Текст книги "Объект «Зеро»"

Автор книги: Сергей Волков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

29 ноября 2204 года

Сегодня Чжао продемонстрировал членам Сокола небольшую фабрику, разместившуюся под двумя навесами на краю леса, у реки. Фабрика производила… бумагу. Да, самую настоящую бумагу, правда, не особенно белую и ровную, ну да это мелочи.

В последнее время с бумагой у нас возникли проблемы. Запасы всевозможных бланков, обнаруженные в модуле и предназначавшиеся для администрации колонии, подошли к концу, а привычная пленка, которой было много, не годилась – аспидова кровь не оставляла на ней следов.

Вообще аспиды стали нашим спасением, иначе, боюсь, нам пришлось бы использовать технологии древних шумеров и писать на сырой глине, так как графита на Медее обнаружить не удалось, по крайней мере пока.

Эти медлительные зверьки с устрашающей внешностью, за которую и удостоились грозного названия, встречались на плато всюду, но особенно много их водилось в лесных зарослях. Поймать аспида можно голыми руками. В пищу он не годится – мясо горчит и имеет неприятный запах, но вот аспидова кровь оказалась великолепными чернилами, в меру густыми, темно-синего цвета. Эти чернила не имели яркого запаха и после того, как высыхали, практически не смывались водой. В общем, с тем, чем писать, никаких проблем не было. А вот на чем…

Так что сморщенный китаец как раз вовремя реанимировал технологии раннего Средневековья, как он нам объяснил. В качестве исходного материала Чжао взял растущую в изобилии в сырых лесных низинах траву-полосатку. Так ее прозвали за странную окраску высоких, в рост человека, стеблей – серые полосы чередовались с красными и желтыми, точно кто-то специально траву раскрашивал.

Полосатку срезали, размочаливали специальными вальками и полученное волокно вываривали в больших чанах. В итоге получалась серая масса, которую вычерпывали из чанов и сушили на решетчатых медных листах. Чтобы не возникало комков, работницы фабрики, сплошь женщины-китаянки (где их только Чжао насобирал?), разминали бумажную массу руками. Потом сырые листы прокатывали через примитивный пресс с двумя валами, досушивали, и продукт был готов.

Признаюсь – я вначале с недоверием отнесся к этим шероховатым, неровным по краям листам.

– Самолепленная она какая-то… Рвется небось, расползается? – Я тряхнул рукой, в которой сжимал несколько листов китайской бумаги.

– Самолепленная? – усмехнулась Акка. – Что ж, пусть будет самолепленная. Лишь бы на ней можно было писать. Попробуй.

Я попробовал – обмакнул бронзовое перышко в аспидову кровь и вывел: «Самолепленная бумага. Автор – Чжао Жэнь». Чернила легли ровно, не расплылись, при этом на удивление быстро впитавшись. Китаец, наблюдавший за мной, склонив голову, меленько рассмеялся, взял лист, скомкал его, расправил, положил на стол перед Аккой.

– Вот, смотрите, госпожа! Дыр нет, нигде не порвалось. Хорошая бумага.

Акка улыбнулась:

– В самом деле. Вас надо наградить, господин Жэнь. Но пока у нас с этим туго, довольствуйтесь официальным титулом главного инженера-технолога колонии.

– Благодарю, – Чжао, не переставая улыбаться, по-европейски официально поклонился.

…Коллегиально решили, что пришло время карательной экспедиции против хрустальных червей. Лускус, собрав полторы тысячи добровцев, повел их за Перевал. В античервячных доспехах, вооруженные звенчами, они смотрелись грозно и комично одновременно.

– Марш полка Железных Дровосеков, – прокомментировал выступление истребительного отряда Гриша Панкратов.

– Дурак ты, – беззлобно ответил ему кто-то из колонны, уходящей за лимес, – для общей же пользы стараемся…

5 декабря 2204 года

Контуры нашей колонии видны все отчетливее. Они проявляются сквозь хаос и неразбериху, как на верфи сквозь нагромождения стапельных конструкций и монтажных ферм со временем проступают очертания корпуса спейсера.

Я стою у стены на Перевале, у нашего лимеса, где мы сражались с хрустальными червями, отстаивая свое право на жизнь. Передо мной лежит плоскогорье – форпост человечества на Медее. Справа, там, где лента дороги, ведущей от Медных гор, упирается в заводские корпуса, дымят трубы и блестят под лучами Эос новенькие крыши цехов. От излучины Безымянки тянется шлейф черного дыма – это работает паровой насос. Прямо, за зданиями больничного комплекса и школы, тянутся на восток ровные, прямые, как стрелы, улицы поселка с новыми домами. Пока их немного, и большинство колонистов живут в старых хижинах, но – лиха беда начало!

