Текст книги "Осень подарила мне тебя (СИ)"

Автор книги: Шарлотта Эйзинбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Осень подарила мне тебя

Глава 1

Торопливо разливаю горячий чай по кружкам, нервозно бросая взгляд на старенькие бабушкины настенные часы.

– Ксюш, давай скорее за стол, – ставлю чайник на газовою плиту и пододвигаю к кружке сестры тарелку с бутербродами.

– Ясь, какая красота, – сестра останавливается в дверном проёме с небольшим клочком бумаги. – Это ты когда нарисовала?

– Вчера пока на смене в кофейне была, – вытираю мокрые ладони о джинсы и беру рисунок. Простой набросок тушью, сделанный вчера в кофейне в минуту затишья. – Так, ерунда. Линия пошла криво, – бурчу, откладывая бумажку, но внутри теплеет от её восторга.

Мне никогда до конца не нравятся мои работы, а сестра всё хвалит. Говорит у меня талант. Наверное, без её поддержки я бы никогда не решилась поступить на графического дизайнера.

Ксюша плюхается на стул, её пальцы дрожат, когда она тянется за кружкой.

– Ты сегодня на смене? – голос тихий, виноватый.

– Да, – откусываю кусок бутерброда, почти не чувствуя вкуса. – Таблетки выпила? Сколько осталось?

– До конца недели, – пожимает плечами и опускает глаза в пол. – Ясь…

– Да?

– Мне так неудобно. Через полгода мне исполнится шестнадцать, я найду работу, буду помогать...

– Ксюша, хватит, – моя рука накрывает её хрупкую ладонь. – Ты ни в чём не виновата.

– Но вы с мамой сутками работаете и всё из-за меня. Ты же такая молодая, тебе наверняка хочется как твои одногруппницы гулять по парку, ходить на свидания, есть мороженое.

– Я мороженое не люблю, – парирую, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. – А свидания... ещё успеются. Сейчас важнее ты.

– Правда? – поднимает наполненные слезами глаза, её губы дрожат.

– Ну конечно, дурочка, – треплю её как меленькую за щёчки и прижимаю к себе хрупкое тело.

Три года! Три года как сестре вынесли страшный приговор. Легочная артериальная гипертензия. С этим заболеванием можно жить, но только при должном лечении. Лекарства для Ксюши стоят не маленьких денег, на них уходит вся моя зарплата из кофейни и стипендия. На еду, коммунальные и одежду даёт мама и это жалкие крохи, учитывая, что она простой кассир в местном супермаркете.

Папа бросил нас, как только сестре поставили диагноз. С болью в сердце вспоминаю тот день и покрываюсь липкими мурашками. Он не смог принять тот факт, что теперь всей семье придётся объединить усилия и работать, чтобы Ксюша могла жить. Мама долго находилась в депрессии, а потом как часто это бывает начала пить. Запои у неё случаются раз в месяц. В остальные дни она старается вести нормальную жизнь и поддерживать нас с сестрой.

Я же параллельно с учёбой в университете подрабатываю в кофейне, иногда беру небольшую удалённую работу по графическому дизайну. Наверное, не стоит говорить, что здоровый сон, вкусная еда, прогулки с друзьями, свидания это всё проходит мимо меня… Но у меня нет другого выбора.

– Ксюш, доедай и собирайся в школу, – убираю свой недопитый чай в раковину. – А мне на пары пора. У нас новый преподаватель, боюсь опоздать.

– Удачи, Ясь, – Ксюша заталкивает бутерброд в рот и запивает чаем.

Натягиваю выцветшие от стирки джинсы, простую футболку. Лямка рюкзака больно впивается в плечо. На секунду замираю в прихожей, взгляд цепляется за пустую бутылку из-под вина, припрятанную за тумбочкой. Мама... Снова. Сжимаю кулаки и с силой встряхиваю головой, прогоняя тяжёлую мысль.

Выскакиваю на улицу. Утренняя осенняя прохлада освежает уставшее лицо. Останавливаюсь, поднимаю лицо к серому небу и шепчу в пустоту, словно заклинание:

– Хочу, чтобы нам стало хоть чуточку легче. Просто хоть чуточку.

Глава 2

Мнусь перед закрытой дверью в аудиторию и тревожно посматриваю на наручные часы.

