Текст книги "Искатель, 2008 № 06"

Автор книги: Сергей Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Юрий Кемист,Елена Руденко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Пушкин обозначил такое времяпрепровождение так: «старик ловил неводом рыбу, старуха пряла сою пряжу». Хотя, конечно, ни Мотя не был стариком, ни Катя, тем более, не походила на старуху, но в этой формуле поэта важны не факты, а ритм.

Мотины штудии, Катины хлопоты – все это слилось в монотонный бытовой поток, который годами нес их по руслу жизни. Конечно, всякое бывало, Мотя хорошо помнил, что и у Дафниса с Хлоей «двоякою песнью пела свирель, то войну, то мир возвещая». Была, скажем, одна странная линия Мотиной судьбы, которая с удивительным постоянством порождала как бы случайные пересечения его жизни с мисс Ли Кэни – то в Москве, то во время поездок на Лесбос – пересечения, о которых не знала Катя, но которые никогда не перерастали ни во что большее, чем обмен несколькими удивленными репликами между случайно встретившимися Мотей и Ли Кэни, и неизменного заканчивавшиеся отказом Моти от предложения «где-нибудь посидеть и вспомнить прошлое»... Так что какие бы облачка ни набегали порой на их семейную жизнь, все же «они наслаждались друг другом» и были счастливы...

...В тот год случились лютые даже для России морозы, и Катя несколько дней провела дома – в московских школах уроки были отменены. Невесело ей было. Да и обстановка на работе стала тяжелая – чем-то не угодил начальству директор их лицея Бриаксис, и на него нахлынули разные проверки и инспекции. Поговаривали о закрытии лицея и увольнении всех преподавателей.

Она пыталась поговорить об этом с Мотей, но он слушал ее рассеянно и будто вовсе не замечал, что творилось вокруг – дома было тепло, а Мотя был погружен в какую-то непонятную работу.

И вот однажды ей не спалось. Уже под утро, почти на рассвете, она тихонько пришла в комнату Моти. А он, как частенько бывало, еще работал. Катя молча села у него за спиной.

Мотя оторвал взгляд от монитора и посмотрел в окно. Ночное московское небо было почти ясным – редкие облака вовсе не скрывали величественности бездонной глубины, а сами казались небесными объектами, столь же далекими и вечными, как и крупные зимние звезды. Ему в лицо смотрела бородатая голова Саггитариуса, в точности соответствующая его изображению у Гевелия, а вот лук и стрела скрывались небольшим облаком.

За спиной послышался ласковый скулеж и столь же ласковая скороговорка Кати:

– Эх, ты, бяка-соб-бака!.. Песий морд усатый-бородатый!.. Да-а!.. Вот такой – бородастый и рыкастый, когда гулять хочешь, а Мотя от компьютера оторваться не может... Ой! Хватит!.. Да не лижись ты! Все лицо обслюнявил!.. Ну, все, перестань! И убери когти – халат порвешь! Хватит, я сказала... А то и вправду рассержусь!

Мотя обернулся. На кровати, свесив ноги на пол, сидела Катя, а Камо валялся на прикроватном коврике и пытался лизнуть ей пятку, одновременно раскрывая пузо, которое нужно было чесать другой ногой. Катя решительно оттолкнула льнущего к ней Камо и сказала, обращаясь к Моте:

– А ведь и вправду, подумай...

Тут она перевела взгляд на Камо и нарочито строго сказала:

– А ты не слушай, не для тебя я сейчас говорю!

И, снова обращаясь к Моте, продолжила:

– Вот живет он с нами только несколько лет, а кажется, что знала и любила его всю жизнь. А ведь как я в детстве боялась собак! Но теперь все они сливаются в одну милую, любимую и преданную морду, которая своими клыками, глазами, ушами и усами не только не страшна, но вызывает какую-то невыразимую нежность и страх... Страх от возможной потери сама не знаю чего.

Катя взглянула на Камо и лукаво добавила:

Но ты ведь не Лайка, а зонд Стерна – не Второй спутник, да и тебя никто не пустит в Америку. Так что и не мечтай полететь к Плутону!