В сиреневой дымке, в дрожащем мареве дня почти не видно поселение желторобников, лагерь, как его именуют и они, и мы. Туда тоже ведет дорога, обычная, не вымощенная плитами. По ней ежедневно пылят сотни людей – утром на работу, вечером – с работы. Видимо, с едой у желторобников стало совсем плохо, а добровцам полагается обязательное питание и дополнительный паек для членов семей.

Дозорный со стены кричит дежурной страже у ворот – с равнин возвращается группа охотников. Вооруженные арбалетами, производство которых наладил Шерхель, такие группы ежедневно уходят за перевал. Благодаря их стараниям колония постоянно имеет свежее мясо.

На прыгунов мы больше не охотимся – этих удивительных зверей колонисты теперь используют как домашний скот. Но на равнинах обитает множество других животных. Например, альбы – тонконогие, быстрые существа, напоминающие земных антилоп. У альб длинные шеи молочно-белого цвета и серый чепрак на спине. Они, как и прыгуны, – сумчатые, и, возможно, в будущем биологи выяснят, что это родственные виды.

Помимо альб, охотники часто привозят туши шерстяных свиней (на самом деле эти звери больше похожи на сурков-переростков, но название прижилось), ногоедов (это небольшие травоядные существа, у которых голова расположена между передними лапами, и когда они кормятся, возникает ощущение, что звери обгладывают собственные ноги) и топотунов (неуклюжих длиннорылых животных, все тело которых покрыто наростами и шишками). Вообще животный мир Медеи довольно разнообразен, но пока нам не встречались крупные хищники, за исключением хрустальных червей и аллимотов. О последних следует сказать особо: эти громадные твари оказались до изумления примитивными существами. Охотятся аллимоты так: заметив стадо прыгунов или альб, зверь распахивает огромную пасть и мчится по степи прямо к своей добыче, развивая приличную скорость. Травоядные, завидев аллимота, разбегаются кто куда, и хоть одна особь да окажется на пути у хищника. Человеку же, чтобы избегнуть встречи с этим страшилищем, достаточно просто отойти в сторону – атакующий аллимот ничего не видит перед собой и обязательно промахнется. А поскольку размеры и вес его весьма приличные, повторную атаку аллимот предпринимает обычно только через несколько минут – ему банально нужно отдохнуть.

Возвращаясь с Перевала, столкнулся с группой колонистов, идущих от Обрыва. Я слышал, что там, примерно в том месте, где когда-то прыгнул в бездну несчастный Минхас Багика Синх, есть что-то вроде храма или святилища, посвященного всем погибшим во время катастрофы, и многие ходят туда, чтобы вспомнить о родных и близких людях, ставших жертвами Медеи.

От нестройной толпы отделилась хрупкая фигурка и двинулась в мою сторону. Вскоре я узнал ее – Медея. Узнал и тут же разозлился. Ну вот, опять! Опять непонятный разговор ни о чем, полуфразы, полувздохи… Нет уж, пора с этим что-то делать. Как там раньше это называли? Отшить, кажется? Вот и мне надо отшить эту гречанку. Раз и навсегда!

– Здравствуй. – Девушка приветливо улыбнулась, сверкнула глазищами, и весь мой пыл куда-то испарился. Но я все же продолжал хорохориться, поэтому ответил, как мне показалось, независимо и грубовато:

– И тебе не хворать.

– Ты очень занят, Кли-им…

Это ее «Кли-им» всегда обезоруживало меня, вот и теперь ладони стали влажными и неожиданно запылали уши. Хорошо, что их не видно под отросшими волосами…

– Сейчас все заняты, Медея. Ты же знаешь – мы переделываем планету под себя. Кстати, наш комендант сказала…

– Наш комендант. – Девушка улыбнулась, немного печально и даже, как мне показалось, презрительно. – Ты не можешь забыть эту женщину, Кли-им. Но у вас с ней все в прошлом, а в будущем она принесет тебе только зло.

– У нас с тобой тоже ничего не будет! – почти крикнул я. – Перестань ходить за мной. Ты мне не нужна, понимаешь?

Она снова улыбнулась.

