которое он тут же прячет за профессиональной маской.

– Есения. Присаживайтесь.

Я не сажусь. Дрожащими руками я достаю из рюкзака тот самый белый конверт. Он уже немного помят, но всё ещё хранит тяжесть моего позора.

– Вот, – я кладу конверт на край его стола и подталкиваю к нему.

Глеб удивленно приподнимает бровь, переводя взгляд с конверта на меня.

– Что это?

– Это... это деньги, – голос предательски дрожит. – Аванс. Тот, что мне дали вчера в отеле. Я знаю, что вы заплатили за меня... выкупили мой контракт. Там, наверное, гораздо больше, но... возьмите это. Пожалуйста. Я хочу вернуть долг. Хотя бы часть.

Глеб смотрит на конверт так, будто это ядовитая змея. Его лицо становится жестким.

– Убери это, – тихо, но твердо произносит он.

– Но я не могу! – восклицаю я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. – Вы потратили свои деньги из-за моей глупости! Я должна...

– Ты мне ничего не должна, Рябова, – отрезает он. – Я сделал это не ради денег. И уж точно не возьму эти... средства.

Он берет конверт двумя пальцами, словно брезгуя, и протягивает мне обратно.

– Оставь их себе. Или выбрось. Или отдай на благотворительность. Мне всё равно. Но я их не возьму. Считай, что я инвестировал в спасение хорошего человека.

Я медленно забираю конверт, чувствуя себя неловко.

– Спасибо... – шепчу я, пряча его обратно в рюкзак. – Я не знаю, как вас благодарить.

– Знаешь, – вдруг усмехается он, откидываясь на спинку стула. – Работой.

– Работой? – я поднимаю на него удивленные глаза.

– У меня в офисе открыта вакансия младшего дизайнера. Это стажировка, но оплачиваемая. И оплачиваемая достойно. График гибкий, сможете совмещать с учебой.

У меня перехватывает дыхание. Младший дизайнер? В его фирме? Это же мечта!

– Вы... вы серьезно? – шепчу я. – Но почему? Я же даже не выиграла конкурс.

– Потому что я видел, как вы рисуете, – просто отвечает он. – В кофейне. В том блокноте. У вас есть чувство композиции, есть вкус. Остальному научим.

– Я не хочу, чтобы вы брали меня из жалости, – вдруг вырывается у меня.

Глеб усмехается.

– В бизнесе нет места жалости, Есения. Если бы вы были бездарны, я бы просто помог вам деньгами и забыл. Но я предлагаю работу. Потому что вижу потенциал. Так что? Вы согласны?

– Да, – выдыхаю я. – Конечно, да!

– Вот и отлично. Завтра после пар приезжайте в офис.

Я киваю, готовая расплакаться от счастья.

– Глеб Николаевич, – я вдруг вспоминаю. – Я... я хотела показать. Я тоже готовилась к конкурсу. Я знаю, что Оля уже прислала работу и она вам понравилась, но... может, вы посмотрите? Я не спала ночь, рисовала.

Я достаю планшет. Руки всё ещё дрожат после разговора о деньгах. Включаю экран, нахожу файл.

– Вот. «Тихая Гавань».

Глеб берет планшет. Его взгляд падает на экран. И в ту же секунду его лицо меняется. Улыбка исчезает. Брови сдвигаются к переносице.

– Есения, – его голос звучит сухо и пугающе. – Откуда у вас этот эскиз?

– Как откуда? – я моргаю. – Я нарисовала его. Позавчера ночью.

Глеб молча разворачивает к себе свой ноутбук и поворачивает экран ко мне.

– Взгляните.

Я смотрю на монитор и чувствую, как пол уходит из-под ног.

На экране открыто письмо от Ольги Некрасовой. И во вложении – моя птица. Моя птица-волна. Те же линии, тот же цвет. Идеальная векторная копия моего растрового рисунка.

– Это... – я хватаю ртом воздух. – Это же моё.

– Ольга прислала этот файл сегодня в восемь утра, – жестко говорит Глеб. – Идея полностью идентична. Так кто у кого украл идею, Есения?

