Текст книги "Искатель, 2008 № 06"

Автор книги: Сергей Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Юрий Кемист,Елена Руденко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Ну да, он говорил, что после развода у него было что-то вроде нервного срыва или стресса...

– Ничего после развода с ним не было! Какой там стресс! – усмехнулся Костромиров. – Его бывшая на развод подала, когда он уже в больнице лежал. А вот попал он туда с весьма редким и экзотическим диагнозом – классическое раздвоение личности! Года полтора над ним врачи колдовали... Потом констатировали ремиссию. Так что, сложи два и два.

– Ты хочешь сказать, что у него снова крыша поехала? – спросила Гурьева.

– Именно, именно! – подтвердил Игоревич. – Уж не знаю, что послужило толчком, хотя и могу предположить... Прошлый-то раз поводом явилась некая романтическая история... Ну да, это частности. Суть в том, что периодически, главным образом – по ночам, в душе или мозгах нашего Реза-нина поселяется некая совершенно чуждая ему личность или, если хочешь, начинает преобладать «темная половина» его собственной личности... А результат... Результат – труп на болоте.

– Какое мне дело, больной он или здоровый? – с горечью сказала Татьяна. – Он же убийца! А если он псих, пусть его лечат!

– Обязательно вылечат! Всех вылечат, – ответил Костромиров, тихонько подойдя сзади к Гурьевой и ухватив двумя пальцами – большим и указательным – ее шею под самым затылком, – И тебя вылечат!

Как только Татьяна стала безвольно валиться со стула, Го-рислав легко подхватил ее на руки и отнес на гобец.

– Отдохните пока ребята, – сказал он, обращаясь к бесчувственным телам Резанина и Гурьевой, – а мне нужно еще кое-что проверить. Так вы, по крайней мере, не поубиваете друг дружку до моего возвращения.

Снимая с гвоздя висевшую там двустволку, Костромиров неожиданно услышал какое-то движение на кухне. Одним прыжком оказавшись за отделявшей ее от комнаты перегородкой, он с удивлением увидел огромного серебристого ежа, неторопливо семенящего к печи по крашеным половицам. Как только он взял его в руки, еж немедленно сердито зафыркал и свернулся в клубок. «Ах ты, бедненький! – подумал Горислав. – Как же ты тут оказался? Ну, ничего. Сейчас мы тебя выпустим!». Завернув его в полотенце, Костромиров вышел из дома.

Утро было прохладное и туманное. Рассвет окрасил все вокруг в какие-то блеклые, унылые цвета. И хотя трава еще не пожелтела и не зачахла, а деревья стояли почти сплошь зеленые, не растерявшие свою летнюю листву, в воздухе явственно ощущался прелый запах стремительно приближающейся осени. Ветра не было вовсе, и густой молочный туман лениво висел над землей сплошной влажной пеленой.

Под открытым навесом рядом с домом сидели, тесно прижавшись друг к другу, три нахохлившиеся курицы; слонявшийся рядом петух время от времени хлопал крыльями и порывался запеть, но вместо кукареканья из его горла вырывалось на выдохе что-то вроде хриплого кашля.

Быстро миновав огород и заднюю калитку, Костромиров зашел в густую березовую поросль и там, развернув полотенце, выпустил продолжающего недовольно шипеть и фыркать ежа. Подождал, пока тот скроется в зарослях иван-чая, и, поправив на плече ружье, решительно зашагал в направлении Павлова пруда.

Очень скоро, несмотря на куртку и резиновые сапоги, вся одежда его пропиталась влагой от обильной утренней росы, а плечи стал пробирать неприятный озноб, но переходить на бег, чтобы согреться, Костромиров не стал, опасаясь потерять в тумане направление.

Миновав крапивный лог и оказавшись на поросшей высокой осокой и быльником поляне, он отыскал полоску примятой травы, которая вчера вечером вывела их с Лешкой к воде. Постоял, к чему-то прислушиваясь, и двинулся дальше.

Где-то на полпути опять остановился – ему показалось, что со стороны пруда доносятся какие-то странные звуки, похожие на глухие удары, – но вскоре вновь пошел вперед, заметно прибавив шаг.

