Текст книги "Анна Австрийская. Первая любовь королевы"

Автор книги: Шарль Далляр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

XIV

Пасро становится приятелем кардинала, который дает ему в распоряжение капитана своих гвардейцев и приглашает почтить своим присутствием праздник, который собирается дать королеве и королю

Во время приема первого английского министра, впрочем очень короткого, не случилось ничего особенного. Королева держала себя прекрасно. Мрачный взгляд Людовика XIII и зоркие глаза кардинала не могли приметить на прекрасном лице Анны Австрийской ничего такого, что могло бы подать повод к самой строгой критике.

Людовик XIII – все мужья таковы, особенно мужья такого сорта, – Людовик XIII был на минуту обманут этим спокойствием. Он счел королеву невинною во всех благосклонных мыслях к англичанину и обратил весь свой гнев на герцогиню де Шеврез. Кардинал, отвергнутый любовник и не так легко вдавшийся в обман, как муж, вовсе не был обманут маской достоинства, под которой Анна Австрийская могла скрывать свое волнение. Находясь в сомнении, существовало или не существовало это волнение, он упорно остался при своих ревнивых подозрениях.

Как только герцога проводили из Лувра с почестями, подобавшими представителю великого государя, Ришелье, простившись с королем, поспешил вернуться к своей карете и поехал в Люксембург.

Не желая еще признаться себе в этом, он, однако, начинал думать, что был обманут герцогиней и королевой. После того знаменитого вечера, когда он выказал свое искусство в танцах пред ее величеством, в надежде, по уверению герцогини де Шеврез, заслужить наконец ее расположение, после пылкого объяснения, каллиграфического произведения прокурорского клерка Пасро, он не пропускал ни одного движения, ни одного взгляда, ни одной улыбки королевы, не взвесив их значения и отыскивая в них таинственное поощрение своим тайным планам. Но, несмотря на все доброе желание, он не нашел ничего утешительного в обращении королевы, а, напротив, приметил, что никогда не была она так надменна и презрительна.

Герцогиня, к которой он несколько раз старался приблизиться, чтобы добиться от нее какого-нибудь объяснения неприязненного обращения Анны Австрийской, каждый раз ускользала от него с ловкостью, свойственной ей одной, не говоря ни слова в объяснение. Но инстинкт объяснил ему все яснее слов герцогини. Этот инстинкт показал ему в Букингеме первый камень преткновения всем его любовным и политическим планам относительно королевы. То, что он слышал за королевской порть ерой, оправдывало этот тайный инстинкт. Герцогиня де Шеврез, расхваливая Анне Австрийской достоинства герцога Букингема, не доказывала ли, что вредила ему, вместо того чтобы помогать?

Так как он знал, какое влияние имеет она на ум своей госпожи, то это убеждение было для него достаточно для того, чтобы почувствовать недоверие к своим планам. Он, конечно, имел очень верный способ ослабить, если не совсем уничтожить, это влияние, то есть удалить герцогиню, изгнав ее или в Турень, или в другое место. Но к средству этому следовало прибегнуть только в крайности, потому что это значило бы объявить королеве открытую войну. Кардинал думал, что еще не настала минута действовать таким образом. Притом, прежде чем отказаться от своих намерений и считать их уничтоженными, ему оставалось сделать последнее испытание.

Возможно, что новая холодность королевы была только результатом намерения отклонить всякое недоброжелательное наблюдение; очень может быть, что королева, окруженная тысячей глаз аргуса, ждала только благоприятного случая освободиться от своих шпионов и выразить ему чувства, которые он внушил ей. Праздник, который он давал, должен был послужить для нее этим случаем. Среди этого праздника, которым он будет управлять по своей воле, он мог найти способ удалить от Анны Австрийской всех, если только она поможет ему в этом, и получить от нее, если она захочет дать, обязательство, которое свяжет их друг с другом. Но что ни случилось бы, а мнение кардинала о герцогине де Шеврез уже было решено. Для него эта женщина отныне была врагом. А враг, мужского или женского рода, был в глазах Ришелье существом, которое он должен был раздавить рано или поздно.