– Она украла, – шепчу я, и слезы брызжут из глаз. – Вчера... я оставляла рюкзак в её комнате. Она стояла рядом с ним, сказала, что уронила... Она знает пароль!

Я тычу пальцем в экран своего планшета.

– Вот! Дата создания: позавчера, 23:15!

Глеб хмурится, проверяет свойства файла на моем планшете. Потом смотрит на письмо Оли.

– Она прислала вектор, – задумчиво произносит он. – Отрисовать такое по готовому эскизу – дело пары часов.

Он поднимает на меня глаза. В них больше нет холода – только гнев.

– Значит, «вдохновение нахлынуло»... Я ненавижу воровство, Есения. Но ещё больше я ненавижу ложь.

Я сижу, раздавленная предательством лучшей подруги. Она не только отправила меня в тот отель, но и украла мою мечту.

– Что теперь будет? – тихо спрашиваю я.

Глеб кладет руку мне на плечо.

– Теперь справедливость восторжествует. Ты получила работу, Есения. И этот конкурс ты тоже выиграла. Твоя птица станет лицом «Тихой Гавани». Потому что в твоем варианте есть душа, а у Некрасовой – только холодная копия. А с подругой... разберись сама. Но я бы держался от таких людей подальше.

Я киваю, чувствуя горечь победы. Я выиграла. Но какой ценой?

Глава 16

Я вылетаю из аудитории, едва не забыв рюкзак. В груди клокочет смесь ярости и отчаяния. Мне нужно найти её. Прямо сейчас.

Я бегу по коридору, расталкивая неспешных студентов.

– Оля! – кричу я, но мой голос тонет в общем гуле.

Я проверяю столовую – пусто. Заглядываю в женский туалет – никого. Черт, неужели она уже уехала?

Я скатываюсь по лестнице на первый этаж, к главному выходу. И у самых турникетов, уже надевая свою модную бежевую куртку, вижу знакомую фигуру. Она поправляет прическу перед зеркальной колонной, улыбаясь своему отражению.

– Некрасова! – мой окрик заставляет нескольких первокурсников испуганно шарахнуться в стороны.

Оля оборачивается. На её лице на долю секунды мелькает досада – она явно не хотела этого разговора сейчас, – но она тут же натягивает привычную маску беззаботности.

– Ясь? Ты чего запыхалась? Я же сказала, вечером созвонимся, я сейчас убегаю, у меня...

– Стоять, – я подхожу к ней вплотную, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. – Ты никуда не пойдешь, пока мы не поговорим.

– Эй, полегче, – она морщится и делает шаг назад, к вертушке выхода. – Что за истерика?

– Зачем ты это сделала? – спрашиваю я, глядя ей прямо в глаза.

– Что сделала? Ясь, давай потом, меня такси ждет...

– Зачем ты украла мой эскиз?!

Эти слова падают в пространство между нами, как тяжелые камни. Люди вокруг начинают оглядываться, замедлять шаг, прислушиваться.

Оля замирает. Её бегающие глазки на мгновение останавливаются на мне, и в них вспыхивает холодный, злой огонек.

– Какой эскиз? Тебе приснилось что ли?

– Не ври мне! – кричу я, и голос срывается. – Глеб Николаевич всё знает. Он видел мой файл. Видел дату создания! Позавчера ночью! А твой файл создан сегодня утром! Ты залезла в мой планшет, пока я была в ванной! Ты украла мою птицу!

Оля молчит. Её лицо медленно меняется. Искусственная улыбка сползает, обнажая что-то уродливое, чего я никогда раньше не замечала. Презрение.

– Знает, значит... – цедит она сквозь зубы, переставая притворяться. – Ну и что?

– Что?! – я задыхаюсь от возмущения. – Мы же подруги! Я тебе верила!

– Да плевать я хотела на твою веру! – вдруг взрывается она, и её красивое лицо искажается злобой. – «Подруги»... Ты хоть представляешь, каково это – три года быть твоей тенью? «Ах, посмотрите, какая талантливая Рябова!», «Какой у Есении штрих!». А я? Я пашу как лошадь, хожу на все курсы, а мне ставят четверки из жалости! А тебе всё дается просто так! Помахала кисточкой – и шедевр!

– Поэтому ты решила меня уничтожить? – шепчу я, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности.