Когда до воды оставалось не более десяти метров, удары стали слышны совершенно отчетливо, и Горислав, сняв с плеча ружье и слегка пригнувшись, осторожно раздвинул плотные зеленые стебли: на узком болотистом берегу никого не было, звуки раздавались откуда-то справа, из-за разросшейся у самой воды купы лозняка.

Бесшумный, словно туманный призрак, подкрался он к кустарнику и напряженно замер. Кто-то невидимый тяжело возился там, под густым пологом сивого тальника: время от времени раздавались глухие удары и негромкий плеск воды.

Вдруг тишину нарушил слегка дребезжащий, но вполне отчетливый голос: «Сейчас покушаешь, Анчипушка! Сейчас, ми-лай! Чай, давненько человечинки сладкой не едал... Почитай, семь годов! Пораньше бы тебя подкормить, глядишь, и сестрица Прасковьюшка не померла бы... Дак ведь случая не было... Не серчай, родимый!»

Раздвинув гибкие ветви, Костромиров вышел на небольшую прогалину, с трех сторон окруженную непроницаемой стеной ивовых зарослей. У кромки черной воды спиной к нему стояла сгорбленная фигура в коричневой солдатской плащ-палатке; неизвестный что-то отталкивал от берега длинным деревянным шестом. Обернувшись на шум, человек откинул капюшон, и Горислав с изумлением узнал сморщенное лицо бабки Люды.

– Вы?! – выдохнул Костромиров, опуская ружье. – Людмила Тихоновна, что вы...

– Дознался, варнак! Хитер! То-то я гляжу, что он все за Лешкой шастает? Вынюхал, вражина! – Бабка Люда бросила шест и, подняв с земли последний шмат кровавого мяса, швырнула его в воду. – Ах ты, семя июдино...

Потом, обтерев ладони листвой, старуха Развоева внимательно оглядела из-под руки Горислава и неожиданно зашлась дробным старческим смешком:

– А ты поначалу, небось, на Лексея грешил, сердешный? Нет, милай, у Лешки для такого дела кишка тонка, зря на него Прасковья-то надеялась! Ох, зря! Мало на него надежи! Все мне, старухе, пришлось делать... Как они поутру-то сцепились да Лешка по башке его шарахнул бутылкою, я уж было думала, сам он все дело справит, как нужно... Я ж ему чуть не кажный вечер нашептывала, как да что делать... да токмо он враз со страху домой побег, к девке своей крашеной... А что тому борову от эдакой пустяковины сделается? Он почесался токмо... Вот и пришлось самой дело-то заканчивать!

– Так это вы зарезали Скорнякова? – почему-то понизив голос, спросил Костромиров.

– А то кто же? – ответила старуха, вытащив из-за голенища высокого кирзового сапога охотничий нож с широким прямым лезвием. – Вот этим самым ножом... ровно хряка. Ну, дак не впервой, чай... Лексею-то помстилось, будто сам он чернявого своего как-то порешил. За каменку упрятать его надумал, с перепугу. Ну, да и я, что греха таить, нашептала ему кой-чего... самой-то не дотащить мне было бугая такого до пруду... вот и пришлось нашептывать...

– Что нашептывать? – непонимающе спросил Горислав.

– А то, милок, не твово ума дела! – ответила бабка Люда. – Тебе того знать без надобности. Ты, вона, и эдак шустрый больно! – С этими словами старуха нагнулась и подхватила лежавший у ее ног окровавленный топор. – Ну да мы с Антипушкой тебя живо...

Что – «живо», старуха не договорила, потому что в тот же миг с резким коротким замахом, будто заправский индеец-чероки, метнула в Костромирова топор. Мышцы Горислава среагировали быстрее, чем разум – он мгновенно пригнулся и ушел в сторону – но при этом, так же машинально, пальцы его сжали оба курка двустволки, и утреннюю тишину расколол грохот выстрела.

