Текст книги "Хрустальная колыбель"

Автор книги: Сергей Юрьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Орвин сидел напротив Служителя, подперев кулаком подбородок, и, казалось, смотрел сквозь своего собеседника. И больше всего его сейчас беспокоило не то, что вот-вот где-то рядом разверзнется бездна, из которой полезут ужасные твари, а то, что он, воин, прошедший множество битв, в том числе и с нечистью, не может ни на что решиться – то ли, как и подобает благородному эллору, оставаться даже в мелочах верным вассальной грамоте, то ли закрыть глаза на то, что какие-то люди без спросу перешли границу, то ли обнажить свой меч и стать рядом с ними, пусть даже это не понравится лорду Иллару. А лорду это точно не понравится. Только третьего дня здесь побывал отряд из замка – ловили беглых ведунов. Лорд пообещал невиданную награду всякому, кто поможет ему проникнуть в опочивальню, но уже шестеро ведунов, пытавшихся распутать хитросплетение огненных знаков, сгорели заживо, а дым и пепел, оставшийся от них, быстрым дуновением сквозняка втянуло под неприступную дверь. Ведуны, обосновавшиеся в Холм-Эсте, теперь разбегались кто куда – и в сторону Вольных Селищ, и к варварам, и даже на лодках по Великим Водам – навстречу неизвестности.

– Святитель… – Орвин сделал паузу, выгадывая лишнее мгновение, чтобы решиться хоть на что-нибудь. – Святитель, твоё появление здесь – великая честь для всех нас. Но поймёт ли это мой лорд – я не знаю. Он сам, может быть, скоро здесь появится.

– У нас нет времени, эллор. – Герант поднялся со скамейки и склонился к Орвину через стол. – Ты всё равно не сможешь нас задержать. Ты просто не решишься этого сделать. А если попытаешься, то твоя собственная совесть будет мучить тебя всю оставшуюся жизнь. И после жизни – тоже.

– Но дверь заперта! Туда никто не может проникнуть. Может, не стоит это дело ворошить? – Орвин чувствовал, что с каждым словом всё больше ненавидит себя. Святитель, несомненно, прав, но…

– Если туда никто не может войти, это вовсе не означает, что никто или ничто не выползет оттуда. Орвин, тебе мало четверых безликих всадников? Мало?! А ведь это только морок!

– Завтра… – Чувствовалось, что Хуборг уже сдаётся. – Завтра на рассвете. Я дам вам хороших коней. И сам тоже… С вами поеду.

Герант облегчённо вздохнул и уселся на место. Орвин достал из погребца кувшин с медовухой и наполнил корчаги, к явному удовольствию волхва.

– Мой лорд спит и видит, чтобы меня без моей дружины подловить. – Эллор взялся обеими руками за свою корчагу. – Так что давайте-ка поднимем – за упокой моей души.

– Не торопись, эллор, – отозвался Герант. – Раньше срока никто не умирает, а нам теперь всем по пути…

Глава 6

Если бы мудрость и знания не рождались среди людей, то было бы совершенно непонятно, зачем мы нужны Творцу. Он дал нам путь, но идти по нему мы должны сами, и нас не должно пугать бездорожье. Книга Ведунов

Серебряные шары, прикованные к самому краю Бездны, плавали в густом искрящемся мареве, негромко позвякивая цепями. Всё было точно так, как в то мгновение, когда Великолепный в гневе обратил в камень прекраснейшее в мире тело и выбросил его, словно мусор, на поругание ничтожным смертным тварям. Возможно, он хотел превратить её в бесформенный булыжник, но разрушить совершенную форму оказалось ему не по силам.