– Как мужчина может понимать, нужна ему женщина или нет? Мужчина умеет делать и решать. Понимать – удел женщин…

– Ну, это же смешно, – несколько успокоившись, я заговорил тише. – Ты – еще совсем девочка, я – взрослый мужик. У меня дел по горло, я поесть-поспать не успеваю, а тут ты…

Она тряхнула волосами и подошла совсем близко. Черт, эти волосы… Как крыло ночной птицы. Нет, как сама ночь. А глаза… бездна, темная, непроглядная… «Колдунья она, что ли?» – в который раз мелькнула у меня мысль.

– Ты боишься меня, Кли-им… – тихо пропела Медея. – Большой человек, мужчина, ты боишься меня, как боялся своей судьбы всю жизнь. Теперь судьбы нет. Есть Медея. Есть я. Мы будем вместе. Не сейчас. Не завтра. У нас будут дети. Дом. Жизнь. Иди, Кли-им. Все уже случилось. Твой путь ждет тебя. Иди!

И она, вдруг толкнув меня кулачками в грудь, развернулась и бросилась прочь.

Я стоял, ошарашенный и действительно несколько испуганный. Девочка явно не в себе… С другой стороны, это ее искусство завлекать. Черт, а ведь если бы она захотела, я, пожалуй, пошел бы с ней куда угодно и сделал все, что она пожелает!

Вот тебе и маленькая гречаночка. «Твой путь ждет тебя». Какой путь? Куда? Или это все последствия ай-ти-голодания?

Нет, надо работать. Работать, работать и еще раз – работать. Что там у нас на очереди, о чем говорили на последнем Соколе? Кажется, средства связи… Та-ак, что тут можно придумать… Какая была связь в Средние века? Гонцы, скороходы… не то. Голубиная почта, столбы дыма, там-тамы у негров в Африке… это уже теплее. Правда, голубей тут нет, но можно попробовать приручить черных чаек. Там-тамы – это вообще здорово. Передача сообщений на расстоянии. Вот только нужна тишина, а как тут, на заводе, скажем, ее добьешься?

И тут меня в буквальном смысле слова осенило. Далеко внизу, у двухэтажного здания школы, добровцы сгружали с повозки свежеотлитые листы меди для крыши. Луч Эос отразился от еще не успевшего окислиться листа и резанул мне по глазам.

– Световой телеграф! – вслух сказал я. – Ну конечно! Как его, бишь… гелиограф? Зеркала на мачтах, система тросов и азбука, построенная на сочетании коротких и длинных вспышек. Это же было, это использовалось, я читал! Ай да Клим, ай да коллега Александра Сергеевича!

И выкинув из головы черноволосую Медею с ее пугающими пророчествами, я устремился к заводским воротам – надо было обговорить все с Шерхелем и Чжао…

12 декабря 2204 года

На Соколе обсуждали поисково-разведывательную экспедицию. С тем, что нужно попытаться найти Первый малый модуль, никто не спорит. Вопрос в другом: как это сделать?

Копий сломали – целый лес, но в итоге уперлись в неразрешимую проблему транспорта. Пешая экспедиция затянется на месяцы; прыгуны не выход, они передвигаются немногим быстрее человека, за исключением коротких рывков, позволяющих им удирать от хрустальных червей.

Шерхель предложил построить паровой экипаж и использовать его. Упрямый немец гнул свою линию, несмотря на то что Петр Янович быстро рассчитал, что вес агрегата не позволит тому быстро передвигаться в условиях мягкой почвы здешних равнин.

И вот, когда уже все буквально охрипли от споров, молчавший всю дорогу Никита Чернышов поднялся из-за стола, обвел присутствующих тяжелым взглядом и негромко сказал:

– Идти, ехать… лететь надо!

– Вы предлагаете построить медный стратолет? – с ехидцей в голосе осведомился у Никиты Желтовский.

Чернышову тон Петра Яновича не понравился. Он набычился, несколько секунд помолчал и ответил:

– Дирижабль. Я предлагаю построить низковысотный дирижабль с открытой гондолой. По типу дирижабля Жиффара. Паровой двигатель, мягкая оболочка, при попутном ветре ставятся паруса. Ну, и есть кое-какие идеи касательно увеличения подъемной силы.

– Вы строили дирижабли? – немедленно спросил Петр Янович. Вопреки моим ожиданиям, Никита кивнул утвердительно.

– Строил. Еще курсантом. У нас был клуб аэронавтов. Монгольфьеры, газовые аэростаты, махолеты… Я знаю, о чем говорю.