Первое лицо, которое кардинал увидел, когда вошел в свой кабинет, была пьяная рожа аббата де Боаробера. Аббат во всякое время имел право входить к его преосвященству и пользовался этим правом. По своему обыкновению, аббат де Боаробер был пьян, но также, по своему обыкновению, этот толстый Силен, который разом опорожнил бы целую бочку, был пьян только для себя. Однако или он пил в этот вечер более обыкновенного, или позднее время играло в этом какую-нибудь роль, только аббат заснул на том кресле, в которое он уселся. Шум, который произвел кардинал, входя, вдруг разбудил его.

– Клянусь святой обедней, – сказал он, протирая себе глаза своей толстой рукой, – ваше преосвященство явились кстати. Я, кажется, заснул, ожидая вас.

Он посмотрел на часы, украшавшие камин.

– Клянусь рогами черта! – сказал он. – Я спал долее, чем думал. Только бы негодяю, ожидающему меня в моей комнате, пришла такая же хорошая мысль.

– О чем идет дело? О ком говорите вы, аббат? – спросил Ришелье.

– О человеке известном вам.

– Кто это?

– Мой протеже, Пасро, клерк Гриппона…

– Тот, который помог мне несколько дней тому назад написать то, чего я не хотел писать сам?

– Он самый.

– Ну, если он вас ждет, как вы говорите, в вашей комнате, что вы делаете здесь, в моем кабинете? Зачем вы спите в кресле вместо того, чтобы быть вместе с ним?

– Я жду ваше преосвященство так, как Пасро ждет меня.

– Объяснитесь, аббат.

– Ваше преосвященство помнит, что я приходил сегодня до обеда просить у вас приказ взять полицейского сержанта и четырех гвардейцев арестовать одного бродягу, который, презирая закон, убил несколько дней тому назад на дуэли троих поборников Лафейма.

– Очень хорошо, – сказал Ришелье, который, отдавая этот приказ, не приписал ему большой важности.

– Очень хорошо, да; но вашему преосвященству надо знать, что этот молодчик не дал себя арестовать, а отправил на тот свет всех четырех гвардейцев, за исключением одного сержанта. Сержант отделался царапиной на лбу.

Кошачьи глаза Ришелье сверкнули под нахмуренными бровями. Этот человек, самый великий человек своей эпохи, несмотря на свои слабости, посвятивший всю жизнь поддержанию одного принципа – совершенному уважению власти, который для подкрепления этого принципа отрубил столько знатных голов, вдруг почувствовал бешеный гнев, узнав, что этот принцип был открыто презрен. Конечно, ему было все равно, убиты или ранены его четыре гвардейца, но выше этих людей он ставил великую идею, которую хотел заставить торжествовать во что бы то ни стало.

– И негодяй убежал, говорите вы, аббат? – вскричал он.

– Да.

– Но его знают, по крайней мере?

– Его имя известно.

– Кто же он?

– Барон де Поанти.

Ришелье подумал с минуту.

– Я не знаю никого под этим именем, – сказал он. – Но все равно, кто бы он ни был, он кончит свою жизнь в Шатлэ или на Гревской площади.

– Если его найдут и если его возьмут, – сказал Боаробер смеясь.

Кардинал пристально на него посмотрел. Сомнение, выраженное аббатом, показалось ему ужасно.

– Если его найдут, – повторил он, – если его возьмут. Чрез двадцать четыре часа он будет в руках парижского профоса, и его возьмет сам де Кавоа.

Де Кавоа был капитан гвардейцев его преосвященства.

– Профос великий человек, – сказал аббат, – де Кавоа герой, хотя он едва умеет отличить аржантельское вино от туренского, но не прогневайтесь, ваше преосвященство, а ни тот, ни другой не захватят его, если вы не удостоите сами лично заняться им.

– Я!

– Потому что для того, чтобы его взять, надо иметь некоторые сведения, которых не получит ни профос, ни Кавоа.

– Аббат, – строго сказал Ришелье, – вы говорите сегодня вечером притчами, а вы знаете, я люблю, чтобы объяснялись ясно. Что вы хотели сказать? Объясните в двух словах.