Гейра оторвалась от мозаичного пола и облетела пару раз вокруг одного из шаров, а потом, зависнув рядом с ним, постучала костяшками пальцев по его холодной поверхности. Раздался приглушённый стон, повторённый многократным эхом. Значит, тот, кто был внутри, услышал её, и теперь оставалось только ждать, когда Гордый Дух войдёт в её сознание. Воля узников сгорает в холодном пламени Алой звезды, но здесь, внутри пылающего шара, она целиком в их власти. Великолепный знал, как укротить их волю и направить на пользу себе. У неё, Гейры, всё это впереди. А пока не стоит даже думать об этом – ничего, кроме трепета, почтения и восторга! Вот они – те, кто бросил вызов Небесному Тирану, те, кому стали однажды тесны оковы мира и закона, скучной гармонии, навязанной тем, кто именует себя Творцом. Истинный Порядок есть Хаос, где каждый, кто имеет волю, – сам себе закон, сам себе творец, сам себе истина! Интересно, кто упрятан именно под эту оболочку… Аспар? Луциф? Великолепный почти ничего не рассказывал о Гордых Духах, хотя сам был свидетелем тех времён, когда по их воле из Небытия миру являлись монстры, чудовищные и прекрасные, и кровью наполнялись кубки земных владык, и от их столкновений над пиршественным столом сотрясались Небеса. Ужас и страдания ничтожных смертных тварей утоляли безмерную жажду Властелинов, и бездонное чрево Небытия уже готово было разродиться новым Творением, в котором каждый мог выбрать свой путь и обрести собственную свободу.

Гейра всем телом прижалась к оболочке узилища, и вдруг ей захотелось, чтобы тело её распалось и просочилось туда, вовнутрь, в иное мироздание, где для торжества плоти не нужна сама плоть, где ничто не имеет ценности, кроме вечного гибельного восторга.

– Аспар! Я хочу тебя! – Её тело, испытавшее близость тысяч смертных, всех Избранных, самого Великолепного, теперь жаждало большего, оно начало терять форму, растекаясь недостоявшим студнем по поверхности шара в поисках пор, трещинок или впадин, позволяющих хоть на полпальца оказаться ближе к вожделенной цели. Но в оболочке не находилось изъянов, и её страстный порыв постепенно вытеснялся досадой неудовлетворённости. Но зато сквозь мутное искажённое зеркало, к которому прилипли её глаза, выкатившиеся из глазниц, начали проступать видения. Многоногая тварь, покрытая мелкой чешуёй, ворочалась в груде копошащихся тел, заполнивших огромный котлован, окружённый со всех сторон огнедышащими горами. Тела жили своей жизнью, тварь – своей, и казалось, никто не обращал друг на друга внимания, и при этом каждый хотел овладеть всеми. То и дело в стороны разлетались оторванные головы и разодранные тела, но у голов моментально отрастали новые туловища, и самые страшные раны тут же зарастали, оставляя уродливые рубцы. Там, в мире Аспара (Или Иблита? А может быть – Луцифа?), не было смерти, а страдание стало лишь одной из плотских утех. Тварь легла на спину, и стало заметно, что её многочисленные ноги по форме напоминают человеческие. Хозяин замкнутого мира начал откусывать у себя конечности и выплёвывать кровоточащие обрубки. От них тут же начали отрастать тела, но большинство из новобранцев этой бесконечной оргии, не успев окрепнуть, становилось пищей более опытных обитателей котлована.

– Аспар! Я хочу тебя! – Гейра уже обволокла своим телом почти весь шар, но тут её пронзила внезапная боль, которая заставила забыть и о видении, и о жажде, и о страсти. Шар, к которому она так неосторожно прижалась, оказался не просто серебряным. Чтобы уберечься от серебра, Избранным хватало воли, погружённой в Ничто, – достаточно было убедить себя, что серебро не повредит плоти, и верить в то, что боли не существует вовсе, что боль – это удел смертных. Но сейчас… В последний миг, когда спасительная тьма уже обволакивала сознание, она успела ослабить свои липкие объятия и ржавым пеплом осыпалась на мозаичный пол, как раз туда, где кусочки смальты слагались в длинную ящерицу со множеством человеческих ног, пастью, полной иглоподобных зубов, и невинными ясными голубыми глазами.

– Всё пишешь? – Траор-Резчик лежал на потолке и уже давно наблюдал, как Брик-Проповедник, не отрываясь, вырисовывает изящные хвостатые знаки на бесконечной ленте из тонко выделанной кожи для письма. – Пиши, пиши… Только кто читать всё это будет. Может быть, я? Если хорошенечко попросить, я, возможно, и соглашусь, только недёшево обойдётся.