Камо только вздохнул с сожалением, а Мотя посмотрел на Катю с той нежностью, которая вдруг иногда как будто беспричинно захлестывала его и которую нельзя было выразить словами – они мгновенно обесцвечивали чувство... Он дождался, пока эмоции успокоились, и сказал нарочито медленно и чуть равнодушно:

– Я вот тут нашел на одном сайте историю... Это в дневнике Живого Журнала – очень личное, но почему-то выставлено на всеобщее обозрение. И, мне думается, происходит от того же фрактального гена, что и наш с тобой. Вот послушай.

Мотя надел очки и начал читать с экрана: «Это только кажется, что ты есть тот, кто в детстве боялся собак и мечтал о возможности в любой момент залезть в банку с вареньем... Тот мальчишка, который впервые поцеловал тебя в полутемном подъезде, и та девчонка, которая ждала этого поцелуя несколько лет, остались там и тогда, где и когда батон стоил 13 копеек, в соседнем подъезде жила злющая овчарка, в стране не было секса, а партия учила, что газы при нагревании расширяются... Здесь и сейчас мы оба совершенно другие, и абсолютно непонятно, почему вообще существует это понятие «мы»... Давно развеялись по миру все атомы тех губ, которые тогда подарили «нам» это незабываемое ощущение первой близости, давно варенье стоит на полке в кладовой годами, ожидая, что кто-нибудь польстится на его чудесный вкус, а «мы» все так же смотрим друг другу в глаза и понимаем – хотя мир вокруг совсем не тот, в который мы вошли, и «пустота» пришедшего в него сознания поглотила массу информации, называемой «жизненным опытом», но осталась она все той же пустотой и все также взгляд в глаза мгновенно говорит нам друг о друге больше, чем любые «дозволенные речи»... Так кто же «мы» и что «вокруг»?..»

Мотя замолчал и посмотрел на Катю.

Катя выслушала этот монолог в задумчивой рассеянности – она знала, что Мотя иногда склонен к красивым, но непонятным высказываниям. Она даже гордилась тем, что подобные монологи были обращены именно к ней (многие ли женщины слышали такое не с телеэкрана и динамиков аудиокниг, а от своих мужей?), но давно к этому привыкла и, не пытаясь понять Митины слова логически, Катя воспринимала их как музыку, улавливая эмоциональную мелодию столь же легко, как легко угадывала смысл музыки Вивальди или Свиридова.

Поскольку Катя молчала, Мотя снова обратился к экрану и через минуту сказал:

– А вот и для тебя, Камо, подарок! Только вряд ли ты его скоро получишь – нет у тебя в ветеринарном паспорте украинской визы, а без нее тебя в Киев не впустят!

Камо с недоумением посмотрел на Мотю – что это за причуды?

Но Мотя прочитал: «Национальный банк Украины... вводит в обращение с 4 января 2006 года памятную монету «Год Собаки» номиналом 5 гривен, посвященную году Собаки, одного из животных восточного календаря, который основан на 12-летнем цикле Юпитера». И монетка-то не простая! Вот, смотри: «Монета изготовлена из серебра 925 пробы, ее масса – 15,55 грамма, диаметр – 33,0 миллиметра, тираж – 12 тысяч штук».

Мотя посмотрел на Камо оценивающе, прочитал: «На реверсе монеты изображена собака в окружении стилизованного растительного орнамента» и провозгласил:

– Ну, прямо вылитый твой портрет на вилле Доркона!

Катя улыбнулась и почесала Камо за ухом:

– А что, Камо, и вправду – не сбегать ли тебе в Киев да не притащить ли оттуда килограмма полтора этой «мелочи»? Глядишь, и обеспечишь нам с Мотей спокойную старость... Только я тебя не пущу – не верю я в украинскую халяву. Так же как и в русскую, и в еврейскую, и в американскую... За одну такую монетку сдерут там с тебя три шкуры, а мне что останется? Что я тогда чесать и гладить вот так буду?..