– Вот в двух словах. Тот молодой негодяй, которого я представил вашему преосвященству и писарские способности которого вы могли оценить, этот Пасро явился ко мне вдруг в ту минуту, когда я собирался ложиться спать. Он непременно хочет говорить с вашим преосвященством, уверяя, что имеет сообщить вам нечто очень важное.

– Я не хочу говорить с ним, – сказал Ришелье.

– Я ему это говорил.

– Он не знает, что имел дело со мною, когда я диктовал ему это письмо, и до той минуты, которую я назначу сам, если это окажется необходимым, я не хочу, чтобы он это знал.

– Я сам так думал.

– Надо было заставить его говорить, аббат.

– Я старался, но негодяй зажал мне рот при первом слове, сказав мне, что я пьян; такой бесстыдной лжи никогда еще не было говорено. Я мог только от него добиться, что барону де Поанти, его сопернику в любви к дочери вальдеграсского садовника, помогал в его мятеже против полицейского сержанта переодетый человек, который убежал вместе с ним и который, как кажется, имеет сношения с герцогиней де Шеврез.

Кардинал навострил уши, услышав это имя.

– Вы сказали «герцогиней де Шеврез», аббат? – спросил он с заметным интересом.

– Я повторяю то, что мне удалось выведать от этого негодяя.

Ришелье раза три прошелся по кабинету.

– Послушайте, аббат, – сказал он, остановившись пред Боаробером, – вы знаете этого молодого человека, этого Пасро? Что это за человек? Он действительно дурак или плут?

Боаробер казался очевидно смущен.

– Гм! Сказать по правде, – прибавил он после минутного размышления, – я думаю, что он скорее плутоват, чем глуп. Пошлая физиономия, полученная им от природы, помогает его притворству. Я не стану удивляться, если в коротком свидании с вашим преосвященством он угадал, с кем имел дело, притворяясь, будто этого не знает.

– Стало быть, я был им одурачен, – откровенно признался Ришелье.

– Возможно ли! – вскричал Боаробер с изумлением ловкого придворного.

– Именно, аббат. Я принял вашего протеже за дурака. По вашим словам я вижу, что ошибся, и он не потерял, а выиграл в моем уважении. Для того чтобы обмануть меня, Ришелье, он должен быть очень хитер. Я это предпочитаю. Дурак может по глупости изменить тайне, которую он обязан сохранять, а плут сохраняет ее из опасения погубить себя. Если б ваш Пасро был дурак, как ни хотелось бы мне узнать, что он хочет сказать мне о герцогине де Шеврез, я не захотел бы его видеть и велел бы его выгнать; но так как это хитрый негодяй, то пришлите его сюда, аббат. Когда он увидит меня в лицо, я не стану бояться ни измены, ни слабости. Ступайте.

– Прекрасно, монсеньор, прекрасно! – вскричал де Боаробер, хлопая в ладоши в знак восторга. – Я бы никогда этого не придумал.

– Вы пьете слишком много, де Боаробер, и поэтому у вас голова не может быть крепка, – дружелюбно сказал Ришелье. – Приведите ко мне этого Пасро и не скрывайте от него, что он увидит кардинала.

Через несколько минут де Боаробер вошел с Пасро в кабинет Ришелье. Вся наружность прокурорского клерка носила на себе следы бега сквозь разные препятствия, где он не заботился о царапинах. Будто браконьер сделал три мили в лесу. Его полукафтанье и панталоны были разорваны, а башмаки и чулки покрыты грязью и снегом. Лоб его еще был весь в поту, хотя в то время, которое он ждал в комнате аббата, он имел время и обсохнуть, и отдохнуть.

Ришелье, стоя пред камином и величественно драпируясь в свою красную рясу, устремил на Пасро, как только тот вошел в кабинет, взгляд, который как будто хотел изведать все тайные изгибы его души. Ришелье в эту минуту хотел сделать опыт. Из результата этого опыта должно было выйти окончательное его суждение о клерке. Как Пасро будет себя держать пред ним? Узнает ли он открыто в нем аббата скромной наружности, который в комнате де Боаробера диктовал ему письмо, подписанное Ришелье? Или он, узнав его, притворится, будто не узнает?