Брик коротко глянул на него, задрав кверху обросший щетиной заострённый подбородок, без предупреждения плюнул и продолжил своё занятие, не обращая внимания на то, как Резчик стряхивает со своего чёрного с красным шитьём камзола ошмётки горячей пузырящейся едкой слюны.

– Не подобает Служителю, пусть даже бывшему, вести себя подобным образом! – Резчик ожидал подобной реакции, но не думал, что возмездие за столь невинную насмешку будет столь стремительным. – Я думаю, что Великолепный не одобрил бы такого непочтительного поведения.

– Заткнись! – На этот раз Брик даже не посмотрел на своего назойливого собеседника, который медленно, но верно сходил с ума от долгого безделья. Лучше бы он хоть раз в жизни напряг свои хилые мозги и придумал, как отсюда выбраться. «Путь Истины» успели доставить по назначению, пока связь Несотворённого пространства и Сотворённого мира ещё не прервалась. А «Путь Свободы», сочинение, куда более убедительное, пылится в столе, и по нему ползают хомрики, а недавно на драгоценном свитке образовалось пятно лиловой плесени. Уже скоро будет завершена работа над третьей книгой, и, похоже, «Путь Совершенного Удовольствия» ждёт та же незавидная участь.

– Ну, ладно… Уговорил, – не унимался Резчик, который предпочитал ходить оплёванным, чем скучать в одиночестве. – Можешь почитать мне вслух твою писанину. Помнится, Гейре ты любил почитать.

Предложение было более чем соблазнительным. Конечно, Резчику всё равно не постигнуть всей глубины этих книг, этого творения великого разума, вдохновлённого памятью о Великолепном и близостью Алой звезды, манящий и пугающий свет которой то с одной стороны, то с другой падал на стены скромного уютного замка, висящего посреди безбрежного Небытия.

Несколько раз Проповедник пытался устремиться туда, где Гордые Духи, когда-то показавшие всем тварям земным цену истинной свободы, томятся в своих узилищах, но какая-то неведомая сила всякий раз отбрасывала его назад, вот за этот стол, к этому бесконечному свитку. Что это было? Возможно, Величайшие не хотят допускать его к себе, пока Учение, угодное им, не будет до конца изложено на кожах для письма.

– Эй, лысый кретин! Читай давай, а то уйду! – Резчик знал, что возможность поораторствовать хоть перед кем-то может заменить Брику все мыслимые удовольствия. Знал и завидовал ему самой чёрной завистью. Здесь, в Несотворённом пространстве, можно было погрузиться в любые иллюзии, но в них не было того сладостного привкуса плоти, без которого всё стремительно приедалось, иногда даже не начавшись.

Но Проповедник почему-то не торопился отматывать назад шелестящую ленту, выискивая наиболее удачные, по его мнению, места. Он неожиданно извлёк из-под столешницы огромную фигу и, изобразив на лице счастливую улыбку, швырнул её Резчику в лицо. Мягкий плод распался на мелкие брызги, и Траор с ужасом заметил, что приторно-сладкий сок растекается не только по его щекам, но и заляпал драгоценный камзол, настоящий, тот самый, который пару сотен лет назад привлёк именно к нему внимание Великолепного, хотя рядом в тот момент стояло несколько дюжин блестящих эрдосских кавалеров, не уступающих ему ни в доблести, ни в подлости.

– Ты что сделал, а? – Траор настолько опешил, что наиболее естественная мысль – превратиться в орлана-траурника, расклевать обидчику темя и выпить его мозги – пришла ему в голову с опозданием. Он успел задуматься: а стоит ли связываться с психом. – А ты знаешь, что я с тобой сделаю?!

– Ничего ты со мной не сделаешь! – взвился Проповедник. – Пока мы здесь, ты даже на горшок по-настоящему сходить не сможешь, дубина!