– Я решила взять своё! – шипит она, подходя ближе. От неё пахнет дорогими духами, но сейчас этот запах кажется мне тошнотворным. – Тебе этот конкурс не нужен. Ты всё равно нищебродка. Тебе место в кофейне, кофе подавать, а не в дизайне! У тебя даже на нормальную одежду денег нет, куда ты лезешь?

– А отель? – меня осеняет страшная догадка, от которой подкашиваются ноги. – Ты ведь знала, что там за работа, да? Ты знала про «номера»?

Оля усмехается. И эта усмешка страшнее любой пощечины.

– Конечно знала. Весь город знает, что там за тусовки.

– И ты... ты отправила меня туда... специально?

– Я надеялась, что ты не вернешься сегодня в универ, – спокойно, с пугающим цинизмом говорит она. – Думала, тебя там какой-нибудь папик зажмет, припугнет контрактом, и ты сломаешься. Заберешь документы, уедешь в свою дыру... А ты вернулась. Да еще и Глеб на тебя запал. Ненавижу тебя, Рябова. Ты как сорняк – тебя топчешь, а ты лезешь.

Я смотрю на неё и не верю своим глазам. Передо мной не подруга. Передо мной враг. Расчетливый, завистливый, жестокий.

– Мне жаль тебя, – тихо говорю я. – Ты пустая внутри, Оль. Ты можешь украсть картинку, но ты никогда не сможешь нарисовать душу.

– Ой, только не надо этих пафосных речей! – она закатывает глаза. – Пошла ты.

Оля разворачивается, чтобы выйти через вертушку на улицу, но путь ей преграждает высокая мужская фигура.

Она натыкается на грудь в темном пальто и поднимает глаза.

– Г-глеб Николаевич... – её голос срывается на писк.

Глеб стоит перед нами, засунув руки в карманы. Он явно выходил из кабинета следом за мной и слышал последнюю часть разговора. Его лицо спокойно, но взгляд серых глаз такой ледяной, что Оля инстинктивно вжимает голову в плечи.

– Вы очень точно выразились, Некрасова, – произносит он ровным, тихим голосом, от которого мороз по коже. – Есении действительно не место рядом с вами. А вам – не место в моей компании.

– Глеб Николаевич, я... это просто ссора, женские эмоции... – начинает лепетать она, пытаясь включить обаяние, но на Глеба это не действует.

– Это было признание, – обрубает он. – Плагиат я еще мог бы списать на глупость. Но то, что вы сделали с отелем... Это подлость.

Он делает шаг вперед, нависая над ней.

– Вы дисквалифицированы из конкурса. Зачет по моему предмету вы не получите – плагиат я не прощаю. Но это мелочи.

Глеб делает паузу, и в этой тишине слышно, как тяжело дышит Оля.

– Дизайн-индустрия в нашем городе очень тесная, Ольга. Все владельцы крупных агентств знают друг друга. Я лично прослежу, чтобы ваше портфолио с «украденными шедеврами» попало в черный список всех приличных студий. Вы хотели карьеру? Поздравляю. Вы её закончили, даже не начав.

Оля бледнеет так, что тональный крем становится виден желтыми пятнами. Её губы трясутся. Она понимает: это не пустая угроза. Глеб Орлов действительно может перекрыть ей кислород в профессии одним звонком.

– Вы... вы не имеете права... – шепчет она, но в глазах уже слезы бессилия.

– Имею. Я защищаю свой бизнес от недобросовестных людей. А теперь – уйдите с глаз моих.

Оля бросает на меня взгляд, полный ненависти и страха, но ничего не говорит. Она молча толкает дверь вертушки и выбегает на улицу, под дождь, исчезая из моей жизни.

Я прислоняюсь спиной к холодной стене, чувствуя, как адреналин отпускает, и наваливается дикая усталость. Ноги дрожат.

– Ты как? – Глеб поворачивается ко мне. Жесткость в его лице мгновенно исчезает.

– Живая, – выдыхаю я. – Спасибо. Что вышли.

– Я не мог позволить ей уйти победительницей, – он чуть улыбается уголками губ. – Всё, Есения. Этот этап закончен. Иди домой.