Камо с удовольствием подставлял бока под ласковые Катины руки.

Но Катя, потрепав его по голове, сказала:

– Хватит, хватит, ненасытный пес... Все, иди спать...

Камо, немного еще поелозив на спине, понял, что чесание и игра и вправду закончились, тихонько прошел в свой угол и лег на подстилку, положив на подушку голову и подсунув под нее передние лапы, полностью повторив позу «младенца в утробе».

И Катя встала, потянулась, и сказала, отвечая Моте на его монолог:

– Ну, это все-таки философия, а в реальной жизни гораздо важнее понимать не то, «что есть мы и что есть мир», а что и как нужно сделать сегодня, чтобы завтра этот мир не подсунул нам болезненное одиночество в нищей старости, когда ждешь только одного... В «серебряном веке» русской поэзии жила такая поэтесса, Черубина де Габриак. Она это чувствовала тонко:

Он подошел к постели

И улыбнулся: «Ну, что ж,

У нас зацвели асфодели,

А ты все еще здесь живешь?

Когда ж соберешься в гости

Надолго к нам?..»

И флейту свою из кости

К моим приложил губам.

Губы мои побледнели

С этого самого дня.

Только бы там асфодели

Не отцвели без меня!

Она не стала объяснять что-то подробнее – видела, что Мотя «витает в облаках» и все равно не поймет ее. А потому просто добавила:

– И последнее разумное сегодняшнее мое действие будет простым и ясным – я иду спать. И ты не засиживайся – Камо утром не даст тебе поваляться в постели, а высыпаться «здесь и сейчас» у нас должны все – иначе кто завтра с энтузиазмом сходит в магазин за картошкой и вымоет после обеда посуду?..

Конечно, последний вопрос был сугубо риторическим, поскольку никакого энтузиазма проявлять было вовсе не нужно – мешок с картошкой стоял в лоджии, а нажать кнопку посудомоечной машины Моте не составляло труда даже тогда, когда он, увлеченный очередной своей работой, путал банки с солью и сахарным песком, заваривая себе очередную чашку кофе.

Другое дело, что на завтра был назначен старт зонда, и нужно было быть свежим в то время, когда обычно у Моти наступал первый пик сонливости – около девяти часов вечера. Его личная кривая тяги ко сну в соответствии с распределением Менделя имела три пика – в девять вечера, в три часа ночи (абсолютный максимум) и в девять утра, когда его, как правило, начинал теребить Камо, жаждавший глотнуть свежего воздуха.

Так бывало обычно. Но, конечно, 19 января 2006 года, когда с мыса Канаверал со стартового комплекса номер 41 космического центра имени Кеннеди в 22 часа по московскому времени, после нескольких нервирующих задержек, все-таки успешно стартовал зонд «Новые Горизонты» к Плутону, Мотя не выглядел «сонной мухой».

Он следил за стартом по трансляции в Интернете. В Калифорнии было ясно и солнечно, и только небольшие облачка оживляли голубизну неба. Но это «оживление» стоило ожидавшим старта нескольких томительных минут – запуск должен был происходить при двухкилометровой прямой видимости взлетающей ракеты, так что пришлось дождаться настоящего голубого окна прямо над головой.

И когда, наконец, 60-метровая ракета Атлас-V при нарастающем рокоте двигателей, выбросив горизонтальные облака дыма, оторвалась от Земли, Камо восторженно взвизгнул, а Мотя и сам невольно приподнялся, как бы пытаясь ей помочь.

Разумеется, никакой помощи ей не было нужно. Она была способна доставить на орбиту 20 тонн, а зонд был в 40 раз легче. И вся ее мощь была направлена на небывалый разгон этого зонда.

И разгон начался – ракета «встала» на все удлиняющийся шлейф дыма, выбрасываемого пятью твердотопливными «бустерами», помогавшими на первых порах четырем российским РД-180. Все вместе они и построили за сто секунд работы шлейфовую колонну, пробившую облака. Потом, красиво освободившись от «сделавших свое дело» бустеров – их отход от корпуса ракеты для зрителей выглядел как фантастическая мультипликация, нарисовавшая на экране неба прощальный цветок, – ракета превратилась в яркую звезду и растворилась в голубизне калифорнийского неба...