Выронив нож, Людмила Тихоновна отступила несколько шагов назад, удивленно посмотрела на Костромирова, перевела взгляд на разорванную в клочья плащ-палатку на своей груди и с глухим плеском упала навзничь в темную, слегка подкрашенную зеленым и алым воду.

Поднимаясь с земли, Костромиров услышал странный шорох зарослей рогоза справа. При полном безветрии толстые стебли растений заколыхались, раздвинулись, и нечто невидимое, разметывая в стороны ряску и тугие плети кубышки, выплыло и замерло под зеленым покровом недалеко от берега...

* * *

Резко крутанув баранку, Костромиров лихо вырулил с деревенской улицы, и «уазик» ходко побежал вперед, то и дело подскакивая на колдобинах и выбоинах грунтовки.

Резанин молча трясся рядом с другом, прижимая к груди завернутую в плотную рогожу доску со старой картиной. Он думал о том, что уехавшая час назад Татьяна так с ним и не попрощалась и, усаживаясь за руль своего голубого «Мицубиши», старалась даже не смотреть в его сторону.

Дребезжа и постанывая всеми сочленениями, катился видавший виды «козел» по проселочной дороге, промеж заросших молодыми березками бывших колхозных полей; поднимающиеся за его колесами клубы желтой дорожной пыли плотной завесой скрывали очертания оставленной позади деревни. Только на самом краю ее, в небольшом просвете между деревьями, отчетливо было видно яркое, почти бездымное зарево: огонь уже лизал крышу старого дома, искрящимися змейками вырывался из печной трубы, с легким треском пробегал по столетним серебряным бревнам; скоро он перекинется на ближайшие дворовые постройки, прокрадется по подсохшей траве к вросшему в землю срубу старой бани, примется курчавить листву древних лип... и только черные смрадные угли да легкий серый прах останутся на месте бывшей Прохоровской усадьбы.

Юрий КЕМИСТ

НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ

Глава I. Встреча

Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной жизни, где ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, наполненного яблонями и сливами, за деревенские избы, его окружающие, пошатнувшиеся на сторону, осененные вербами, бузиною и грушами. Н. В. Гоголь

Воздух был полон жужжанием пчел, птицы звонко пели и пеньем своим оглашали густые заросли жасмина. Его цветы, с крупными белыми лепестками, удивительно гармонировали со стволами двух больших берез, редких в этих краях деревьев, между которыми и стоял врытый в землю большой квадратный стол и четыре скамьи. Место для стола выбрали на редкость удачно – на склоне оврага, и одну скамью сделали достаточно низкой, чтобы на ней было удобно сидеть даже лилипутам, а другая, напротив, вполне подошла бы для запасных баскетбольной команды. Обычный же человек мог с удобством устроиться на любой из двух скамей, перпендикулярных к лилипутской и баскетбольной.

Катя сидела на одной из них, обратившись лицом к селению, и наблюдала, как стайка маленьких, не больше крупного шершня, воробышков, деловито сновала между веток с крупными цветами, а на мелких, высоко, почти по-комариному, жужжали пчелки. Большие воробьи дрались на крыше с мелкими воронами из-за прошлогодней падалицы.

В ярком свете летнего солнца с высоты открывался чудный вид, вполне совпадавший с рассказом Доркона, когда он приглашал Катю «украсить его юбилей»: зверь в горах, хлеба на полях, лоза на холмах, стада на лугах, и море, на берег набегая, плескалось на мягком песке.

От дороги на Мантамадос, по которой сама Катя проехала только час тому назад, к вилле приближалась группа молодых людей, также, вероятно, приглашенных Дорконом на свой день рожденья. В зарослях жасмина хрустнули ветки, и Катя, рассеянно глянув в ту сторону, увидела, что среди прочей живности, копошащейся в кустах, присутствует и лохматая морда собаки, которая явно с «дальним прицелом» обустраивала себе лежку. «Милый песик», – подумала Катя и снова посмотрела на дорогу.