Когда Пасро появился, он как будто заранее прочел в душе кардинала. На пороге двери он остановился и, не смея поднять глаз, как будто боялся быть ослеплен могущественным светилом, сделал поклон и низкий, и смущенный. Потом, неловко вертя шляпу в руках, он почтительно ждал вопросов великого человека. Вопросительный взгляд и суровая поза кардинала, очевидно, были потеряны понапрасну. Пасро, упорно потупив глаза, не мог приметить ни того, ни другого. Ришелье немедленно переменил тактику.

– Подойдите, друг мой, – сказал он тем внушительным тоном, который заимствовал от своих первых духовных должностей и который он употреблял еще охотно, когда считал за нужное прятать свои когти.

Прокурорский клерк сделал робкий шаг вперед и снова остановился; но он все еще не поднимал глаз на того, кто с ним говорил.

– Вы хотели меня видеть? – продолжал кардинал.

– Да, монсеньор, – прошептал Пасро.

– Я здесь. Что вы имеете мне сказать? Но прежде всего скажите мне, как вас зовут.

– Нарцис-Дезирэ Пасро к вашим услугам. Я сын квартального надзирателя Пасро на улице Прувер и служу клерком у прокурора Гриппона.

– Вы имеете сообщить мне что-то важное?

– Ваше преосвященство, один вы можете судить, насколько это важно, – ответил Пасро, – но, если я ошибся, вы простите мне мое намерение.

– Ну, друг мой, говорите. О чем идет дело?

Пасро колебался или, лучше сказать, сделал вид, будто колеблется, потому что негодяй действовал так осторожно, что, наверно, он заранее начертал себе план своих поступков.

– В том, что я должен рассказать вашему преосвященству, – начал он, – будет речь и о моих делах, а дела такого бедного человека, как я, не могут вас интересовать.

– Кто хочет достигнуть цели, тот не должен пренебрегать средствами, – возразил Ришелье с очаровательной благосклонностью, – расскажите мне о ваших делах, друг мой, так как они поведут к моим.

Прокурорский клерк прокашлялся раза три, потом, вдруг как бы собравшись с мужеством, принялся рассказывать, как он должен был жениться на Денизе и, ревнуя к ней, приметил у стены вальдеграсского сада молодого человека, приехавшего из провинции, по имени барон де Поанти, который убил на дуэли трех приятелей Лафейма; как аббат де Боаробер, интересовавшийся его браком, предложил освободить его от этого беспокойного соперника, приказав его арестовать, как виновного в убийстве на дуэли, запрещенной указом его величества; как, последовав за полицейским сержантом и гвардейцами, посланными арестовать его в самом доме Денизы, где аббат де Боаробер оставил его, он приметил барона на площади, совещавшегося с высоким нищим с белой бородой, который вовсе не был стар и дряхл, как казался, судя по тому, как он вытащил из своего дырявого плаща огромную шпагу, а особенно по тому, как он управлял этой шпагой, сражаясь с гвардейцами, посланными арестовать его товарища.

До этого места в рассказе Пасро Ришелье слушал с величайшим вниманием по наружности, но, в сущности, с самым полным равнодушием. Кардинал понимал или, лучше сказать, угадывал, что этот человек должен сообщить ему какую-нибудь важную тайну, и, не предвидя еще, в чем будет состоять эта тайна и в какую минуту появится она в болтовне рассказчика, он терпеливо ждал, подстерегая и слухом и умом первое слово, первое обстоятельство, которое покажется ему заслуживающим внимания. Боаробер с самого прихода Пасро опять растянулся в кресле и спокойно предался прерванному сну. Когда Пасро упомянул о высоком нищем, который, несмотря на лета и дряхлую наружность, так удачно нашел под своим плащом шпагу и так хорошо умел с нею управляться, Ришелье понял, что интерес рассказа начинается для него. Но, чтобы интерес этот не рассеялся между любовным бредом прокурорского клерка, он сам взялся управлять рассказом, который с тех пор принял вид допроса. Когда Пасро, переведя дух, приготовлялся продолжать рассказ, кардинал сделал ему знак рукою продолжать и сказал:

– Оставим на минуту нищего в стороне; мы сейчас к нему воротимся. Будем говорить о бароне де Поанти, вашем сопернике, кажется, друг мой? Сколько дней видели вы его в Валь де Грасе?