И через три минуты ракета была на высоте 80 километров. Ее скорость равнялась уже 3 километрам в секунду! В этот момент перегрузка достигла пятикратной величины, и каждый «лишний» килограмм «съедал» мощность двигателей и замедлял рост скорости. Для облегчения конструкции в начале четвертой минуты полета был сброшен головной обтекатель, поскольку основная толща атмосферы была уже позади.

Через 4 минуты 38 секунд с облегчением выдохнули представители НПО «Энергомаш», присутствовавшие на старте – отделилась первая ступень с блестяще отработавшими российскими двигателями, которые разогнали аппарат до скорости более чем 5 километров в секунду!

Но самым эмоциональным впечатлением от старта стала для Моти вовсе не техническая грандиозность события, не завораживающая красота зрелища, а тот тон, которым его комментировали. Это был не надрывный тон спортивного комментатора с финала чемпионата мира по футболу, а просто спокойный, абсолютно будничный тон диктора, сообщающего прогноз погоды на завтра. Оказалось, что такой контраст тона и смысла и был самым изящным украшением происходящего.

О дальнейших событиях, которые, естественно, не могли быть увиденными ни телекамерами, ни тем более «воочию», Мотя узнал из репортажа научного обозревателя Радио «Свобода» Александра Сергеева.

«Далее в работу включилась вторая ступень – разгонный блок RL10 («Центавр»). За 5,5 минут скорость была доведена до 8 км/с, и аппарат вышел на низкую околоземную, так называемую «парковочную», орбиту. После 20 минут ожидания на ней аппарат достиг нужной точки, и двигатели блока «Центавр» включились вновь, отработав 9,5 минут. Вслед за этим вторая ступень отделилась, и прошла команда на зажигание третьей ступени STAR 48В – пакета из 48 твердотопливных двигателей. Их работа продолжалась всего 1,5 минуты и завершилась выведением аппарата на траекторию полета к Юпитеру».

Но все это Мотя узнал потом. А в тот вечер они с Катей открыли бутылку вина, и Мотя (так и не рассказавший до сих пор Кате своего открытия «гена их судьбы» в «Дафнисе и Хлое») произнес тост за успешный старт. И за то, чтобы в ближайшие девять лет ничего не случилось с детищем Стерна и он достиг бы успеха, и, неожиданно для Кати, закончил так:

– А нам за себя волноваться не нужно, поскольку что бы ни сделал Бриаксис, вождь метимнейский (а ныне начальник в лицее), Пан нас в обиду не даст!

Катя удивленно посмотрела на Мотю и хотела что-то спросить, но он не дал ей и слова произнести и добавил:

– Это из Лонга. А то, что Бриаксис – это второе совпадение вслед за Дорконом, я узнал только после твоего рассказа.

И, обняв Катю, шепнул, что будет любить, пока она его любит...

Никто не знает, что у них произошло дальше, разве только Юпитер, заглядывавший в окошко на рассвете с юго-восточной части горизонта из созвездия Стрельца... Или Плутон, соседствующий в это время на небе с Юпитером.

Но это вряд ли! Юпитер выходит на небосклон не для того, чтобы обращать внимание на смертных. Он предпочитает, чтобы они любовались его блеском, а Плутон в это время не по окнам смотрел, а разглядывал земного гонца – зонд Стерна, который, подобно Титиру («бросился мальчик бежать, как лань молодая») уже пересекал орбиту Луны.

Единственный, кто мог проявить внимание к Кате и Моте, был еще один сегодняшний гость Саггитариуса – Харон. Онто как раз, восходя на небосвод вместе с Плутоном, привык разглядывать тех, кто пока еще находился в Ойкумене, на «живом» берегу Стикса, но, кто, долго ли, коротко ли придется этого ждать, а принесет свой обол или лепту в его, Харона, бездонный сундук...