В приближающейся группе Катя сразу обратила внимание на статную спортивную фигуру молодого человека с красивыми вьющимися волосами и упругой походкой. У калитки приехавших встречал хозяин дома, Доркон – начальник департамента образования митиленского муниципалитета, сокурсник Маши по Московскому Педагогическому Университету, «педагожке», как звали его между собой выпускники.

Доркон и сам был еще очень молод, но разница в пять лет и занимаемая им здесь, в Греции, должность делали его в глазах Кати «старшим товарищем, неглупым и чутким».

Доркон с приехавшими поднялись по выложенной плоскими камнями тропинке к столу, за которым сидела Катя, и он представил ее своим новым гостям:

– Екатерина Маслова, но лучше – Катя, наша гостья из России. В рамках программы обмена специалистов преподает биологию баранам и лентяям из Второй митиленской мужской гимназии и украшает сегодня наше собрание. Ее чудное имя всегда вызывает у меня ассоциации с чем-то белым, пушистым и прекрасным, как лепестки жасмина, но, к сожалению, эта пушистость холодна, как снега где-нибудь в любимой Катей России. И, к сожалению, как и настоящие снега, Катюшина пушистость от моего тепла обретает текучесть и журчащим ручейком скрывается в тумане невнятных обещаний, который скоро вновь собирается в колючую пушистость...

Катя сразу подтвердила эту характеристику, сказав:

– Право, Доркон, вы своей горячностью рискуете рассеять даже этот туман! И учтите, если бы мои «бараны» узнали, что вы назвали их еще и «оболтусами» (а именно так, как вы помните, по-русски звучит слово «лентяй» применительно к нерадивым ученикам) вряд ли они упустили бы случай нашкодить вашей красавице «Хонде», когда вы в очередной раз приедете для методических консультаций в нашу гимназию...

Слово «оболтус» слишком явно отдает долгом Харону. И у русского поэта Мережковского об этом сказано так: «Обол – Харону: сразу дань плачу врагам моим...»

То ли тень Харона, то ли упоминание о методических консультациях, то ли Катино напоминание русского слова «оболтус» смутили Доркона, но он, явно стараясь уйти от этой темы, предложил перед обедом сходить искупаться. Гости согласились, справедливо полагая, что хозяину виднее, как спланировать праздник.

Но Катя отказалась, сославшись на то, что она хотела бы подробнее осмотреть заросли жасмина и березы – такое сочетание растительности она встречает в этой местности впервые и ей, как биологу, хотелось бы рассмотреть этот симбиоз поподробнее. (Разумеется, это было отговоркой – просто она забыла дома купальник).

Охранять Катю (говорили, что где-то неподалеку волчица кормила волчат – так мало ли что!) остался один из приехавших гостей, тот самый красавец, которого Катя отметила у калитки – Мотя, как он сам представился. Доркон уточнил: «Мордехай Вануну – тоже участник программы обмена стажерами из Израиля. У нас он – учитель физики в гимназии для девочек-сирот моливосского приюта жертв межнациональных конфликтов. И учитель столь искусный и деликатный, что девочки, будто стадо козочек, слушаются каждого его слова».

Услышав это, Катя почему-то смутилась, но быстро взяла себя в руки и сказала, что терпеть не может физику. Мотя тоже смутился и спросил: «А что вы любите?» Катя, как и подобает в таких случаях, ответила: «Ну, хорошую музыку и классическую литературу».

Доркон принес из дома стереосистему и стопку CD. «Здесь и музыка, и аудиокниги. Не скучайте без нас», – сказал он и вместе с гостями отправился к морю.

Когда захлопнулась калитка, Катя склонилась к ветвям жасмина, как будто рассматривая желтые бусинки на концах тычинок самого крупного цветка, а на самом деле просто не зная, что и о чем следовало говорить этому красавцу с черными вьющимися кудрями, который знал физику и за которым каждый день бегала стайка молоденьких козочек-сирот.

Томилась ее душа, взоры рассеянно скользили по глянцевитым лепесткам...

Мотя перебрал принесенные Дорконом диски и спросил:

– Вы что предпочтете – «Орфея и Эвридику» или «Дафниса и Хлою»?