Пасро сосчитал в уме.

– Ровно десять дней, – ответил он.

– Он не пропустил ни одного дня?

– Ни одного, за это я поручусь моей головой.

– В котором часу он приходил туда?

– В четыре.

– А уходил?

– При наступлении ночи.

– Хорошо. Что же он делал в это время?

– Он ходил взад и вперед, смотрел направо и налево, вперед и назад, как человек, который ждет.

– И вы знаете наверно, что его зовут барон де Поанти?

– Я слышал, как он сам называл себя. Он прибавил, что он в Париже только несколько дней.

– Это показывает, что по приезде в Париж он тотчас начал свои прогулки в Валь де Грасе. Еще что?

– Что он прямо приехал из Гренобля.

– Вы точно это слышали?

– Точно.

– Хорошо. Воротимся к вашему рассказу. Что делали этот барон де Поанти и тот человек, которого вы предполагаете переодетым нищим, когда вы их приметили?

– Они говорили как люди знакомые.

– Вы не слышали их разговора?

– Не слышал. Они были слишком далеко и притом, кажется, говорили шепотом.

– Далее!

– Увидев полицейского сержанта и гвардейцев, они побежали; но это было притворство, потому что вместо того, чтобы дать себя арестовать, они вдруг обернулись и бросились на гвардейцев со шпагами. Менее чем за одну минуту все было кончено: четыре гвардейца и сержант очутились на земле. Барон де Поанти не получил ни одной царапины, но нищий был ранен в правую руку, потому что потом держал шпагу в левой руке.

– А! – сказал Ришелье. – Нищий был ранен в правую руку? Очень хорошо.

– Да, – отвечал Пасро, – и поэтому его можно будет узнать.

– Далее? – сказал Ришелье.

– Когда я увидел, что они направляются к дому Денизы, я понял, что они хотят убежать через сад, и, так как не мог сделать ничего лучше, я захотел, по крайней мере, напасть на их следы и узнать, куда они убегут.

– Недурно, – сказал кардинал с довольным видом.

Пасро раздулся как павлин, приготовляющийся распустить хвост.

– Я обошел стены сада и, так как надеялся, поспел вовремя, чтобы увидеть их выходящими из ворот монастыря. Они дошли до берега и отправились по направлению к Иври. Чтобы не терять их из вида, я переехал реку, и, идя по другому берегу в одном направлении с ними, я мог приметить все их движения. Нищий вынул из кармана вещь, которую передал своему товарищу.

– Какая это была вещь? Вы ее видели?

– Мешок с деньгами. У меня хорошие глаза. Я видел.

– Далее?

– Они переехали реку в рыбачьей лодке, и, прежде чем пристали к берегу, нищий отдал еще вещь барону де Поанти. И эту я также видел. Это был ключ.

– Ключ?

– Большой ключ от большого замка, как бы от двери дома.

– Может быть, придется найти замок, который отпирает этот ключ, – сказал Ришелье. – Продолжайте, друг мой.

– Выйдя на берег, они сделали вид, будто не знают друг друга. Нищий прошел вперед на тридцать шагов, а барон де Поанти пошел позади. Ночь почти настала. Я следовал за ними по шуму их шагов, перелезая через стены, но не терял их из вида. Я разорвал себе платье, расцарапал кожу, но не обращал на это внимания. На Гревской площади нищий, за которым его товарищ все следовал как тень, вдруг вошел в небольшие улицы этого квартала и начал вертеться в разные стороны, как будто хотел заставить потерять свои следы. Но я их не потерял.

– Очень хорошо, – сказал Ришелье, снова оставшись доволен.

– Чрез полчаса разных поворотов они дошли наконец до улицы Сент-Онорэ. Пред Лувром была большая толпа. Там ожидали выезда английского посланника, которого принимал король. Я находился в двадцати шагах от двух человек, за которыми следил так давно. Вдруг нищий бросился в толпу. Я потерял его из вида. Я взглянул на барона де Поанти, но он также исчез.