– Глеб Николаевич... – я смотрю на него, на его уверенную фигуру, которая стала моей единственной защитой в этом хаосе. – До завтра?

– До завтра, коллега. Жду в офисе в 16:00.

Я киваю, натягиваю капюшон и выхожу на улицу. Дождь бьет в лицо, но он кажется мне очищающим. Смывающим грязь предательства, страх отеля, бедность.

Я достаю телефон. Руки замерзли, но я быстро печатаю смс Ксюше:

«Ксюша, ставь чайник. Я куплю тортик. Мы празднуем. Я нашла работу. Настоящую».

Глава 17

Прошла неделя, но я всё ещё щипаю себя за руку каждое утро, заходя в стеклянные двери бизнес-центра «Орлов Групп».

После тесной, пропахшей пережаренным кофе кофейни и вечного страха разбить чашку, этот офис кажется мне космическим кораблем. Здесь тихо, прохладно и пахнет чем-то свежим – то ли озоном, то ли деньгами. У меня свой стол. Свой! Огромный монитор, на котором цвета выглядят так сочно, что хочется их съесть, и графический планшет последней модели – мечта, к которой я боялась даже прикоснуться.

Никто не кричит «Девушка, побыстрее!», никто не швыряет в меня салфетки. Люди здесь ходят в джинсах и толстовках, пьют смузи и говорят на языке кодов и дедлайнов.

Я – младший дизайнер. Звучит гордо, хотя на деле я пока просто впитываю всё, как губка, и отрисовываю иконки для интерфейса. Но Глеб... Глеб Николаевич сдержал слово. Моя «птица» утверждена. Она станет логотипом.

На часах девять вечера. Опен-спейс опустел ещё час назад. За окнами, во всю стену, рассыпаны огни ночного города – того самого, который раньше казался мне враждебным, а теперь лежит как на ладони.

Я сижу, уткнувшись в экран. Хочу закончить брендбук сегодня. Мне кажется, если я уйду раньше, эта карета снова превратится в тыкву.

– Есения? – тихий голос за спиной заставляет меня вздрогнуть.

Я резко оборачиваюсь. Глеб стоит в проходе, держа в руках две коробки с пиццей. Он без пиджака, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, открывая сильные руки. Галстука нет, верхняя пуговица расстегнута.

В таком виде он кажется не грозным боссом, а... просто мужчиной. Уставшим и невероятно притягательным.

– А я думал, я один тут такой трудоголик, – он улыбается, и от этой улыбки у меня внутри снова начинают порхать бабочки. – Ты почему ещё не дома?

– Я... хотела закончить цветовую палитру, – лепечу я, чувствуя, как краснеют уши. – Осталось совсем чуть-чуть.

– Палитра никуда не убежит, а вот желудок спасибо не скажет. – Он ставит коробки на соседний свободный стол и ногой придвигает стул. – Иди сюда. Это приказ генерального директора.

Я несмело подхожу. Запах пепперони и сыра мгновенно будит зверский аппетит – я ведь не ела с обеда.

Мы сидим в полумраке офиса, жуем пиццу прямо из коробки. Глеб наливает мне колу в бумажный стаканчик.

– Знаешь, – говорит он, глядя на огни за окном. – Когда я открывал эту фирму семь лет назад, у меня был офис в подвале. Без окон. И стол я собрал сам, из старых дверей.

Я замираю с куском пиццы в руке.

– Вы? Серьезно? Я думала... вы всегда были богатым.

– Богатым? – он хрипло смеется. – Я вырос в спальном районе, Есения. Отец пил, мать тянула нас с братом на двух работах. Я знаю, что такое донашивать куртку за старшими и клеить ботинки суперклеем.

Я смотрю на него во все глаза. Он вдруг становится мне ближе и понятнее. Тот холодный лоск, та уверенность – это не подарок судьбы. Это броня, которую он выковал сам.

– Поэтому вы мне помогли? – тихо спрашиваю я. – В отеле?

Он поворачивается ко мне. В полумраке его глаза кажутся почти черными.

– Не только поэтому. Я помог, потому что увидел в тебе свет. Тот самый, который в нас пытаются погасить обстоятельства. И я не хотел, чтобы этот свет сломали.