Резчик сразу же погрустнел. Сладкая слизь, только что покрывавшая липкими пятнами его лицо и одежду, уже испарилась, и это повергло его в большее уныние, чем неожиданная выходка Брика. Здесь не было ничего невозможного, стоило только пожелать… Но стоило забыть о своём желании или просто потерять из виду своё создание, как оно тут же исчезало, поглощалось вязкой тьмой Несотворённого пространства. Этот замок когда-то перетаскал сюда по кирпичику Хомрик-Писарь, урод, который скверно служил Великолепному, за что и пострадал, распавшись на несметное множество домашних насекомых, лишённых разума. Но эти стены, башни, столы, стулья, роскошные гобелены, огонь в очаге, кожи для письма, которые сейчас пачкал Проповедник, – всё это было доставлено оттуда, из Сотворённого мира. Создать здесь что-либо истинно сущее не мог ни Писарь, ни Резчик и ни один из прочих Избранных, тех, кого уже нет, или тех, кого сейчас ждёт старость и смерть – там, среди прочих смертных тварей. Великолепный владел Алой звездой, и силы Гордых Духов были доступны ему, но сейчас, когда и его не стало, проснулись Инферы, гигантские стражники, охраняющие все подступы к Узилищу.

Нет, об этом лучше не думать! Лучше продолжать купаться в сладких иллюзиях и никуда не спешить – в конце концов, в запасе осталась целая вечность, и надо выжать из неё всё.

– А где ты достал столь замечательный плод? – поинтересовался Траор, облизывая губы, на которых ещё сохранился привкус терпкой вяжущей сладости. – Тоже от Хомрика осталось?

– От Хомрика здесь ничего не осталось, кроме вони! – Проповедник был явно раздражён болтовнёй товарища по несчастью. – Места надо знать! Ты тут лет двести ошиваешься, а до сих пор – как слепой котёнок. Мои труды читать надо! И откроются тебе Истина, Свобода и Совершенное Удовольствие.

– А ты мне скажи… – Но Резчик уже заметил, что блаженный Брик вновь взял перо, а значит, его, Траора, блестящего кавалера, приятного собеседника, Избранного, создателя великого множества изваяний Великолепного, которые, наверное, до сих пор служат лучшими украшениями капищ, – уже просто не видят и не слышат, как будто он – презренная пыль под ногами какого-то выскочки, которого Гейра притащила сюда и представила Великолепному без году неделя тому назад. Что ж, когда будет возможность, он, Траор-Резчик, припомнит все обиды, которые успели накопиться за всё время их вынужденного соседства…

Кстати, а сколько времени на самом деле прошло с того ужасного момента, когда рухнула Чёрная скала, проснулись Инферы и Великолепный перестал являть себя своим верным соратникам? То есть соратнику… Поскольку счёт времени здесь был невозможен, казалось, что одна вечность уже прошла.

– Глубокоуважаемый, несравненный, славный отец Брик! – Резчик нашёл в себе силы произнести эти слова торжественно и подобострастно, как, бывало, лишь изредка обращался даже к самому Мороху, самому Великолепному. – Мне не хотелось бы растратить по пустякам и провести в праздности отпущенное мне время. Позволь мне стать твоим учеником, но сперва скажи, откуда у тебя тот славный душистый плод, который так потешно забрызгал мой камзол.

Брик не отозвался. Значит, дешёвой лестью его сегодня не купишь.

– Я должен признаться, мой дорогой друг…

Проповедник с некоторым удивлением глянул на Траора, который продолжал висеть под потолком в позе глубокого раскаянья – поджав под себя пятки и смущённо комкая в руках широкополую чёрную шляпу с алым пером.

– Я должен признаться, что недавно, воспользовавшись твоей отлучкой, я прочёл десять локтей твоих рукописей. «Можно быть ниже Греха, не ведая, что творишь, но можно быть и выше Греха, понимая, что условности созданы лишь для того, чтобы каждый нашёл в себе мужество, отвагу и силы, чтобы их преодолеть. Цель жизни – движение вперёд, и всякий путник, входя в дом, стряхивает пыль со своих башмаков…» – процитировал Резчик. – Крепко сказано! Даже Великолепный одобрил бы. А я так вообще в восторге. А теперь скажи, откуда у тебя эта фига. Я же чую, что ты не сам её придумал.

Теперь чувствовалось, что Брик настроен уже не так решительно. Слышать из чужих уст собственные слова было настолько приятно, что он даже слегка разомлел.