Опоздала…

Для меня не впервые такая ситуация, но почему-то всегда стыдно. Дёргаю ручку аудитории и аккуратно просовываю голову в дверной проём. В эту же секунду ощущаю приятное облегчение и выдыхаю. Препода нет, в аудитории только мои одногруппники.

Натягиваю лямку рюкзака и уверенно вхожу внутрь, когда прямо в лоб мне ударяет шарик из скомканной бумаги, следом раздаётся громкий смех.

– Хахахах, – ржёт как последний индюк Васильев. – А кто это к нам пожаловал? Официантка?

– Заткнись, Васильев, – шиплю, кидая в ответ бумажный комок. – Двадцать лет, а как будто десять.

– Не базарь, слышь, – огрызается. – Иди лучше кофейку мне налей.

Останавливаюсь на ступеньках, осматривая аудиторию в поисках моей единственной подруги Оли. Большинство моих одногруппников – это детки богатеньких дядь, которым купили место в этом университете. Я же одна из немногих кто поступил на бюджет своими силами и благодаря своему таланту. Моя подруга как раз одна из таких как я.

– Рябова, оглохла? – снова пристаёт надоедливый одногруппник.

Я стараюсь его игнорировать, продолжая искать Олю взглядом, но из-за спины раздаётся другой, противный скрипучий голос. Это Светка, главная звёздочка университета. Длинноногая блондинка с силиконовой грудью.

– Вась, не трогай её, – говорит она с фальшивым сочувствием. – Человек с трёх работ бежит, пахать надо, чтобы семью прокормить. Где уж тут до учёбы, тем более до нормального вида.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Значит, сегодня будут прикапываться не только к моему социальному статусу, но и к внешности. Сжимаю кулаки, ногти больно впиваются в ладонь.

– А правда, Ясь, – подхватывает ещё один «дружок» из их банды, Колян. – Ты бы хоть шмотки новые купила. Или на них денег жалко? Все деньги на бухло мамаши уходят?

В аудитории повисает гробовая тишина, всем неловко, но никто не вступается. Горло сжалось так, что не продохнуть. В висках застучало. С меня хватит. Просто хватит

Я резко разворачиваюсь, ослеплённая яростью, ничего не видя перед собой, но не рассчитываю траекторию.

Прямо за мной, поднимается по ступенькам с огромным стаканчиком латте в руке Виктория – одна из самых ярких и язвительных «принцесс» нашей группы.

Я врезаюсь в неё плечом.

Всё происходит мгновенно. Стаканчик вылетает из её рук. Крышка отскакивает, и поток горячего кофе с молоком обрушивается на её светлую, дорогую блузку и на мою простую футболку.

На секунду воцаряется тишина, а потом её пронзительный визг разрывает воздух.

– А-а-а-а! Ты психопатка! Смотри, что ты сделала! – кричит она, с ужасом разглядывая расползающиеся коричневые пятна на шёлке. Её лицо искажает гримаса ярости. – Это была новая блузка из Милана. Ты знаешь, сколько она стоит? Твоей месячной зарплаты не хватит!

– Да откуда ей знать, она в сэконде закупается, – поддерживает подругу Светка.

Я стою в ступоре, чувствуя, как горячая, липкая жидкость просачивается через ткань и обжигает кожу. По аудитории прокатывается шёпот и сдержанные смешки. Васильев и его компания просто рыдают от смеха, добившись нужного им шоу.

В глазах темнеет от унижения и бессильной злости. Я смотрю на свою испачканную футболку, на визжащую Викторию, на смеющихся однокурсников. И в этот самый момент, когда кажется, что дальше уже некуда, дверь в аудиторию открывается.

В проёме появляется мужчина в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Он высок, его осанка и властный взгляд мгновенно заставляют замолчать даже Васильева.

Тишина становится абсолютной.

Его взгляд скользит по аудитории, задерживается на рыдающей Виктории, на моей испачканной одежде, на моих пылающих щеках.

– Похоже, я пропустил самое интересное, – уголки его глаз приподнимаются в хитрой улыбке.

Глава 3

Оценивающий взгляд мужчины скользит с Виктории на меня и обратно.

– Дамам, я думаю, стоит привести себя в порядок. Остальным – занять места. Лекция начинается.

Виктория, всхлипывая, с ненавистью бросает на меня взгляд и, прижимая ладонь к пятну на блузке, выбегает из аудитории. Я чувствую, как десятки глаз впиваются в мою спину, пока я иду к своему месту в конце ряда. Пятно на моей футболке небольшое, нет смысла пытаться его сейчас оттирать в уборной.

Пока преподаватель расставляет свои материалы на столе, дверь распахивается, и в аудиторию врывается запыхавшаяся Оля. Бегло кивнув преподу, она пулей пролетает к нашему общему столу и плюхается на стул рядом.

– Думала задохнусь, пока бежала, – она достаёт из сумки бутылку с водой и жадно отпивает половину.

– А что случилось? Проспала? – интересуюсь у подруги, вскинув брови.

– Ага, – немного отдышавшись она окидывает меня взглядом и хмурится. – А с тобой что стряслось, Яська?

– Потом расскажу, – тихо бурчу я, утыкаясь взглядом в стол.

В это время препод поднимается за кафедру и стуком ладони по столу привлекает к себе внимание.

– Добрый день, аудитория, меня зовут Глеб Николаевич Орлов. В этом семестре я буду преподавать у вас визуальные коммуникации.

Делает паузу, окидывая аудиторию серьёзным взглядом.

– В обычной жизни я руковожу собственной IT-компанией. И по секрету скажу: мы постоянно ищем талантливых графических дизайнеров. Так что считайте, что у вас появился шанс проявить себя. Для меня и моей команды.

По аудитории проносится возбуждённый шёпот. Даже Васильев и его компания затихают, заинтересованно выпрямившись. Оля хватает меня за руку под столом и сжимает её от восторга.

– Боже, Ясь, – шепчет она, склонившись ко мне, пока Глеб Николаевич начинает рассказывать о программе курса. – Ты только посмотри на него! Костюм сшит на заказ, часы дорогущие... и главное – ни кольца, ни намёка на то, что он женат.

Я украдкой смотрю на него. На вскидку ему от тридцати двух до тридцати пяти лет. Он говорит уверенно, без лишних слов, его жесты точны. Да, он чертовски привлекателен. Но не той вычурной красотой, как у моделей из глянца, а сильной, мужской харизмой.

– Забудь, – фыркаю я в ответ Оле, хотя сама не могу отвести от него взгляд. – Смотри, кто мы, а кто он. У нас с тобой нет шансов.

– Мечтать не вредно! – подталкивает она меня локтем.

Мои пальцы сами тянутся к блокноту. Я открываю его на чистой странице и провожу несколько лёгких линий. Сначала контур плеч, затем – уголок кафедры, за которую он опёрся. Я стараюсь поймать его позу, ту самую властную осанку. Рисую быстрые, уверенные штрихи, намечая складки на пиджаке, линию скулы, собранный взгляд. Я так увлекаюсь, стараясь передать его сосредоточенность, что не замечаю, как он замолкает и начинает медленно обходить аудиторию.

Тень падает на мой блокнот. Замираю.

Он останавливается рядом со мной и наклоняется.

– Очень... живо, – произносит он так, что слышу только я.

Молчу, ожидая, что он пройдет дальше. Но вместо этого он неожиданно мягко вынимает карандаш из моих онемевших пальцев. Его мизинец на долю секунды касается моей руки. Прикосновение короткое, как удар тока, от которого по всему телу бегут мурашки.

– Позвольте покажу один нюанс, – от его тихого шёпота по телу пробегают мурашки.

Он наклоняется к моему блокноту. От него пахнет дорогим парфюмом с нотками чёрного перца.

Одним точным, уверенным движением мужчина проводит единственную линию – более жирную, более уверенную – по контуру пиджака на рисунке.

– Акцент, – тихо говорит он, возвращая карандаш и кладя его на бумагу. – Он создает фокус. И добавляет... характер.

Он выпрямляется, и его взгляд на мгновение встречается с моим. Засмущавшись, я тут же опускаю глаза в пол.

– Старайтесь не пропускать теорию, – добавляет он уже громче, обращаясь ко всей аудитории, продолжая свой обход.

Я смотрю на свой рисунок. Одна-единственная линия, которую он провел, изменила всё. Она сделала набросок сильнее, увереннее.

Глава 4

После пары мы с Олей пробиваемся в студенческую столовую. Воздух густой от пара, запаха жаренных пирожков и свежеиспечённых булочек. Покупаем у розовощёкой улыбчивой буфетчицы чай и пару пирогов с картошкой.

– Ну, рассказывай! Что там было до меня? – требует Оля, отпивая чай из бумажного стаканчика.

Я, сгорбившись над своим пирожком, коротко пересказываю утренний кофейный апокалипсис. Оля слушает, широко раскрыв глаза.

– Да они вообще охренели! – возмущенно шепчет. – Про маму... это уже за гранью. Надо было ему по яйцам дать, этому Коляну!

– Ага, и сразу вылететь с бюджета, – мрачно отвечаю я. – Тогда уж точно Ксюше лекарств не видать.

Замолкаю, мысленно подсчитывая в голове сколько ещё нужно достать денег, чтобы купить сестре лекарства на следующий месяц.

– А новый-то... Глеб Николаевич... – Оля мечтательно вздыхает, прерывая мои мысли. – Он на тебя, кстати, несколько раз посмотрел. После того как к тебе подошел.

– Не выдумывай, – отмахиваюсь я, но щеки предательски начинают гореть. – Он просто проверял, не рисую ли я еще.

– Ну да, ну да, – подмигивает Оля.

Я уже готова ей что-то колкое ответить, как наш стол накрывает тень. Перед нами стоит Васильев, а за его спиной ухмыляются Колян и Светка.

– Что, Рябова, бюджетный обед? – презрительно щурится он. – Пирожок за пятьдесят рублей и чай из пакетика? Безобразие. На зарплату официантки даже в столовой нормально не поесть.

– Васильев, отстань, – устало говорю я, не глядя на него.

– А я вот не отстану, – он упирается руками в наш стол, наклоняясь ко мне. – Ты блузку Вики испортила. Она плачет в туалете. Собирай свои гроши и компенсируй.

– Сама она себе её облила! – вскакивает Оля. – Яся просто рядом стояла!

– Не стояла, а вертелась как шальная, – вступает Света.

Я сжимаю стакан так, что костяшки пальцев белеют.

– Сколько? – срывается у меня вопрос, от которого тут же становится тошно.

Васильев усмехается.

– Пять тысяч за химчистку.

У меня в кошельке тысяча рублей до конца недели. Ком в горле растет с каждой секундой.

– Вам заняться больше не чем? – раздается спокойный, знакомый голос.

Мы все разом поворачиваемся. Глеб Николаевич стоит в нескольких шагах, держа в руках бумажный стаканчик с кофе. Он не выглядит сердитым. Его выражение лица – такое же, как на лекции: аналитическое, немного отстраненное.

– Глеб Николаевич, это не ваше дело... – начинает Васильев, но тут же умолкает под взглядом преподавателя.

– Во-первых, студент Васильев, это моё дело, когда в учебном заведении занимаются откровенным вымогательством, – говорит Глеб ровным тоном, подходя ближе. – Во-вторых, стоимость блузки, не является основанием для компенсации, если инцидент был случайным и спровоцирован вашими же оскорблениями. Я всё слышал.

Васильев открывает и закрывает рот в поисках нужных слов.

– А в-третьих, – Глеб делает паузу и поворачивается ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, по испачканной футболке, по скромному пирожку на тарелке. – В-третьих, Есения, вам не за что извиняться. И уж тем более – платить.

Он переводит взгляд на Васильева.

– Я предлагаю вам и вашим друзьям удалиться. И если я ещё раз услышу что-то подобное, мы решим этот вопрос на уровне ректората. С понятными последствиями для вашего дальнейшего обучения. Я доступно объяснил?

Васильев, не говоря ни слова, кивает и, бросив на меня злобный взгляд, отступает вместе со своей свитой.

Глеб Николаевич переводит на меня взгляд.

– Не позволяйте никому так с вами общаться, – говорит серьёзным тоном. – Вы этого не заслужили.

Он разворачивается и уходит, оставив меня с перехваченным дыханием и Олей, которая тихо ахает.

– Боже... – выдыхает она. – Он тебя... защитил.

Глава 5

– Двойной американо с собой, – бросает молодой человек, не отвлекаясь от своего телефона.