Его рука лежит на столе, совсем рядом с моей. Мне безумно хочется накрыть её своей ладонью, почувствовать это тепло. Но я не смею.

– Спасибо, – шепчу я.

– Доедай, – он мягко меняет тему, видя мое смущение. – И я отвезу тебя домой. Поздно уже, метро не лучший вариант для юной леди.

– Я не хочу вас напрягать, у вас же водитель...

– Виктора я отпустил. Сам сяду за руль. Люблю ночную езду, это успокаивает.

Через полчаса мы уже едем в его машине. На заднем сиденье лежат два огромных пакета с продуктами – Глеб по пути заехал в супермаркет («Мне домой надо купить кое-что, и тебе за одно возьмем, не спорь»). Я пыталась отказаться, но спорить с ним бесполезно.

Мы въезжаем в мой двор. В свете фар он выглядит еще более убогим: разбитый асфальт, переполненные мусорные баки, темные глазницы окон. Мне становится стыдно. После сияющего офиса привозить его сюда...

Глеб паркуется у подъезда и глушит мотор.

– Сиди, я помогу, – он выходит и открывает мне дверь.

– Глеб Николаевич, правда, я сама! Пакеты тяжелые, а там лифта нет, пятый этаж...

– Рябова, – он смотрит на меня с прищуром. – Ты сомневаешься в моей физической форме?

Он легко подхватывает оба пакета в одну руку, другой придерживая дверь подъезда.

В подъезде пахнет сыростью и кошками. Лампочка горит только на втором этаже. Мы поднимаемся в темноте. Я иду впереди, слыша за спиной его размеренные шаги. Мне хочется провалиться сквозь землю от стыда за облупленные стены, за надписи маркером.

Я открываю дверь своим ключом.

– Ксюша, я дома! – кричу с порога, стараясь перекричать шум телевизора.

В коридор выбегает Ксюша. В пижаме с мишками, растрепанная, но довольная.

– Ясь, а я чай поставила, ты... – она осекается, увидев за моей спиной высокую мужскую фигуру.

Её глаза округляются до размеров блюдец.

– Добрый вечер, – Глеб улыбается ей своей самой обаятельной улыбкой и ставит пакеты на пол. – Вы, должно быть, Ксения? Есения много о вас рассказывала.

Ксюша краснеет до корней волос и быстро поправляет пижаму.

– Здра... здравствуйте. А вы... тот самый Глеб Николаевич?

– Ксюша! – шиплю я, чувствуя, как горят щеки.

Глеб тихо смеется.

– Надеюсь, "тот самый" в хорошем смысле.

Он проходит на кухню, словно это не крохотная хрущевка с старым линолеумом, а королевский дворец. Он не морщится, не оглядывается брезгливо. Он ведет себя так естественно, что напряжение в моих плечах начинает отпускать.

– Мама спит? – спрашиваю я сестру шепотом.

– Да, она сегодня рано легла, устала после смены, – так же шепотом отвечает Ксюша, не сводя восхищенных глаз с Глеба.

– Это хорошо, – кивает он, словно понимая всё без слов. – Вот, это вам к чаю.

Он достает из пакета коробку дорогих пирожных и ананас. Ксюша ахает.

– Ананас! Настоящий! Яся, смотри!

Её радость такая искренняя, такая детская. У меня на глаза наворачиваются слезы. Как мало нам нужно для счастья.

Глеб стоит посреди нашей тесной кухоньки, заполняя собой всё пространство. Он кажется здесь великаном, пришельцем из другого мира, но при этом... своим.

– Мне пора, – говорит он, взглянув на часы. – Завтра рабочий день.

Я провожаю его до двери. В коридоре полумрак.

– Спасибо вам, – говорю я, глядя на него снизу вверх. – За всё. За работу, за продукты... За то, что вы такой.

Он молчит секунду, глядя на меня странным, долгим взглядом. Потом его рука поднимается и невесомо касается моей щеки, убирая выбившуюся прядь волос.

– Спокойной ночи, Есения. Береги себя.

Он уходит, и шаги его стихают на лестнице. Я закрываю дверь, прижимаюсь к ней спиной и закрываю глаза. Сердце колотится как сумасшедшее. На щеке всё ещё горит след от его пальцев.