– И зачем тебе это знать? – Вопрос был задан не столько затем, чтобы получить ответ, а лишь из желания получить ещё порцию лести.

– О, славный Проповедник. Я не хочу, чтобы ты отвлекался из-за всякой ерунды от твоих бесценных трудов, и если ты желаешь получить ещё несколько таких плодов, я бы мог сам доставить их тебе. Тем более что один из них ты потратил на меня, неблагодарного.

Такой тон бывшему Служителю был явно по душе, и он расслабился окончательно.

– Тут, в замке, есть одно окошечко, которое выходит прямо в чудный сад. Наверное, Хомрик через него за нимфами подглядывал.

Резчик напрягся, услышав про нимф, но Брик величественно держал паузу.

– Ну?

– Не нукай, не запряг!

– Прошу извинить, но мне так не терпится оказать услугу и загладить свою непростительную грубость.

– На девок тебе скорее поглазеть хочется, а не услугу оказать. Пока я тут с тобой языком треплю, давно бы уже сам сходил.

– Мой повелитель. – Резчик впервые так обратился к Брику. – Смею заметить, что если за тем окном именно то, о чём я подумал, у нас появляется шанс выбраться отсюда. Вы сможете проповедовать своё учение на площадях, воздвигать капища и вести за собой тысячи последователей!

– А ну, говори всё, что знаешь! – Проповедника охватило небывалое волнение лишь оттого, что он живо представил себе то, о чём только что услышал из уст надоедливого соседа.

Траор медленно опустился вниз, присел на лавку рядом с Бриком и склонился над его ухом, как будто кто-то мог их подслушать.

– Я давно знал, что Хомрик пытался подобраться к Древним. Уж не знаю, зачем ему это понадобилось, но об этом окошечке, наверное, даже Великолепный не знал, а то б ещё раньше его в порошок стёр. А Древние – народец уже полудохлый, но живут они в двух мирах – и здесь, и там. Значит – дорогу знают. А уж чем их умаслить, я найду. Они, по слухам, только и знают, что пляски плясать да друг на друга любоваться. Только мне сперва надо книжечку твою прочесть – про Совершенное Удовольствие. Может, пригодится… Может, ты додумался до такого, чего даже я не знаю…

Он лежал в центре небольшого лотоса, уходящего корнями в вечность, и белые лепестки то и дело смыкались над ним, отгораживая уши от чудного пения птиц и шелеста травы, а глаза – от золотистого сияния, дарующего радость и покой… Что такое радость? Что такое покой? Об этом ещё предстоит узнать, а пока довольно того, что их можно ощущать. А вот в этих зелёных глазах, что смотрят на него с нежностью, есть радость, но нет покоя. А что такое нежность?

Глава 7

БЕРУХЛЮТЦА – это слово используется в 117-ти известных заклинаниях. Что оно означает, никому не известно, но без него заклинания почему-то не действуют. Книга Ведунов, раздел «Заклинания»

Дозоры стояли чуть ли не за каждым кустом, но она для них была лишь клочком утреннего тумана, который почему-то забыл рассеяться в горячих солнечных лучах. Стражники, дремавшие у входа в сторожевую башню, тоже не заметили Сольвей – она тенью промелькнула между ними и теперь поднималась вверх по скрипучей лестнице. Щарап была где-то поблизости, за одной из этих дверей, обитых бычьими кожами, выходивших на узкую площадку между лестничными пролётами. Долго искать не пришлось. Приложив ухо ко второй двери, ведунья услышала характерный старушечий храп с присвистом, смешанный с сонным бормотаньем. Серебряный оберег, подаренный когда-то Служителем Герантом, вдруг похолодел на груди, и таким же холодом пахнуло из трещины в стене. Храп прервался, а значит, старуха проснулась, почуяв неладное.

Дверь с грохотом распахнулась, так что Сольвей едва успела отскочить, а Щарап уже стояла в проёме, выкатив на ведунью два водянистых бледно-серых глаза.

– Как шмеешь штарушку бешпокоить?! – грозно прошамкала она беззубым ртом, не забывая перебирать чётки из черного дерева. Пальцы её слегка дрожали, а это означало, что она напугана неожиданным визитом. Если враг сам пришёл к тебе, значит, он рассчитывает на победу. Опять же – караульщики ей не помеха…

– Локти кусать умеешь? – вместо приветствия спросила Сольвей.