И вспомнился ему один из тех, кто совсем недавно переступил борт его лодки «в тепличном, асфоделевом раю, у Стикса, ойкумены на краю» эзотерический гений XX века, Даниил Андреев. О многом успели они побеседовать, пока неспешно греб Харон. И его стихи он вспомнил, те строки, которые как нельзя лучше соответствовали этому предрассветному мигу:

Светает... Свежеет... И рокот трамвайный

Уже долетел с голубых площадей.

Усни, – я мечтаю над нашею тайной —

Прекрасною тайной цветов и детей.

И кажется: никнет бесшумная хвоя, —

Листва ли коснулась ресниц на весу?

Быть может, блаженные Дафнис и Хлоя

Дремали вот так в первозданном лесу.

Но не стал Харон отвлекать Плутона своим наблюдением – внимание к зонду Стерна сейчас было важнее. Ведь был он не просто гонцом, но судьбоносным посланником!

Послесловие. Из материалов Научной конференции в Иерусалиме

Агела Вануну

Доклад «Исследование системы Плутона как генетической реплики романа Лонга «Дафнис и Хлоя»».

Май 2043 года. Еврейский Университет в Иерусалиме. Архив А. Эйнштейна.

Научная конференция по теме «Эверетгическая астрология как инструмент мысленного эксперимента (к 100-летию письма Эйнштейна к Эверетту)».

Впечатляющие успехи, достигнутые в последние годы в изучении системы Плутона как с помощью новейших телескопических систем, так и космическими аппаратами серии «Новые Горизонты», позволили существенно продвинуться в понимании истории и эволюции Солнечной системы. Это, в свою очередь, открыло перспективы поиска новых объектов планетарного типа, в частности тех, орбиты которых лежат в плоскостях, перпендикулярных плоскости эклиптики.

Напомню вкратце историю и современное состояние вопроса. Сам Плутон был открыт К. Томбо в 1930 году. В 1978 году Дж. Кристи и Р. Харрингтон обнаружили самый большой его спутник Харон. В 2005 году А. Стерн, Г. Ф. Вивер и М. Ф. Бьюи открыли еще два спутника, теперь известные как Дафнис и Хлоя. Многие из здесь присутствующих еще помнят ту жаркую дискуссию, которую пережил Международный астрономический союз по поводу их названия. Никта и Гидра – альтернативный вариант названий – едва не победил потому, что первые буквы этих имен совпадают с первыми буквами названия запущенного в 2006 году аппарата «Новые Горизонты-1». И победил бы наверняка, если бы летом 2006 года можно было предвидеть, что в 2015 году этот аппарат обнаружит еще 192 (!) гораздо более мелких (от 10-метровых ледяных глыб до тел диаметром 20–25 километров) спутников с весьма причудливыми характеристиками орбит. Они имеют самые различные наклонения к плоскости эклиптики, вплоть до перпендикулярных, а тридцать семь из них даже двигаются попятно. Кроме того, с помощью разработанного американскими студентами прибора SDC, установленного на этом аппарате, было открыто два каменно-пылевых кольца вокруг центра масс Плутона и Харона, одно из которых (малое внутреннее) лежит в плоскости эклиптики, а другое (большое внешнее) почти перпендикулярно ему.

Обнаружение этого кольца позволило предположить, что и в «Большой Солнечной системе» может быть что-то подобное, а, значит, есть шанс найти в этой плоскости и крупные планетоподобные тела, которые, подобно спутникам Сатурна Прометею и Пандоре, являются «пастухами» этих колец.

Полученные результаты потребовали более детальных наблюдений и в 2018 году к Плутону были направлены два новых аппарата. Точнее, один, но состоящий из двух частей – второй аппарат был состыкован с основным и отделялся от него за неделю до начала активной работы. В это время и в перигелии-то весьма незначительная атмосфера Плутона практически полностью вымерзла. Это позволило спланировать весьма сложный и тонкий маневр очень тесного (порядка 10 километров) сближения аппарата с Плутоном и с Хароном (до 2 километров) для того, чтобы в их гравитационных полях погасить скорость и стать долговременным спутником.