Зигфрид Шерхель, потирая руки, вдруг заулыбался:

– А что? Идея перспективная. Компактный паровой двигатель, экономичный и эффективный. Мы бы попробовали, да, уважаемый Чжао?

Китаец, как всегда немногословный, кивнул. Все зашумели. Одни размахивали руками, доказывая, что такой дирижабль невозможен в принципе, другие соглашались с Чернышовым. Желтовский, задумавшись, что-то писал в блокноте.

– Я сразу выделю узкие моменты, – уверенно басил Никита. – Во-первых, газ для аэростата. Во-вторых, материал для оболочки. В третьих, термошар…

– Э-э-э, простите, как вы сказали? – оторвавшийся от своих записей Петр Янович вопросительно смотрел на Чернышова. – Термо что?

– Термошар, – ответил Никита. В помещении вдруг стало тихо, все прислушались к тому, что говорит лейтенант. А он продолжил, рукой рисуя в воздухе округлые линии: – Так называется нагреваемая сфера, расположенная внутри аэростата. Дело в том, что для повышения температуры, а следовательно, и подъемной силы дирижабля до необходимого уровня нужны современные, высокотехнологичные горелки. У нас таких нет, и сделать их мы не можем. Кроме того, у нас нет инертных газов и установок для их добычи и сжижения. В лучшем случае мы сумеем произвести что-то тяжелое. При помощи архаичной печи или жаровни мы сможем нагреть довольно небольшой объем. Но если поместить внутри газового аэростата сравнительно небольшую сферу из материала с хорошими теплопроводными свойствами и подавать в нее нагретый воздух по специальному жаропроводу, газ будет нагреваться от стенок термошара и поднимать дирижабль вверх. Мы делали экспериментальную модель такого судна. Она летала.

Чжао одобрительно цокнул языком и тоже сделал несколько пометок на листе бумаги.

– Оболочку из прыгуньих сумок можно скроить, – неожиданно пробурчал Прохор Лапин. – У нас мужики их вялят, мнут и сапожки пацанам да девкам шьют. Крепкие и легкие получаются.

Акка протянула руку к колокольчику, коротко прозвонила. Воцарилась тишина.

– В рабочую группу по созданию дирижабля для экспедиции назначаются Шерхель, Чжао, Желтовский, Лапин, Чернышов и…

Она поискала глазами, нашла меня, едва заметно кивнула.

– …и Елисеев. Начальник группы – Чернышов. Руководителем экспедиции назначается Елисеев. Завтра к вечеру мы должны получить техническое обоснование проекта дирижабля, а также соображения Елисеева по составу, маршруту и материальному обеспечению экспедиции. Все, заседание Совета колонии окончено.

Я скрипнул зубами. Если бы не уверенность, что роботы на Медее функционировать не могут, я бы решил, что Акка – биоид. Все четко, точно, уверенно и правильно. Правильно, черт возьми! Кому еще лететь, как не мне? Из всех членов Сокола я – самый заурядный, самый заменяемый человек, не отягощенный уникальными знаниями, умениями или авторитетом среди соплеменников. Так что случись чего – исчезновение Клима Елисеева никак не скажется на выживаемости колонии. Строить дорогу к копям у Медных гор могут и другие. Акка просчитала все и приняла максимально прагматичное решение. Но его скрытую подоплеку понимал, похоже, только я.

«Но вот хренушки! – с непонятной самому себе злостью подумал я. – Возьму с собой Игоря Макарова. Не дадут – вообще никуда не полечу».

Не одному мне решение Акки пришлось не по вкусу. Чернышов нахмурился, протиснулся к ней мимо выходящих членов Сокола и принялся что-то горячо доказывать. Акка внимательно выслушала лейтенанта и спокойно повторила:

– Старшим полетит Елисеев. Ты, лейтенант, нужен здесь.

Воцарилась тишина. Я отчетливо услышал, как Чернышов скрипнул зубами. Но он не хуже меня знал – приказ есть приказ, и перечить нашему коменданту – дело гиблое. Сжав кулаки, Никита с каменным лицом пошел к выходу.

На улице я догнал его. Никита сердито отвязывал оседланного прыгуна – он собирался ехать к сибирякам Лапина, смотреть материал для оболочки дирижабля.

– Ты чего злишься?

– А, счастливчик, – Чернышов ожег меня взглядом через плечо. – Строить мне, а полетишь ты…

– Ты чего, заболел? – Я дернул лейтенанта за рукав, разворачивая его к себе лицом. – Ну-ка, давай выкладывай, в чем дело!