Катя поняла, что это – его маленький экзамен и, не отрывая глаз от цветка, сказала:

– Музыку Глюка я очень люблю, но Равель кажется мне более подходящим... сейчас.

Мотя явно остался доволен Катиным ответом, но не мог отказать себе в удовольствии продемонстрировать девушке свое знание музыки:

– А почему вы решили, что я имел в виду Равеля? Недавно для российского, кстати, фильма «Дафнис и Хлоя» Шандор Калош написал диптих для терменвокса и лютни.

Катя смутилась – ни этого режиссера, ни фильма она не знала. Но вышла из затруднения, сказав:

– Понимаю, вы, как физик, конечно, предпочли бы терменвокс. Ведь его изобрел физик!

Теперь смутился Мотя – он как-то не задумывался о том, кто изобрел терменвокс. А Катя, увидев это смущение, добавила:

– Как вы, конечно, помните, это сделал в тысяча девятьсот восемнадцатом году Лев Термен... Он его даже Ленину демонстрировал!

Мотя, обрадованный тем, что эта девушка интересуется историей физики, изобразил тем не менее горесть и воскликнул:

– Увы, милая Катя! Ни музыки к фильму, ни диска с балетом Равеля нет, а есть только аудиокнига, да еще на вашем родном русском языке! Текст читает Михаил Козаков. Я был однажды на его выступлении, когда он жил у нас в Израиле. А вы должны его помнить – он играл Педро Зуриту в фильме «Человек-амфибия». Вы видели этот фильм?

Катя тоже светилась радостью – все-таки она выдержала экзамен у такого умного физика!

– Конечно, видела! И очень люблю его... А вот о диске я ничего не слышала... Наверно, Доркон раздобыл его специально для меня. Он, Доркон, вообще-то очень славный, и подарки дарит всегда неожиданные и желанные. Недавно он подарил нашей гимназии птенцов горных птиц на радость мне и «оболтусам»... Вот только не понимаю я, что за всем этим стоит, чего он от меня хочет?..

Мотя слушал это с непонятным ему самому раздражением против Доркона. Но разбираться в своих чувствах не стал, а положил диск на квадратную панель вводного устройства и нажал кнопку.

– Слушайте, Катя! А я попробую уловить музыку текста и по выражению вашего лица понять, что именно в каждый данный момент происходит с Дафнисом и Хлоей. Я использую метод Гамлета, когда он в театре следил за лицом короля.

И, немного рисуясь, добавил:

– Я вообще-то люблю английский язык времен Шекспира, а вот с музыкой русского пока не знаком.

Так Моте удалось, совершенно не смущая простодушия Кати, получить возможность неотрывно смотреть ей в лицо и наслаждаться пластикой ее губ, щек, бровей, видеть блеск ее глаз и по искренней мимике ощущать движения ее души.

Если бы Мотя знал русский язык, он бы понял, что Козаков начал не с текста Лонга, а предпослал ему введение, где привел примеры влияния великого романа на современную литературу. И, в частности, вспомнил стихотворение Дмитрия Кедрина «Цветок»:

Я рожден для того, чтобы старый поэт

Обо мне говорил золотыми стихами,

Чтобы Дафнис и Хлоя в четырнадцать лет

Надо мною впервые смешали дыханье...

Зато Катя, впервые услышавшая стихотворение известного поэта, с удивлением отметила про себя, что именно в этот момент с куста жасмина прямо на морду лежавшего под ним пса упал самый крупный из цветков, тот самый, желтые бусинки на концах тычинок которого она рассматривала в первые мгновения своего разговора с Мотей...

Но ничего этого Мотя, конечно, не знал. Он просто слушал и смотрел на Катю.

И показалось ему, что незнакомая речь и вправду звучит как музыка, мелодии ее сплетаются из звуков, каждый из которых не имел никакого смысла, но их последовательность образовывала какой-то завораживающий код, проявлявший в душе ответные звуки неведомых струн и все это действо – чтение Козакова, реакция на него Кати, восприятие им, Мотей, этой реакции – создавали здесь и сейчас какую-то особую зону отражений в неких духовных зеркалах, в которой само время перестало течь унылой струей Стикса, а вдруг взбурлило пафосской пеной, да так и застыло в искрящихся переплетениях пленок мириадов пузырей и пузырьков...