На аппарате была установлена новейшая система связи, использующая оптический лазер. Впервые она была испытана еще в начале века, в 2005 году, когда оптический лазерный сигнал был получен с расстояния 24 миллиона километров. Вот что сообщалось тогда о причинах этого эксперимента. «Обычно связь с космическими аппаратами поддерживается в микроволновом диапазоне радиоволн, но их недостаток заключается в невозможности формирования достаточно узконаправленного излучения. Вследствие этого энергия радиоволн при-распространении теряется, и уменьшается пропускная способность канала связи». Эксперимент прошел успешно, и после того, как была разработана система приема сверхслабого оптического сигнала с помощью гигантских пленочных зеркал на околоземных орбитах, систему стали использовать и для дальней связи в тех случаях, когда нужно было быстро принять большой объем информации.

В данном случае это было необходимо для точного измерения параметров орбит многочисленного семейства спутников Плутона, поскольку по результатам «Нью Горизонта-1», исследовавшего систему с пролетной траектории, точных данных получить не удалось, а особенности орбит спутников были чрезвычайно интересны – предварительные расчеты показали, что вся система находится в гравитационно-неустойчивом состоянии. И в данном случае оказывается важным влияние даже космологического расширения! Основной эффект влияния космологической постоянной на эволюцию орбит в первом приближении пропорционален космологической постоянной. Эффект значителен для маломассивных систем на широких орбитах, а уж солнечные орбиты ничтожных по массе спутников Плутона куда как широки!

Второй аппарат являлся служебным модулем – фактически, это был очень мощный компьютер, который выполнял на месте навигационные расчеты и позволял выполнить маневры с заданной точностью, ведь управлять с Земли на таких расстояниях (многочасовая задержка управляющего сигнала) просто невозможно.

На главном аппарате были и тормозные двигатели, мощности которых было все-таки не достаточно, чтобы погасить остаточную скорость без гравитационного маневра, хотя для ее снижения и был выбран длинный путь в семнадцать лет («Нью Горизонт-1» с помощью Юпитера добрался за девять). Медленнее лететь было просто невозможно главным образом потому, что за столь долгое время значительно снижается надежность всех систем аппарата, да и изотопный источник энергии заметно теряет в мощности.

В 2035 году «Нью-Горизонт-2» с помощью «наводчика» «Камо» (его называли еще «Dog brains» – «Собачьи мозги», в честь Камо – первой разумной собаки, которая «хорошо соображала, но не умела говорить», а космический аппарат «Камо» не передавал на Землю никакой информации) блестяще справился с поставленной задачей. Он стал первым искусственным спутником Плутона-Харона и за полтора года своей работы передал совершенно уникальную информацию об орбитах всех спутников.

И вот тут и обнаружилось, что не только сама эта система уникальна, но уникальным по своему влиянию на ее эволюцию оказался первый визит в это семейство небесных тел аппарата «Нью Горизонт-1».

В результате детальных расчетов выяснилось, что в 2015 году, когда к системе приближался «Нью Горизонт-1» (а это был аппарат массой всего 478 килограммов!) она находилась в критическом состоянии и была близка к непредсказуемому распаду и разлету всего этого семейства тел по различным направлениям.

Но это критическое состояние включает в себя и один чрезвычайно редкий вариант исхода. В этом случае происходит такая перестройка структуры, что все тела попадают в своего рода «гравитационные ловушки». Это области пространства, аналогичные точкам либрации в задаче трех тел, то есть точки, где совместное действие всех тяготеющих центров уравновешивает усилия друг друга и тело, попавшее в такую точку, оказывается на стабильной орбите.

Возникновение таких точек возможно, если только распределение скоростей подчиняется закону Менделя. А этот закон здесь работал, поскольку каменно-пылевые кольца обладали «памятью» – их структура зависела от предшествующих влияний, т. е. от их истории!