– Ясь... – шепот Ксюши выводит меня из транса. Она стоит в дверях кухни, прижимая к груди ананас. – Он тебе нравится, да?

Я смотрю на сестру и улыбаюсь, не в силах больше скрывать очевидное.

– Очень, Ксюш. Очень.

Глава 18

Эта неделя была сладкой пыткой.

Я приходила в офис, садилась за свой новый, сверкающий монитор, но работать не могла. Мои мысли были заняты только им. Глеб.

Каждый раз, когда он проходил мимо моего стола, воздух будто искрил. Случайное касание плечом в коридоре – и у меня по позвоночнику пробегал разряд тока. Когда он наклонялся к моему монитору, чтобы показать правки, и его дыхание касалось моей шеи, внизу живота всё сжималось в тугой, горячий узел, а в груди начинали порхать тысячи бабочек.

Я ловила его взгляды. Долгие, темные, совсем не рабочие. В них читалось то же, что чувствовала я: «Я хочу тебя. Я больше не могу сдерживаться». Мы ходили по краю, играли в «босса и подчиненную», но оба понимали: плотина вот-вот рухнет.

Пятница. Девять вечера. Офис пуст. Уборщица уже ушла, погасив свет в коридорах. Остались только мы вдвоем.

Мы сидим в зоне отдыха, на пушистом ковре, сбросив обувь. На низком столике перед нами – сет роллов, который заказал Глеб.

– Попробуй вот этот, с угрем, – он протягивает мне ролл палочками, поднося прямо к губам.

Я послушно открываю рот, чувствуя себя невероятно смущенной и одновременно счастливой. Его глаза следят за тем, как я жую.

– Вкусно? – спрашивает он тихо.

– Очень, – шепчу я, облизывая губы.

Глеб откладывает палочки. Мы сидим слишком близко. Его колено касается моего.

– Знаешь, Есения, – его голос становится ниже, бархатнее. – Я всю неделю не мог сосредоточиться на отчетах.

– Почему? – я задерживаю дыхание.

– Потому что все буквы расплывались. Я видел только твои глаза. Твою улыбку. То, как ты закусываешь карандаш, когда думаешь.

Моё сердце пропускает удар.

– Я тоже... – признаюсь я, глядя на свои руки. – Я тоже всё время думала о вас. О тебе.

Он протягивает руку и касается моей щеки. Его пальцы горячие, чуть шершавые. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, и этот жест окончательно лишает меня воли.

– Иди ко мне, – выдыхает он.

Я подаюсь вперед, и наши губы встречаются.

Это не просто поцелуй. Это взрыв. Это крушение поезда. Всё это время мы копили это напряжение, и теперь оно вырвалось наружу. Глеб целует жадно, властно, сминая мои губы, проникая языком глубоко, по-хозяйски. Я отвечаю ему, вцепившись пальцами в его рубашку, притягивая его ближе, еще ближе.

Внутри всё плавится. В животе не просто бабочки – там настоящий ураган. Я тихо стону ему в рот, и этот звук, кажется, срывает ему тормоза.

Глеб отрывается от моих губ, тяжело дыша, и прижимается лбом к моему лбу.

– Есения... – шепчет он, и в его голосе столько нежности, что у меня подкашиваются колени. – Я хочу быть с тобой. Но не здесь.

Он бросает быстрый взгляд на потолок.

– Здесь камеры. Я не хочу делить тебя ни с кем, даже с мониторами охраны.

Он встает и протягивает мне руку.

– Пойдем.

– Куда? – я вкладываю свою ладонь в его.

– Ко мне в кабинет. Там камер нет. Там будем только мы.

Он ведет меня по темному коридору, переплетя наши пальцы. Я чувствую себя маленькой и защищенной.

Мы заходим в его кабинет. Щелчок замка отрезает нас от всего мира. Глеб не включает свет – комнату заливает мягкое сияние ночного города за панорамным окном.

Он подводит меня к дивану и усаживает на колени. Его прикосновения становятся бережными, почти невесомыми. Он гладит меня по волосам, заглядывая в глаза.