Но вдруг один из этих пузырьков... Нет, не лопнул, а наоборот – невероятно раздулся, поглотив все остальные! Длилось это один миг, после чего река Харона снова заструила свой поток, солнце вернулось на небо, зашелестели в вышине березы, тень от крупного воробья лучом черного прожектора растворила на мгновение в своей черноте и плеер, и стопку дисков, и тревожно, по-комариному запищали мелкие пчелы на цветах...

Неожиданно из кустов жасмина послышались странные звуки – то ли детский плач, то ли старушечьи причитания, то ли звериный вой!

Мотя напрягся, вспомнив о волчице, но Катя, которая, как оказалось, вовсе не ощутила ничего необычного, улыбнулась и, в свою очередь устраивая Моте экзамен, спросила на староанглийском:

– Ну, ты понял, что сейчас происходит в мире Дафниса и Хлои? Нет? А он – понял!

И Катя указала Моте на то место, где под кустами, у основания ствола березы, лежал пес – не большой, но и не крохотный, явный местный «дворянин» с большой примесью терьера в своем генофонде. Большие его уши наполовину встали, черная пуговка носа нервно подрагивала, а влажные выразительные глаза смотрели с надеждой и нежностью на Катю.

Мотя от неожиданности того, что Катя перешла на английский язык елизаветинских времен и сказала ему «Ты», смутился и заговорил не с Катей, а с псом:

– Ты кто, пес?

Пес посмотрел на Мотю и, как будто в чем-то провинился, опустил глаза. За него ответила Катя. Она отнесла смущение Моти к тому, что он не понял ее шутки, а потому говорила уже на современном английском:

– Он тут давно лежит, Еще когда вы только шли по дороге, я его приметила. А как он слушает замечательно! Уши поднял, нос навострил и буквально ни звука не пропускает – я же вижу! И знаешь, на каких словах он вдруг заволновался?

– Конечно, нет! – ответил Мотя. – Откуда же мне знать?

– Так вот, слушай! – торжествующе произнесла Катя, – он не мог стерпеть унижения Дафниса, когда его упрекнули в бедности – «беден настолько, что пса не прокормит». И, насколько я смогла понять, – фантазировала Катя, – он хотел сказать обидчику, что если хозяин попадает в беду, верный пес прокормит и себя, и хозяина. И, мол, в этом случае пусть обидчик знает – верный пес хорошего хозяина в беде не оставит, даже если придется расстаться со своим добрым именем честной собаки и использовать для этого кладовые и курятник обидчика, не пожелавшего добровольно помочь хозяину...

Мотя покосился на пса с уважением, но, разумеется, это было выражением уважения не к благородному возмущению пса (в которое Мотя, естественно, не верил), а к чувствительной и благородной душе Кати.

Но и псу он был благодарен безмерно – из-за такой собачьей реакции на музыку текста Катя перешла с ним на «ты». Это означало, что и непонятная музыка русской речи, и собачья реакция на нее явились причиной стремительного их с Катей сближения. И от этого Моте стало даже тревожно. Он хорошо знал физику и прекрасно понимал – если скорость сближения изначально далеких тел слишком велика, они, сблизившись на мгновение, могут навсегда разойтись... Если хочешь длительного общения, сближаться нужно очень осторожно!

Вот почему он заставил себя отвести взгляд от Катиных глаз, и они дослушали окончание книги молча, оба ловя взгляды друг друга через их отражения в глазах собаки. А в этих глазах отражалось что-то такое, за чем и Мотя, и Катя следили неотрывно до той самой минуты, когда из колонок раздались заключительные слова о том, что это «были всего только шутки пастушьи».

Что имелось в виду под этим ни Мотя, не знавший русского языка, ни Катя, которая была заворожена игрой неведомых и невыразимых страстей в собачьих глазах, сказать бы не смогли.