– Не умею, жубов нету, – честно ответила Щарап, стараясь понять, куда клонит незваная гостья.

– Впусти, а то придётся, хоть и не умеешь, – сказала Сольвей с лёгкой усмешкой. Главное – чтобы голос не дрожал. Главное – чтобы старуха поверила, что перед ней достойный противник.

Но Щарап уже овладела собой.

– Ты кто? – спросила она, слегка прищурившись. Впрочем, Щарап, конечно, лукавила. Она прекрасно знала, кто перед ней, и эта встреча её явно не радовала.

– Смерть стучится к тебе, Гадалка. – Сольвей говорила спокойно и почти дружелюбно.

– Я ешшо тебя переживу, – не слишком уверенно ответила Щарап. – Жачем явилась?

– Да вот, хочу тебе предложить кое-что. Кое-что такое, от чего ты не сможешь отказаться… – Сольвей с каждым словом делала шаг вперёд, и Гадалка отступала внутрь своей кельи. – Только недёшево станет. Но ты заплатишь, ты за всё заплатишь…

Дверь за спиной ведуньи сама собой захлопнулась, а старуха обмотала чётками костяшки маленького сухого кулачка, старательно показывая непрошеной гостье, что в случае чего….

– Я пришла одна. Я пришла, чтобы говорить с тобой. – Сольвей произносила слова тихо и вкрадчиво, надеясь, что у Щарап хватит самоуверенности, чтобы не поднимать шума. – У меня есть то, что тебе нужно. То, что нужно тебе больше, чем идолы, стоящие во дворе, больше, чем реки крови, больше, чем путь к Небытию.

Лицо Гадалки вдруг расплылось в широкой ухмылке, обнажившей единственный сохранившийся зуб.

– Шольвей… Голубушка. Жаходи, не штешняйся. – Старуха осторожно присела на лавку. – Коли хошешь сражиться по ведовской шасти, то давай. Только предупрештаю – мокрого мешта от тебя не оштанется.

– Может, и не оштанется, – передразнила её Сольвей. – Красоту легко сгубить, мочалка старая. – Ведунья неожиданно для старухи скинула с себя дорожную накидку и медленно потянула тесьму, стягивающую на груди лёгкую зелёную блузу. – Ты сперва посмотри, что у меня есть, а уж потом решай, нужно тебе мокрое место или что другое понадобится.

Сольвей раздевалась медленно, и старуха смотрела на неё, не мигая, с затаённым волнением и суеверным страхом. Бывало и раньше, что ведуны в обмен на новые знания соглашались служить Великолепному, за рецепт неведомого снадобья помогали Избранным обстряпывать свои делишки. Но Сольвей была не из таких… Сольвей слишком часто якшалась со Служителями, и никто из ведунов так не напакостил Великолепному, как она.

– Смотри, что у меня есть. – Сольвей провела перед носом Щарап обнажённой тугой грудью. – Если сделаешь, что я тебе скажу, всё это станет твоим. Твоё тело – развалина, ещё год-другой, и никакие снадобья ему не помогут, а до Алой звезды тебе сейчас не доплюнуть. Хочешь, я покину это тело, а ты в него войдёшь? Не как гостья, а как хозяйка. Хочешь?

– Не шмушшай меня, бешштыдница… – Старухе стало ясно, что над ней просто издеваются. Но зачем? – Шшас как штукну!

– Значит, не веришь мне? – усмехнулась Сольвей. – Напрасно, ох, напрасно… Твой мешок с костями на такую красоту меняю, а ты упираешься. И всего-то от тебя надо, чтобы ты отсюда ушла куда подальше, а я вместо тебя здесь останусь.

– Жамысел мой жгубить хочешь! – догадалась Щарап. – А ну как не шоглашусь?