– Ты дрожишь, – шепчет он, касаясь губами моего виска. – Не бойся. Я не обижу.

– Я знаю, – мой голос срывается. – Глеб... мне нужно сказать тебе. Это... это мой первый раз.

Повисает тишина. Я боюсь, что это его оттолкнет, что ему не нужны проблемы с неопытной девочкой. Но он смотрит на меня с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

– Маленькая моя... – он берет мое лицо в ладони. – Спасибо. Спасибо, что доверилась мне. Это лучший подарок.

Мы раздеваем друг друга медленно, в полумраке кабинета. Каждый поцелуй, каждое касание – как обещание. Когда я остаюсь обнаженной, я инстинктивно пытаюсь прикрыться руками, но он мягко отводит их.

– Ты прекрасна, – говорит он, любуясь мной в свете ночных огней. – Не прячься.

Он опускает меня на диван, накрывая своим телом – теплым, сильным, надежным.

– Я буду очень осторожен, – шепчет он мне в губы. – Я буду останавливаться, если ты скажешь.

– Не останавливайся...

Момент близости становится священным. Когда приходит боль, я невольно сжимаюсь, но Глеб тут же замирает. Он ждет, гладит меня по плечам, целует мокрые от слез глаза, шепчет ласковые слова, пока боль не уходит, уступая место теплу и доверию.

Мы становимся одним целым. Медленно, нежно, растворяясь друг в друге. В этом нет пошлости, только любовь и близость, от которой кружится голова. И когда всё заканчивается, он крепко прижимает меня к себе, укрывая своим пиджаком, словно защищая от всего мира.

Мы лежим в тишине, переплетясь ногами. Глеб накинул на нас свой пиджак. Я устроила голову на его груди, слушая, как постепенно замедляется его сердце. В кабинете пахнет любовью и терпкими духами.

– Ты как, моя хорошая? – его голос звучит низко, умиротворенно. Он целует меня в макушку, перебирая волосы.

– Счастлива, – шепчу я, закрывая глаза. – Я даже не знала, что так бывает. Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

– Она и не закончится. Я тебя теперь никуда не отпущу, – он улыбается, прижимая меня к себе крепче.

Идиллию разрывает резкий, истеричный звук телефонного звонка.

Мы оба вздрагиваем. В этой священной тишине звук кажется чудовищным, предвещающим беду. Мой телефон вибрирует где-то на полу, в сумочке.

– Кто это может быть так поздно? – Глеб хмурится, но отпускает меня, чтобы я могла ответить.

Я, завернувшись в его рубашку, которую нащупала в темноте, встаю на ватных ногах и достаю телефон.

На экране светится: «Мама».

В груди мгновенно разливается ледяной холод, вытесняя всё тепло и негу. Руки начинают дрожать. Мама не звонит ночью. Никогда.

– Алло? Мам?

– Есения!!! – Крик мамы бьет по барабанным перепонкам, заставляя меня отшатнуться. Она захлебывается рыданиями, её голос срывается на визг животного ужаса. – Есения, срочно! Сюда!

– Что случилось?! Мама, не пугай меня!

– В четвертой городской! Мы на скорой! Ксюша... – она рыдает в трубку так страшно, что у меня темнеет в глазах. – Она задыхалась, Яся! Она посинела! Она перестала дышать прямо у меня на руках! Её увезли в реанимацию! Врачи ничего не говорят, бегают... Яся, я боюсь.

Слова падают на меня тяжелыми плитами. Перестала дышать. Реанимация.

Телефон выскальзывает из моих ослабевших, ледяных пальцев и глухо падает на ковролин.

– Есения?

Глеб оказывается рядом мгновенно. Он уже натянул брюки. Он хватает меня за плечи, вглядываясь в мое лицо, которое стало белее бумаги.

– Что? – он встряхивает меня, приводя в чувство. – Что случилось?!

Я поднимаю на него пустые, полные ужаса глаза.

– Ксюша... – шепчу я одними губами, и голос пропадает. – Реанимация. Она не дышала.

Глеб не задает вопросов. Вся мягкость и нега слетают с него мгновенно. Он подхватывает моё платье с пола и сует мне в руки, его голос становится жестким и собранным:

– Одевайся. Быстро. Мы едем.