А бездомный пес, через которого под эту завораживающую, как болеро Равеля, музыку слов шло взаимодействие двух созданных друг для друга сознаний, еще не подозревавших о космических последствиях начавшегося между ними сближения, так же молча переживал происходящие с ним метаморфозы...

Глава II. Преображение

...страсти, желания и неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют, и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении. Н. В. Гоголь

Пес обустраивал себе лежку под березой, в кустах жасмина, повинуясь смутному, но вполне прагматичному чувству – тут будет что погрызть! Он жил в селении очень давно и прекрасно знал, что если у кого-то на участке появлялись гости, то можно ждать и установки мангала, и шипения жира, капающего с прогибающихся от обилия нанизанных на них кусков мяса шампуров, и шумного застолья. А сидевшая напротив него на скамейке девушка, судя по тому, как она осматривала кусты жасмина, березы и весь пейзаж от горных вершин до бархатистой плоскости моря, явно относилась именно к гостям, этой столь важной для него категории людей! Ведь в ходе застолья, после того, как бывало выпито несколько чаш красной, с резким запахом жидкости, и съедено по паре шампуров жареного мяса, гости начинали посматривать по сторонам и, заметив его лохматую голову, норовили погладить ее и почесать за ухом, а затем обязательно давали кусок чуть остывшего, уже с пленочкой жира, но невероятно вкусного мяса. Да и сочных, хрустящих бараньих костей бывало столько, что все нычки заполнялись порой на месяц вперед.

Конечно, обилие пиршества и, соответственно, степень заполнения песьих нычек, зависели от количества гостей, и одна – даже столь красивая! – девушка не могла подвигнуть хозяина к тому, чтобы освежевать целого барана. Но, судя по тому, что сам он не был рядом со своей очаровательной гостьей, а сидел на крыльце дома и, время от времени поглядывая на дорогу, явно еще кого-то ждал, гости еще будут, и лежку нужно обустраивать поудобнее – до начала пиршества может пройти не один час, а, оставив место даже на пять минут, рискуешь найти его занятым кем-то из таких же «вольных псов», кто не пожелает делить с тобой милости хозяина и гостей. И что тогда делать? Придется смириться с неудачей и пойти к соседу, который гостей не ждет, и довольствоваться парой обглоданных куриных костей. Ведь отвоевывать свое право в такой ситуации просто глупо – прогонят и тебя и твоего конкурента.

От осознания такой перспективы пес на мгновение потерял над собой контроль, и от неловкого движения хрустнула ветка. Девушка, услышав звук, обернулась в его сторону. Наступил критический момент – если она сейчас испугается и закричит, то прибежит хозяин земли и, конечно, прогонит. Если же он понравится девушке, то приобретет важного союзника и в борьбе с возможными конкурентами, и с самим собой – зная, что она помнит о нем, будет гораздо легче дожидаться первого куска. И появляется надежда, что он будет из ее рук!

Девушка рассеянно улыбнулась и повернула голову в сторону дороги. Пес, конечно, перевел дух – главная опасность миновала, его не прогнали. Но, вместе с тем, и тень обиды заползла в душу – его заметили, но не оценили!

Теперь тем более нужно было устраиваться поудобнее и тихонько ждать. Вспомнит ли она мелькнувшую перед ней песью морду или, занятая разговорами и, слушая неизбежные комплименты в свой адрес – ее-то красоту заметят сразу, в этом пес не сомневался! – она забудет о его существовании и кто-то другой первым заметит его и протянет руку, чтобы почесать за ухом и дать кусок жареного мяса?

Псу почему-то очень захотелось, чтобы эта рука все-таки была ее рукой, чтобы именно она пригладила его косматые брови, и чтобы ее взгляд проник через его глаза в ту глубину, которую он в себе ощущал, но которую никак не мог выразить...

Снизу, от калитки, поднялась группа приехавших гостей во главе с хозяином виллы – его пес знал хорошо. Он был неплохим человеком, в местном сообществе бездомных собак он считался даже филантропом, после того, как однажды привез целый ящик с отборными сырами почти первой свежести и выбросил его в кусты у дороги. То-то попировали тогда знатно!