Но Чернышов не успел ничего сказать – над плоскогорьем раскатисто прогремел мощный взрыв. У нас под ногами дрогнула земля, прошелестела взрывная волна, а за заводскими трубами в небе поднялось огромное пылевое облако.

– Лаборатория! – хором вскрикнули мы и сорвались с места.

Побросав работу, отовсюду сбегались люди. Сверху сыпался песок и мелкие камни. Мы обогнули заводскую ограду и увидели огромную воронку на том месте, где стояла лаборатория. Визжал раненый прыгун. Чуть поодаль, прямо на земле, сидели Игорь Макаров и Чжао. Китаец тряс головой, непривычно бледный и серьезный. Игорь растеряно улыбался.

– П-представляешь, мы м-минуту назад у них б-были… – сказал он, увидев меня, – я т-только с к-копей приехал, Ч-чжао встрет-тил. З-зашли, п-поговорили. В-вадим новую смесь п-придумал, они с М-мигелем р-радовались… И в-вот…

Тем же вечером состоялись похороны. Точнее, хоронить практически было нечего – мы нашли лишь несколько, как пишут в криминальных хрониках, «фрагментов тел». На могиле поставили памятник – медный обелиск с вплавленными в металл кусками камня с того места, где стояла лаборатория. Гроб с останками старшего лейтенанта ВКС Вадима Кондратьева и геофизика Мигеля Тежу опустили в яму, и тысячи звенчей взметнулись над толпой, своим звоном салютуя нашим погибшим товарищам.

Возвращаясь с похорон, Шерхель сказал мне:

– Это как удар под дых. Вроде только все стало нормально – и вот…

24 декабря 2204 года

Судя по нашему календарю, скоро Новый год. По этому случаю у здания Сокола на площади поставили большую каменную сосну, и ребятишки из поселка под руководством учителей и воспитателей весь день наряжали ее.

Заканчивается монтаж гелиографов, сделанных по нашим с Зигфридом чертежам. Один уже установлен на крыше литейного цеха, второй – на половине дороги к копям, третий как раз сегодня укрепляют на вышке, пристроенной к дому Совета колонии. Толя Кислицын набрал группу светосигнальщиков и обучает их азбуке Морзе. Акка приказала в обязательном порядке освоить азбуку всем членам Сокола, так что вечерами мы теперь «ходим в школу».

На площадке, расположенной позади заводских цехов, арбайтеры выстроили стапель и уже приступили к сборке гондолы. Чжао, оправившийся после взрыва, колдует над жаровней, довольно-таки сложным механизмом, включающим в себя небольшую паровую машину и воздухонагреватель. Чернышов, как ответственный за создание дирижабля, днюет и ночует на стапеле. Похоже, что к середине января наш «Кондор» – почему-то Акка настояла на этом названии, хотя я предлагал «Странник», а Макаров – «Стремительный» – сможет подняться в воздух.

Игорь сильно переменился после смерти Кондратьева и Мигеля Тежу. Геофизик стал замкнутым, угрюмым. Если раньше он, занятый на копях, не особо горел желанием лететь со мной, то теперь сам начал интересоваться ходом постройки дирижабля, и похоже, ему хочется поскорее покинуть наше плоскогорье.

30 декабря 2204 года

Мы находимся на Медее достаточно долго, чтобы понять, что в этих широтах разброс температур в течение года весьма невелик. За три с небольшим месяца холодало лишь однажды, во время нападения хрустальных червей, да и то назвать это понижение температуры серьезным похолоданием как-то язык не поворачивается – даже ночью пар изо рта не шел, а стало быть, температура не опускалась ниже пятнадцати градусов по Цельсию. Все остальное время стоит курортная теплынь, скорее всего где-то около двадцати пяти – двадцати семи градусов.

Утром возвращался со стапеля и встретил Желтовского. Профессор весь в планах и идеях. Утверждает, что после того, как мы освоим производство стекла, он сумеет соорудить термометр. Я возразил ему, намекая, что практической пользы от такого термометра немного, ибо он неоткалиброван и будет показывать весьма неточно. Но Желтовский меня уел, сообщив, что рассчитает шкалу и нулевую отметку во время вояжа в горы, к которому он усиленно готовится.

– Все очень просто! – ероша волосы, с воодушевлением говорил Петр Янович. – Когда экспедиция достигнет высокогорья, где лежат снега, я произведу замеры. Как только вода в контрольном сосуде замерзнет – я отмечу «ноль». Далее измерю собственную температуру и отмечу тридцать семь градусов. После этого останется лишь разграфить шкалу – и термометр готов!