– Согласишься, никуда не денешься. – Сольвей и вправду не сомневалась, что старуха не сможет отказаться от такого предложения. Молодая кровь, которой ей время от времени удавалось выпить, возвращала ей силы, но ненадолго, и если бы сорвалась великая резня, на которую она толкала лорда Холм-Ала, скоро бы ей пришлось начать бесконечное странствие по надмирным весям, став одним из множества блуждающих духов, бессильных и никчемных.

Но Щарап мучили сомнения, она чувствовала, что во всём происходящем был какой-то подвох. В конце концов, непонятно, чего добивается эта ведунья? Служители Небесного Тирана во всём следуют Откровению, ниспосланному Врагом, Избранные жаждут абсолютной свободы, смертные твари смиряются со своей незавидной судьбой, а ведуны ищут знания, и им должно быть всё равно, что за этими знаниями стоит – Свет или Тьма, Порядок или Хаос, Закон или Свобода… Нет, эта ведунья всё равно не скажет, что у неё действительно на уме. Не скажет… А какая разница! Щарап не раз делала попытки овладеть чужим телом, но если настоящая хозяйка не покидала его добровольно, там было тесно и неуютно – всё равно что ходить в башмаках, набитых острыми камушками, осколками чужой души. Нет! Прежде чем на что-то согласиться, надо выяснить, в чём истинная цель ведуньи. Какова будет истинная цена, которую придётся заплатить за это молодое сильное тело…

– Как только мы обменяемся телами, ты сразу же уйдёшь отсюда, – говорила Сольвей, неторопливо одеваясь. – Оставишь здесь все свои снадобья и свитки, все свои амулеты. И ещё скажешь, куда подевался Юм Бранборг и где тело старого ведуна, которого вы держали в темнице. Скажешь и сразу уйдёшь. Я тебя держать не буду! Да и не смогла бы… Тебе ведь ничего не стоит обратиться в тень, стать ветром, слиться с землёй. Ты многое умеешь, старуха, и мне за тобой не угнаться…

Сольвей продолжала что-то говорить, но Щарап её уже не слушала. Вот, значит, в чём дело… Лордёныша своего хочет вытащить! Но ведь как только она узнает, что нет его здесь, лордёныша-то, точно на попятную пойдёт. И я, мол, тебе ничего не предлагала, и вообще нету меня здесь, а то, что ты видишь тут, это глазоньки твои сами придумали…

С лестницы донёсся надсадный скрип ступеней. Тот, кто поднимался наверх, судя по звуку шагов, был облачён в тяжёлые доспехи, а длинный меч то и дело гремел о дубовые половицы. Щарап с неожиданным проворством метнулась к неплотно прикрытой двери, распахнула её и торопливо закричала:

– А ну, пошёл вон отшюдова! Жанята я, к полудню шама шпушшусь.

Шаги стихли, снизу донеслось невнятное бормотание, а потом ступени заскрипели вновь, но на этот раз звук удалялся.

– Неймётша ему… – проворчала Щарап, когда за дверью снова стало тихо. – Школько раз говорила – шлавные дела ночшью делать надо…

Было заметно, что старуха сейчас думает вовсе не о том, о чём говорит. Она ходила кругами вокруг Сольвей и разглядывала её тело с плохо скрываемой жадностью. За несколько столетий, прошедших с того мгновения, когда Великолепный вспылил по какому-то пустяшному поводу, и она, Щарап, Гадалка, из цветущей белокурой красотки превратилась в беззубую старуху, она уже привыкла к своему уродству. Но теперь, когда она оказалась отрезана от Несотворённого пространства, к внешней дряхлости добавилась ещё и немощь. Лошадиные дозы разнообразных снадобий, живая кровь, жизненные силы, которые она высасывала из тех людей, чью волю ей удалось подчинить себе, – с каждым днём всё это помогало меньше и меньше. Этак и впрямь недолго было отбросить копыта.

– А ежели ты потом шкажешь лорду, штобы мне горло перережали? – поделилась Щарап своими сомнениями. – Ты ведь будешь мной, а я – тобой. А? Што шкажешь?

– Ничего не скажу! – спокойно ответила Сольвей. – Телами поменяемся, а дальше сама выкручивайся. Тебе же ничего не стоит кого угодно заморочить. Рискни. Дело того стоит.