– Вы их потеряли? – спросил обманутый в ожидании кардинал.

– Потерял, – ответил Пасро с холодным бешенством. – Но выслушайте мена до конца, и вы увидите, что я потерял не все.

– Говорите же.

– Толкаясь в толпе не знаю сколько времени, – продолжал Пасро, – я очутился в той стороне, откуда пришел, то есть на улице Сент-Онорэ. Все люди, окружавшие меня, следовали за свитой посланника, выехавшего из Лувра, до отеля, в котором он остановился. Когда карета въехала в ворота, толпа разошлась. Я увидел тогда, что нахожусь на улице Сен-Томас, напротив отеля Шеврез.

Кардинал превратился в слух.

– Я хотел уйти, когда, обернувшись, увидел в двух шагах от себя нищего, которого потерял пред Лувром. Он вкладывал ключ в замок маленькой двери. Дверь отворилась, он вошел и исчез.

– Какому дому принадлежала эта дверь? – с жадным любопытством спросил кардинал.

– Отелю Шеврез. Это первая дверь в стене, со стороны Лувра; должно быть, дверь черной лестницы, потому что снаружи нет молотка.

Ришелье узнал дверь, в которую его самого ввели к герцогине в тот вечер, когда начинается этот рассказ. Дверь эта прямо вела в комнаты герцогини де Шеврез. Стало быть, человек, переодетый нищим и имевший ключ от этой двери, мог быть только коротким знакомым герцогини. Но у герцогини было очень много коротких знакомых. Который же был это? Ришелье подумал с минуту, потом, приподняв опущенную голову, спросил клерка:

– Во все время, когда эти люди шли до Лувра, не приметили ли вы, что они разменялись каким-нибудь знаком?

– Не приметил, – ответил Пасро.

– Они не говорили между собой?

– Нет.

– И вы уверены, что в отель Шеврез вошел только один?

– Совершенно уверен. Высокий нищий вкладывал ключ в замок, когда я его приметил, а барона с ним не было.

Кардинал молчал несколько секунд.

– Итак, – продолжал он, возвращаясь снова к предмету, по-видимому имевшему в глазах его чрезвычайную важность, – итак, друг мой, во все время, которое вы следовали за ними, ничего в их движениях и в их жестах не возбудило вашего внимания?

Пасро опять подумал и повторил:

– Нет.

– Припомните хорошенько, – настаивал Ришелье.

Пасро отрицательно покачал своей толстой головой. Ришелье сделал знак, выражавший сожаление. Очевидно, он искал нить, которая могла бы руководить его сквозь лабиринт идей, а нити этой не оказалось там, где он надеялся ее найти. Но почти тотчас клерк вскрикнул от радости.

– Что такое? – спросил Ришелье.

– Вспомнил! Вспомнил! – вскричал Пасро.

– А!

– Да, на одной улице человек, вошедший в отель Шеврез, уронил носовой платок, а Поанти, который шел сзади, поднял его.

– А! А! – сказал Ришелье. – И вы помните, на какой улице было это?

– На улице Этюв, – ответил Пасро, подумав несколько секунд.

– Прекрасно! Ну, мой милый, – продолжал Ришелье, – этот носовой платок, оброненный и поднятый, был не что иное, как знак, условленный заранее между этими двумя людьми. Один, тот, который вошел в отель Шеврез, вел другого, который, приехав недавно, заблудился бы один на парижских улицах. Он отдал ему ключ и должен был показать замок. Платок этот был обронен не нечаянно; он упал напротив двери, которую отворяет этот ключ.

Пасро ударил себя в лоб с бешеным гневом. Слова кардинала, которые он выслушал с безграничным восторгом, вдруг объяснили ему все.

– Какой я дурак! – сказал он.

– Нет, друг мой, – бесстрастно возразил Ришелье, – вы не дурак, вы только молоды, и этот недостаток исчезнет по мере того, как вы будете становиться старше. Вы сегодня доказали ваш ум и качество еще более редкое – настойчивость. И от вас зависит, чтобы я поставил вам это в большую заслугу.