Быстро пробиваю на кассе заказ и принимаюсь готовить кофе. Автоматические движения: промыть группу, вставить холдер, нажать кнопку. Горячая струя тёмного напитка наполняет стаканчик. Я протягиваю его клиенту. Он берет, даже не взглянув, и тут же отдергивает пальцы.

– Чёрт! – его лицо искажается брезгливой гримасой. – Горячо!

– Простите, я... – я тянусь за бумажным стаканчиком-дублером, чтобы переложить его, но он уже с силой швыряет первый стаканчик в мусорное ведро.

– Новый сделай, и быстрее, я опаздываю! – огрызается он.

Я молча готовлю новый, стараясь дышать глубже. «Просто рабочий момент. Всякое бывает». Но внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

Как по злому року, из кабинета появляется администратор Марина.

– Ясь, можно на пару минут? – она кивает в сторону небольшого закутка за стойкой.

Спешно отдаю новый кофе клиенту и иду за администратором уже предчувствуя что-то неладное.

Марина скрещивает руки на груди:

– Вчера на тебя поступила жалоба. От клиентки. Говорит, что ты продала ей холодный капучино.

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

– Марина, она... она даже не попросила переделать. Взяла стакан, сделала глоток прямо у стойки, сказала «холодная гадость», бросила его в мою сторону и ушла. Я даже не успела ничего предложить...

– Яся, клиенты бывают разные, – вздыхает Марина. – Но они платят деньги. И их слово – закон. Ты стала часто отвлекаться, витать в облаках. Если жалобы повторятся, руководство заставит выписать тебе штраф. Я не смогу ничего поделать.

В груди неприятно колит и желудок скручивается в тугой узел от нервов. Только штрафов мне сейчас не хватало. Мой и без того тощий кошелек сжимается до размеров игольного ушка.

– Я поняла, – выдавливаю, чувствуя, как подступают слезы. – Больше такого не повторится.

Возвращаюсь за стойку и беру в руки керамическую кружку с недопитым чаем. Внутри всё неприятно сжимается от невысказанных эмоций, от внутренней боли и усталости.

Мои пальцы сдавливают кружку с такой силой, будто хотят раздавить в порошок весь этот день, всю эту несправедливость.

И вдруг – резкий, сухой хруст.

Я с ужасом смотрю на две половинки кружки в своих ладонях. А потом чувствую острую, режущую боль. По внутренней стороне ладони, от большого пальца к запястью, зияет неглубокий, но длинный порез, из которого густо сочится алая кровь.

– Ой! – только и выдыхаю я.

Схватив со стойки бумажные салфетки, я кидаюсь в служебный туалет, прижимая их к ране. Дверь щелкает, и я, наконец, остаюсь одна в тесной, освещенной холодной лампой кабинке.

Прислонившись лбом к прохладной двери, я отнимаю окровавленную салфетку. Кровь течет обильно, смешиваясь с пылью и слезами, которые, наконец, льются из глаз. Я не могу сдержаться. Это не просто физическая боль. Это боль от безысходности.

Всё против меня. Одногруппники, злые клиенты, строгий админ, болезнь сестры, мамино горе, вечная нехватка денег... Кажется, весь мир ополчился на меня одну. Я плачу тихо, без рыданий, давясь солеными слезами и смахивая их тыльной стороной не пораненной руке. Я так устала быть сильной. Так хочется, чтобы кто-то взял и просто прижал к себе, сказав, что всё будет хорошо.

Через несколько минут я выдыхаю, смываю с лица следы слёз и крови. В аптечке нахожу пластырь и стерильный бинт. Неумело, но туго заматываю ладонь. Боль стихает, сменяясь тупой, пульсирующей тяжестью. Я смотрю на свое отражение в зеркале: заплаканные глаза, бледное лицо, перевязанная рука. Жалкое зрелище.

Выйдя за стойку, я снова становлюсь бариста Ясей. Клиенты идут один за другим. Я готовлю кофе, улыбаюсь, беру деньги. Но внутри – пустота.

В редкие минуты затишья я достаю из-под стойки свой блокнот и карандаш. Правая рука плохо слушается, линии выходят кривыми, дрожащими. Но я упрямо вожу грифелем по бумаге. Рисую большое окно. А за ним – осенний парк. Желтые листья, серое небо, пустые скамейки. Пейзаж одиночества и тишины. Того, о чем я так отчаянно мечтаю. Просто посидеть на скамейке одной, без мыслей о долгах, работе и болезнях. Ничего не делать. Просто смотреть, как падают листья.

Я так углубляюсь в рисунок, что не замечаю, как в кофейню входит новый посетитель. Его тень снова падает на мой блокнот, как сегодня в аудитории.

– Опять рисуешь? – слышу мягкий голос Глеба Николаевича и смущённо поднимаю на него глаза.

Глава 6

Инстинктивно прикрываю рукой свой рисунок в блокноте и быстро хлопаю длинными ресницами.

– Простите, – выдавливаю из себя.

– Тебе не за что извиняться, – уголки его губ приподнимаются в улыбке. – Даже по такому быстрому наброску, видно руку. Настоящий талант не спрятать.

От его слов по телу разливается тепло, противостоящее ледяному комку обиды внутри. Я чувствую, как краснею, и ненавижу себя за эту слабость.

– Я... просто люблю рисовать. С детства.

– Я понимаю. Я и сам в свое время много рисовал. Масло, в основном. Теперь только для себя, для души.

Мой внутренний скептик тут же поднимает голову. Успешный IT-предприниматель, пишущий маслом? Звучит как что-то из нереальное.

– Ван Гог говорил, что «живопись – это вера», – осторожно произношу я, проверяя почву.

Его глаза вспыхивают интересом. Он облокачивается на стойку, сокращая дистанцию, между нами.

– «...и в основном это вера в то, что ты являешься частью чего-то большего». Вы цитируете его письма к Тео? – он смотрит на меня с новым, глубоким уважением. – Редко встретишь студента, который знает такие детали. Обычно все ограничиваются «Звездной ночью».

– Мне ближе его ранние работы, – говорю я, забыв на секунду о кофемашине, о клиентах, о боли в руке. – «Едоки картофеля». Там столько... правды. Не приукрашенной жизни.

– Грубой, настоящей жизни, – кивает он. – Той самой, которая и рождает настоящее искусство, а не декоративные безделушки. Вы это чувствуете. Это ценно.

Мы молчим несколько секунд, и это молчание наполнено пониманием, которого мне так не хватало. В эти мгновения я не бедная студентка с проблемами, а просто человек, говорящий с другим человеком на одном языке.

– Позвольте я тогда предложу вам кофе, – наконец выдавливаю из себя, чувствуя, что обязана вернуться к работе.

– Капучино, если не сложно, – отвечает.

Я киваю и поворачиваюсь к машине. Рука болит, но я сосредотачиваюсь, как никогда. Заливаю молоко в питчер, взбиваю пену до идеальной шелковистой текстуры. Аккуратно вливаю эспрессо, а затем, взяв зубочистку, быстрыми движениями создаю на поверхности простой, но изящный рисунок – контур палитры с кистями.

Ставлю кружку перед ним и задерживаю дыхание. Он смотрит на пену, и по его лицу расплывается широкая, настоящая улыбка. Она полностью меняет его лицо, снимая маску строгого преподавателя и открывая человека с легкими морщинками у глаз.

– Палитра? – уточняет он, поднимая на меня взгляд.

– Немного банально, – смущенно бормочу я.

– Совсем нет. Это идеально, – он подносит кружку к губам, не нарушая рисунок. – Спасибо. Теперь я не буду вас отвлекать от работы.

Он берет свой ноутбук и устраивается за небольшим столиком в углу, в нескольких метрах от стойки. Но его присутствие я чувствую каждой клеточкой. Щеки горят огнем, а в животе порхают настойчивые, сбивающие с толку бабочки. Я пытаюсь сосредоточиться на клиентах, на заказе, на кассовом аппарате, но мой взгляд раз за разом самопроизвольно скользит в его сторону. Он погружен в работу, его пальцы быстро стучат по клавиатуре, профиль кажется сосредоточенным и серьезным.

«Остановись, дура, – строго говорю себе. – Он твой преподаватель. И он из другого мира».

Но сердце не слушается. Оно помнит его прикосновение в аудитории, его защиту в столовой, его заинтересованный взгляд сейчас.

Тишину разрывает вибрация телефона в кармане брюк. Я машинально достаю его, и кровь стынет в жилах. На экране – «Ксюша».

Она никогда не звонит мне во время смены. Никогда. Зная наш график, она всегда терпеливо ждет моего возвращения.