На берегу Безымянки я неожиданно наткнулся на Никиту Чернышова. Лейтенант лежал на камнях, заложив руки за голову, и смотрел в небо, следя за кругами, которые описывала одинокая черная чайка.

– Здорово! Загораешь? – Я уселся рядом. – Сегодня вечером Чжао с Шерхелем обещали продемонстрировать в действии паровую машину для дирижабля.

Чернышов вздохнул и ничего не ответил. Помолчав какое-то время, он наконец произнес:

– Везет тебе, Клим.

– То есть? – не понял я.

– Понимаешь, сержант… устал я. – Никита сел и посмотрел на меня. – Я же – летун. Орбитальщик. Про Церерскую бойню слышал? Вот после нее меня и списали. А до этого я четыре года… И на «Грозном», и на «Сталинграде», и на «Смоленске». Ходил сперва на «Радонежах», это тяжелый истребитель, спарка, штурманом, потом пересел на третий «Святогор», их еще «шестоперами» называют, за шесть килей… Как я летал, сержант! Когда звучит команда и твоя машина срывается со стартовых направляющих, сердце замирает. Потом – раз! – и пошел! Вниз, вниз, а вокруг плазма, облака белые, звезды сверху, и такой простор. Ты не поймешь… Не обижайся, но это надо испытать самому. И если ты хоть однажды сам вел машину на боевое, сам бросал ее в плотные слои, сам вел огонь – этого ты уже никогда не забудешь. Наверное, так же наркотики действуют. Один раз поймал кайф – и всегда хочешь еще, еще…

Там, на Церере, мой «шестопер» получил два «нагля» в оперение. Повреждения ерундовые, мне бы на базу, на «Смоленск» ковылять потихонечку, благо ребята раскромсали вышедшее нам на перехват авиакрыло «Гризли» в клочья. Осталось бомберы посшибать – и плацдарм спасен, можно начинать переброску войск. Ну, я, дурак, тоже полез… Увлекся, забыл, что маневренности с покоцанными килями никакой. И влетел под импульс кормовой батареи «трехголового» – были у Коалиции такие тяжелые орбитальные бомбардировщики с тремя фюзеляжами… Как катапульта сработала – не помню. Меня по маяку нашли, спустя шесть часов. Госпиталь, аттестационно-медицинская комиссия… В общем, к «полетам, связанным с гравитационной нагрузкой, не годен…». Гады. Я дождался в коридоре самое главное светило, говорю ему: «Доктор, это что же, навсегда? А как же регенерационная медицина?» А он мне: «Молодой человек, я бы вам не советовал. Но поскольку возможности человеческого организма безграничны и до конца так и не познаны, надежды я вас лишать не буду. Давайте снова встретимся через пару лет, посмотрим, как у вас будут обстоять дела».

Пару лет! И это при том, что я поначалу каждую ночь летал! Тяжело было. Я в глубинники пошел, на «Русь» эту попал. Но дальний космос – это не то. Никаких ощущений. Сидишь в металлической коробке, в огромном герметичном ящике. Везде – приборы, все – по показателям. Сто световых туда, двести – сюда. Тоска зеленая…

Ты знаешь, сержант, когда модуль грохнулся и все случилось, я в какой-то момент обрадовался даже – вот где я полетаю-то! Ведь со временем появится же здесь энергия, электромагнитность эта треклятая, все на круги своя придет. Ну, и будет у колонии своя авиация, а потом и орбитальники, внеатмосферники. Тут-то я и пригожусь, тут-то меня никто не сможет отодвинуть. А видишь, как вышло. Веришь, нет, я вот руку готов отдать, чтобы вместо тебя полететь на этом дирижабле. Но об-сто-я-тель-ства, мать их…

– Ты это, лейтенант… – Я сглотнул. Никогда не подозревал я в вечно мрачном Чернышове таких вот эмоций, скрытых глубоко в душе бывшего пилота. – Мы ж не на один раз летим. Вернемся – полетаешь еще. Да и другие аппараты будут. Может, и паровой самолет сделаем или еще что.

– Да ладно, – отмахнулся он, провел ладонью по лицу, словно стирая что-то, и спустя несколько секунд передо мной уже был прежний лейтенант Никита Чернышов, заместитель военного коменданта колонии Земной Федерации на Медее.