В системе Плутона возникла уникальная возможность возникновения «эффекта костяшек домино» – все тела находились в таком положении, что при достаточно сильном толчке одного из них начиналась лавинообразная перестройка всей системы.

И такое событие произошло! Когда за 5 месяцев до прибытия «Нью Горизонт-1» «проснулся» и было проведено тестовое включение бортового телескопа LORRI, он передал на Землю не черную картинку с яркой точкой-Солнцем посередине, как предполагалось по программе испытания, а удивительный пейзаж неизвестного небесного тела – ледяной глыбы около 10 метров в диаметре! Позже она была названа Антинемезидой из-за своей судьбоносной роли в судьбе системы Плутона.

Оказалось, что аппарат находится всего в нескольких десятках метров (!) от этого неизвестно откуда взявшегося космического скитальца и продолжает сближаться с ним на очень маленькой, почти «причальной», скорости.

Точные параметры сближения, которое длилось около недели, установить не удалось – аппаратура зонда не была рассчитана на измерения столь малых расстояний.

С первого взгляда ничего страшного не произошло, масса глыбы была столь мала, что и ее траектория, и траектория зонда, изменились незначительно. Но даже столь малое возмущение орбиты ледяной глыбы массой около 500 тонн на расстоянии около 150 миллионов километров от Плутона направило ее к Дафнису – одному из далеких его спутников таким образом, что сработал «эффект домино»! И пошла перестройка всех орбит системы Плутона...

Но, конечно, этот эффект в космических масштабах дает видимый результат гораздо медленнее, чем в рекламе пива, где «костяшками» являются пробки от бутылок. И только к моменту прибытия «Нью Горизонта-2» система уже почти пришла к новой стабильной конфигурации.

Эта историческая справка была нужна мне для того, чтобы проиллюстрировать один из самых впечатляющих успехов эвереттической астрологии, который был достигнут моим отцом – Мордехаем Вануну.

Это особенно приятно сделать здесь, на конференции, посвященной 100-летнему юбилею события, которое в момент своего осуществления тоже казалось столь же малозначимым, как и малозначимым сначала считалось изменение траектории Антинемезиды при ее встрече с «Нью Горизонтом-1». Ведь Эйнштейн, поощряя юного Эверетта к научным изысканиям, совершенно не предполагал, к каким тектоническим подвижкам в физике и теории познания это приведет через несколько десятков лет.

Мой отец сотрудничал с Аланом Стерном при подготовке проекта «Нью Горизонт-1». Он открыл тождество фрактального информационного гена романа Лонга «Дафнис и Хлоя» и гравитационной структуры системы Плутона. Известно, что благодаря этому состоялось открытие Дафниса и Хлои в 2005 году.

Разумеется, пример с открытием двух новых спутников Плутона – только очень яркая иллюстрация явления фрактального подобия. Часто это явление, будучи вплетено в какие-то сами по себе целостные информационно-эмоциональные блоки, просто не замечается. Например, отец говорил мне, что он нашел стихотворение болгарского поэта Кирила Кадийски, которое еще вспомнят, когда на Плутоне будет создана исследовательская станция. Оно, по его мнению, является именно генетически обусловленным прозрением поэта картины будущей реальности на Плутоне:

В холодной темноте диск солнца тонет голо,

как будто бы его сковал невидимый циклоп и кинул

в воду, бац! – и солнца нет.

И где теперь найдешь такого дискобола,

который бы решился вновь его швырнуть

в бесчисленность планет.

У-у! – рыдает корабельная сирена. Ни сестры, ни брата,

ни человека здесь, ни зверя, ни цветка-листка.

И, уши заложив холодным воском мокрого заката,

прибившись к буре, стонет башня маяка.

Нет, мы, увы, не в мире Дафнисов и Хлой...

И мол шипит, не размыкая уст,

вгрызаясь в острый сумрачный прибой.

Если учесть, что «вода» на Плутоне – это смесь жидких метана, окиси углерода и азота, а существовать она может только в периоды его приближения к перигелию, да и то при особо благоприятных для этого условиях, понятно, что зримо увидеть нарисованную поэтом картину удастся весьма не скоро. Но отец верил – ее все-таки увидят и, может быть, вспомнят тогда это стихотворение...