Дело и впрямь того стоило. Щарап успела заметить, что на самом деле пришедшая к ней ведунья была гораздо старше, чем выглядела. Встань-трава, одолень-трава, беспечальник, отвар серебряного корня в ивовом соке – кто знает, какими снадобьями пользовалась ещё ведунья, чтобы сохранить молодость. Надо бы выспросить, а то сколько ещё маяться придётся, пока протопчется новая дорожка в царствие Великолепного, где всякое заклинание, всякое слово и всякое снадобье становится сильнее в тысячи раз, если есть на то воля того, кто ими пользуется…

– Ну, давай, ошлобоняй мешто! – нетерпеливо потребовала старуха.

– Где Юм? – Сольвей чувствовала, что молодого лорда нет поблизости, но игру нужно было довести до конца. – Пока я его не увижу, не будет тебе ничего…

– В подвале шоколик твой. Как станешь Щарап, так и ошвободишь, – прошамкала старуха, пытаясь скрыть нахлынувшее на неё беспокойство.

– Нет, сначала я его увижу!

– Потом увидишь. – Щарап даже топнула ногой, давая понять, что на этот раз будет непреклонна. – Я ришкую, и ты ришкни. А, Шольвей… Ты же чуешь, што жив он! Чуешь же… Иначше не пришла бы, да?

Сольвей с отвращением посмотрела на сморщенное старушечье лицо, заглянула в водянистые глаза, полные нетерпения. Этот мешок с костями теперь станет вместилищем её души, её воли, её жизни… Впрочем, старуха, скорее всего, позаботится о том, что это продлится недолго, а в погребальном костре всё смешается – и от красавцев, и от уродов остаются совершенно одинаковые пепел и зола. Она медленно опустилась на роскошный ковёр, расшитый голубыми цветами, который так нелепо смотрелся в этой убогой комнатёнке, и начала погружаться в круговерть видений, впитывающих в себя сознание и волю. Главное – не пропустить момент, когда нужно мысленно произнести заклинание, прочитанное ею однажды на полях Книги Ведунов. Надпись была сделана рукой деда, и он так и не признался, откуда пришло ему это знание. Пространство вокруг наполнилось бесплотными голубыми искрами, которые скрутились в смерч и накрыли её мысленный взор сверкающей воронкой, которая, казалось, уходила в бесконечность. Теперь надо перестать чувствовать своё тело… Холодеющие ладони, кровь, стучащая у виска, ощущение пустоты в груди – вот и всё, что пока связывает душу и плоть, но это скоро пройдёт. Надо будет ещё посмотреть, сработала ли ловушка, но для этого уже придётся воспользоваться глазами Щарап. Старуха, конечно, лучше владеет тайнами ведовства – у неё позади не одно столетие. Но не стоит ей завидовать, не стоит… Едва ли можно придумать будущее более страшное, чем то, которое ожидает её. Пожалуй, даже в Надмирную Пустошь вход для неё закрыт. Её ожидает лишь странствие по Тёмным Мирам, где ей придётся пережить все те мучения и невзгоды, все те страхи и лишения, виновницей которых она стала за всю свою долгую и страшную жизнь. Если, конечно, то, что однажды невзначай сказал Святитель Герант, – правда. В конце концов, мёртвые отличаются от живых лишь одним – они больше знают, и значит, скорая смерть для неё, ведуньи Сольвей, – скорее благо, чем беда.

Внизу показался знакомый ковёр, который отсюда казался почти живым. Сольвей увидела, что её тело, только что лежавшее без движения среди голубых цветов, начало медленно подниматься. Конечно, старуха успела раньше, и теперь стоит посмотреть, как она этим воспользуется. Может быть, уже и не надо будет залезать в этот ужасный мешок с костями, полный немощи и болячек…

Щарап, принявшая обличие Сольвей, торопливо оглядела себя, подпрыгнула от радости и захлопала в ладоши, но уже через пару мгновений, как будто опомнившись, стремительно метнулась к своей кровати и выдернула из-под подушки остро заточенный серп. Она пару раз обошла вокруг своего старого тела, которое успела возненавидеть, потом опустилась возле него на колени и начала сосредоточенно и неторопливо кромсать его на мелкие ошмётки.