– Я готов. Что я должен сделать?

– Продолжать или, лучше сказать, дополнить то, что начали.

– Я только этого и желаю.

– То есть найти тот дом, от которого ключ был отдан барону де Поанти.

– Как же это сделать?

– Искать.

Клерк почесал себе лоб.

– Это может быть не совсем невозможно, – сказал он, – улица Этюв не очень длинна. Воротившись туда днем и припомнив шаг за шагом, на каком расстоянии находился я от угла улицы, когда барон наклонился и поднял носовой платок, может быть, я и успею.

– Это ваше дело. Найдите дом, где должен скрываться барон, и я дам вам двести пистолей.

– Я даром найду, – отвечал Пасро, из глаз которого сверкнула мрачная молния, – когда я говорю «даром», – продолжал он, – я лгу, но я найду его с радостью, не имея надежды на другую награду, кроме той, чтобы был повешен человек, лишивший меня любви Денизы.

– От вас зависит доставить себе это удовольствие и присоединить к нему две тысячи ливров. Ищите и найдите, а когда найдете, придите мне сказать.

– Вам?

– Мне, если я в этот день буду расположен вас принять, а если не можете видеть меня, спросите де Кавоа, капитана моих гвардейцев. Ему будут отданы приказания на этот счет.

– Благодарю.

– Воротимся теперь к человеку, который сегодня вечером вошел в отель Шеврез. Почему вы думаете, что его нищенское платье было переодеваньем и что он не настоящий нищий?

– О! Это видно, – отвечал Пасро.

– Вы узнаете его, если встретите в его настоящем костюме?

– Я думаю.

– Почему вы это думаете?

Пасро позволил себе улыбнуться.

– Все равно, в какое платье одет человек, в каждом человеке есть что-то, отличающее его от всех других и, следовательно, изменяющее ему. Тот, чьего лица я видеть не мог, так как оно было закрыто большими полями шляпы и длинной белой бородой, имеет в плечах и в движениях руки что-то такое, по чему я его узнаю теперь с первого взгляда среди тысячи. Весь вопрос состоит в том, чтобы встретить его, а может быть, я не встречусь с ним никогда.

– Я дам вам способ встретиться с ним, – сказал Ришелье. – Завтра здесь, в Люксембурге, будет большой праздник, который король и королева удостоят своим присутствием. На этом празднике соберутся все придворные. Если этот человек, как я предполагаю, знакомый герцогини де Шеврез, он будет там. Завтра придите и спросите аббата де Боаробера. Он введет вас в залы.

Пасро, подумав, какую фигуру представит он среди всей этой знати, не мог не вскрикнуть:

– Я, ваше преосвященство?

Ришелье понял его:

– Боаробер достанет вам все необходимое. Когда вы узнаете того, кого вам поручено искать, пройдите мимо меня и, чтобы привлечь мое внимание, поднесите руку к правому уху, потом встаньте позади него. Остальное касается меня.

– Хорошо, – сказал Пасро, не смевший возражать.

До сих пор Ришелье сохранял тон, принятый им вначале, тон благосклонный, внушительный. Пасро, сначала изумленный, мало-помалу привык к этому тону и наконец нашел, что его преосвященство, который, как говорили, был так страшен и так грозен, самый добрейший и самый сговорчивый из людей. Но когда, произнеся последние слова, он осмелился поднять на кардинала свои хитрые глаза, он невольно задрожал при виде нового выражения на лице кардинала. Его мрачный, холодный взгляд, острый как сталь, был устремлен на него, и жесткая саркастическая улыбка сжала углы его тонких губ под жесткими усами. Кардинал, влача медленно за собою свою длинную красную рясу, подошел к клерку медленными шагами и дотронулся до его плеча кончиком своего протянутого пальца.

– Господин Пасро, – сказал он сухим и ледяным голосом, – с этой минуты вы принадлежите мне и телом и душой; не забывайте этого; не забывайте также, что те, которые мне служат, получают награду выше своих надежд; те, которым придет мысль изменить мне, сами осуждают себя на смерть в ту минуту, когда эта мысль зарождается в их голове.