Теперь я доложу о той части работы отца по системе Плутона, которая, по независящим от него причинам, не стала известна своевременно.

Я не хочу подробно разбирать эти причины. Да и не наступило еще время для некоторых подробностей. Напомню только собравшимся одну притчу Менахема Мендела Шнеерсона. Когда-то к марокканскому султану подвели человека и сказали: «Ваше величество, это обычный еврей, пастух по имени Мордехай. Он говорит, что может сделать чудо». И Мордехай сотворил чудо: за пять минут заставил уйти в позорную отставку двух подлецов – визиря и имама. Так вот. Моего отца к тогдашнему российскому султану никто не приводил. Да мой отец и не рвался в герои. Он делал то, что мог – читал и думал. Даже если и не имел надежды быть услышанным. И вот один из результатов этой работы.

Заметка под названием «Третье совпадение» не была предназначена для печати и потому не является законченным научным трудом. Скорее, это некие рабочие дневниковые записи. Файл с таким названием я нашла на одном из дисков в архиве отца, и текст оглашается здесь впервые.

«А вот и третье совпадение! Вдумаемся в этот абзац: «...Здесь собиралось много зимующих птиц, ведь пищи им зимой не хватало; много тут было черных и серых дроздов, были дикие голуби, были скворцы и разные прочие птицы, что ягоды плюща любят клевать». Все эти перелетные птицы в физической реплике фрактального кода не что иное, как многочисленные мелкие и подвижные тела пояса Койпера, случайно собравшиеся в одном месте. Событие очень редкое, так же как редка холодная снежная зима в Греции.

И вслед за этим происходит цепь еще более редких событий, которые, как поставленные на ребро костяшки домино, от маленького толчка, цепляя друг друга, меняют всю конфигурацию системы.

Стремясь повидать Хлою, к месту сбора птиц для охоты приходит Дафнис. Охота проходит удачно (с точки зрения реплики – много мелких тел оказываются в гравитационных ловушках спутника Плутона Дафниса). Но Дафнис так и не решается приблизиться к Хлое (не «складывается» игра гравитационных потенциалов).

Но тут происходит почти чудо: «...одна из собак сторожевых, улучивши минутку, схватила мяса кусок и бросилась к двери бежать. Рассердился Дриас (это была как раз его доля); схвативши палку, он сам, словно пес, погнался за нею. И, за нею гоняясь, он у плюща оказался и видит, что Дафнис, на плечи себе добычу взвалив, подумывает, как бы поскорее исчезнуть».

Вот это и есть ключ ко всему! Вот здесь и «зарыта собака» всей интриги. Но что соответствует этой «собаке» в действительности, какое малое тело может неожиданно оказаться в системе Плутона и произвести «эффект костяшек домино» – я не знаю и предсказать не решусь. Хотя убежден – надо бы пораньше «разбудить» «Нью Горизонт». Не упустить бы момент... Ведь если действовать «несвоевременно», то, как мне кажется (у меня «есть такое мнение»), можно и «отстать навсегда»...

Ну, естественно, дальше Лонг описывает удивление, объятия и приглашение зайти «обогреться». Если бы не собака – ушел бы Дафнис и вся история пошла бы по-другому. А в реплицируемой системе это должно соответствовать тому, что в момент бифуркации здесь появляется быстрое малое тело («собака»), которое и провоцирует встречу «нагруженного дарами охоты» Дафниса и всей многочисленной семьи Хлои. Система стабилизируется и укрупняется!

И, наконец, величественный финал: «Одобрил Мегакл его [Дионисофана-Плутона] речи, послал за женой своей Родой и прижал к груди Хлою. Ночевать они остались здесь – Дафнис поклялся, что теперь уж ни с кем не отпустит он Хлою, даже с родным ее отцом». Так выглядит в описании Лонга гравитационно-устойчивая система Плутон-Харон-Дафнис-Хлоя со всеми их гостями и домочадцами».