Гости подошли к столу и, как и предвидел пес, начали ухаживать за девушкой. Особенно усердствовал хозяин виллы, но что-то у него не сложилось, что-то она ему сказала такое, от чего он смутился и со всеми гостями ушел, оставив девушке только одного – кудрявого черноволосого незнакомца, тихого и застенчивого, который что-то сделал с какой-то коробкой на столе, и оттуда полилась странная, завораживающая музыка слов...

Девушка села на скамью и слушала, изредка поглядывая в его сторону. Юноша сел напротив, спиной к его лежке, и внимательно следил за выражением лица девушки.

Мелодия льющейся речи сначала была окрашена только тембром сильного и красивого, изысканно-шершавого голоса. Но постепенно пес начал ощущать какие-то перемены в себе, звуки перестали течь единым потоком, он стал различать отдельные слова, слова сливались во фразы, и фразы эти приобрели смысл, вызывая в сознании сначала смутные, но потом все более четкие образы.

Когда голос изрек: «Была там рядом чаща лесная...» – пес увидел внутренним взором какое-то переплетение стволов и ветвей в глухом углу оврага, а потом и никогда не виданную им настоящую лесную чащобу среднерусского леса.

Услышав: «свежий луг простирался, и на нем, влагою питаясь, густая нежная трава росла», пес в своем сознании обнаружил картину того разнотравья, что покрывало обширное пространство меду ближним лесом и дальней дорогой, по которой в селение приезжали машины.

А когда в воздухе затихли вибрации фразы: «Оба эти ребенка выросли быстро, и красотой заблистали они...» пес осознал, что никаких других картин в его голове нет, а только та, что прямо перед ним: нежная и задумчивая девушка, смотрящая на него с ласковым любопытством, и стройный мускулистый юноша, внимательно и трепетно всматривающийся своими большими, широко раскрытыми глазами, в лицо девушки...

Пес не испугался происходящих в нем перемен. И даже не удивился им. Он всегда ощущал в себе что-то невыразимо присутствующее во всех впечатлениях от внешнего мира. Невозможность осознать смысл этого невыразимого порой тяготила его, но чаще всего он даже не отдавал себе отчета в его присутствии, как в обыденной суете не отдаешь себе отчета в том, что у тебя есть сердце, что по земле ты ходишь на четырех лапах, а тело покрыто густой шерстью.

Сначала он просто почувствовал какое-то облегчение, как будто с души сняли привычно лежащий на ней от рождения камень. Но, освободившись от него, пес вдруг ощутил какой-то пьянящий порыв, переходящий в щенячий восторг! Он осознал свое духовное единство и с этой девушкой, и со всеми людьми, которые, конечно, и всегда были его братьями, но только раньше он этого не осознавал!

И, конечно, прежде всего, он был благодарен именно ей за тот взгляд, который, вместе с музыкой речи, и подарил ему эту новую глубину мира. Естественно, пес решил, и тут же поклялся себе в этом, что теперь не оставит ее одну никогда.

...Когда вернулся хозяин виллы с гостями и действительно был поставлен мангал, и шампуры гнулись от нанизанных на них кусков мяса, и лилась в чаши пахучая красная жидкость, первым погладил пса Доркон. Конечно, полученный после этого кусок баранины пес проглотил, но не доставил он ему удовольствия.

И не стал пес ныкать хрустящие кости, потому что вечером ушел из поселка вслед за гостями, среди которых была и та, служить которой до последнего дыхания он поклялся себе в зарослях жасмина под двумя березами.

Дорога оказалась длинной. Она проходила через большое село Мантамадос, где собаки местных пастухов гнали его прочь, опасаясь, что он утащит ягненка, по пескам Астропотамоса и Ксампелии, где около одной таверны над ним сжалилась добрая крестьянка и дала полную миску рыбьих потрохов, огибала Термы, куда он все-таки завернул в надежде найти что-нибудь съестное и где смог отдохнуть, искупавшись в теплой воде целебного источника и, наконец, ввела его в Митилены через развалины античного театра.