Прежде чем несчастный клерк, полумертвый от страха, сделал движение, показывавшее, что он опомнился, Ришелье взял со своего бюро колокольчик и позвонил. Явился лакей.

– Позовите де Кавоа, – сказал кардинал лакею.

Через несколько секунд вошел капитан гвардейцев.

– Господин де Кавоа, – сказал ему кардинал, – взгляните на этого молодого человека.

Он указал ему пальцем на Пасро. Капитан, которому это приказание могло показаться странным, не выразил ни малейшего удивления и начал холодно рассматривать Пасро. Будто барышник рассматривал достоинства и недостатки лошади, прежде чем станет ее торговать. Пасро не изменялся в лице, а только дрожал всеми членами. Внимание капитана гвардейцев его преосвященства казалось ему началом чего-то гибельного.

– Уверены ли вы, что узнаете его, Кавоа? – спросил кардинал, когда капитан гвардейцев кончил свой обзор.

– Совершенно уверен, ваше преосвященство, – отвечал де Кавоа.

– Этого достаточно.

Ришелье сделал знак головою и руками, указывая Пасро на дверь.

– Теперь ступайте, – сказал он, – и не забудьте ни одного из моих приказаний.

Пасро сделал движение, чтобы повиноваться и уйти, но мысль, терзавшая его, остановила его. Несмотря на свой страх, он оставался пригвожден на месте.

– Ваше преосвященство, – пролепетал он тоном, исполненным тоски, – могу ли надеяться, что я женюсь на Денизе?

Ришелье, несмотря на все свое самообладание, не мог удержаться от улыбки. Но у него достало сил отвечать серьезно. Притом чувство, обнаруженное этой мыслью клерка, было в глазах его самой сильной связью, которая могла привязать его к нему.

– Как я ни всемогущ, – сказал он, – но я не в силах выдать за вас девушку, которая не захочет за вас выйти; но я могу вам обещать, что если я останусь доволен вашей службой, то вы будете иметь удовольствие видеть собственными глазами, как повесят того, кто отнял ее у вас.

– Это все-таки что-нибудь да значит, – пробормотал Пасро глухим голосом. – Благодарю, ваше преосвященство.

Поклонившись до земли, он вышел из кабинета, пятясь задом.

– Теперь мы остались вдвоем, Кавоа, – сказал Ришелье капитану своих гвардейцев, потому что аббата де Боаробера, храпевшего на кресле, нечего было считать, – может быть, не сегодня-завтра, может быть, через неделю этот человек, которого вы видели сейчас, явится в мой дворец. Если я буду дома и приму его, то я сам скажу вам, что вам надо делать; но если я не приму его, он увидится с вами. Он это знает. Спросите у него, нашел ли он то, чего искал. Если он ответит вам утвердительно, возьмите с собою двадцать гвардейцев и обыщите дом, на который он вам укажет, и арестуйте всех, кого найдете там, начиная с барона де Поанти, которого этот негодяй непременно вам покажет. Вы меня поняли, Кавоа?

– Совершенно, ваше преосвященство, и могу уверить, что ваши приказания будут исполнены буквально.

– Хорошо, теперь пошлите ко мне Дюгрэ.

Де Кавоа поклонился кардиналу и вышел. Через минуту тот, кого спрашивал кардинал, находился перед ним. Дюгрэ был один из секретарей кардинала, которых было четверо и которые должны были поочередно являться на зов его во всякое время дня и ночи. Ришелье между той минутой, когда де Кавоа вышел, а Дюгрэ вошел, сел за свое бюро и на белом листе написал имя барона де Поанти.

– Дюгрэ, – сказал он секретарю, – вот имя человека, который приехал из Дофинэ восемь или десять дней тому назад. Напишите к губернатору этой провинции и потребуйте у него все сведения, какие только можно достать об этом бароне де Поанти.

Секретарь, не отвечая ни слова, поклонился, взял бумагу и вышел. Тогда Ришелье, оставшись один со спящим Боаробером, опрокинул голову назад, взглянул на потолок и пробормотал, размышляя вслух: